Work Text:
Это была пятница. Тягучая, серая пятница, которая не хотела заканчиваться. После занятий Уильям — высокий девятиклассник в черной футболке поверх красного лонгслива, в светлых подвёрнутых джинсах, затянутых ремнем с золотой пряжкой, и высокие коричневых сапогах — стоял у знакомых каменных ворот Кадика. Он словно врос в асфальт, как часть этого старого здания. Сумка с тетрадями висела на плече, но он ее не чувствовал. Он ждал Юми Ишияму.
Ветер теребил его черные волосы, бросал в глаза, но Уильям не замечал этого. Не замечал холода, что залезал за шиворот, не слышал городского шума. Взгляд был прикован к двери школы. Черной прямоугольной пасти, из которой вот-вот должна была появиться ОНА. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим пульсом в висках. Он то и дело сглатывал вязкую слюну, пытаясь унять противную дрожь в пальцах. Ладонь, сжимающая ремень сумки, неприятно вспотела. «Только бы не запнуться, только бы не ляпнуть глупость», — пульсировала в мозгу лихорадочная мысль. Он специально пришёл на десять минут раньше, чтобы не заставлять её ждать, но теперь эти минуты, словно резина, растянулись в часы, наполненные липким, тошнотворным ожиданием.
И вот, идёт.
В его глазах она возникла не из толпы, а проявилась из серого марева, как призрак. Словно ворон среди гор мусора. Чёрные волосы, стриженные под каре, короткая водолазка, обтягивающая фигуру, чёрные брюки на низкой посадке и сапоги. Её прекрасное азиатское личико, и глаза — темнее любой тени, бездонные колодцы, в которые он мечтал упасть. Она видит его, слабо машет рукой — жест, полный ленивой грации, — затем этой же рукой поправляет волосы. От этого простого, будничного движения у Уильяма перехватило дыхание. Мир вокруг сжался до точки, где существовала только она. Она была не просто красивой — она была какой-то нереальной, галлюцинацией, сошедшей со страниц глянцевого журнала, который он как-то украдкой листал в магазине, чувствуя себя вором.
— Что-то хотел, Уильям? — девушка становится рядом. Чуть ниже его ростом, она смотрит снизу вверх. В её взгляде сквозило лёгкое, почти скучающее любопытство, но для него это был выстрел в упор, разрывающий грудную клетку.
— Эм, слушай... Юми, ты занята завтра? — он инстинктивно прижался спиной к холодному шершавому кирпичу, невольно скрещивая руки на груди и сжимая их до хруста в пальцах. Слова вылетали с трудом, голос сел и противно скрипел. Он изо всех сил старался выглядеть спокойным, взрослым, уверенным, но внутри всё тряслось крупной дрожью, словно в лихорадке.
— Нет, а что? — девушка рассеянно осмотрелась по сторонам, будто ища взглядом кого-то более интересного.
— Пойдешь со мной на свидание?
Юми замолчала. В образовавшейся тишине Уильям слышал, как шумит кровь в ушах. Она стояла в раздумьях, зависнув на протянутой паузе «аа...». Сегодня, ещё за обедом, она поругалась с Ульрихом — очередная внутренняя перепалка, которые уже так наскучили. Да и Уильям зовёт её уже не первый раз, топчется вокруг, как преданный пёс. К тому же, свидание — это же просто встреча, правда? Не согласие на любовь или интрижку. Да и Ульриха это на место поставит, заставит понервничать...
— А знаешь... а давай. Завтра вечером? Зайдешь за мной после семи? — она развернулась, уходя, сделала шаг, но на прощание обернулась и послала ему лёгкий воздушный поцелуй. Для неё это просто игра, просто жест. Для него — божественный дар.
Уильям оцепенел. Воздух будто стал густым, как смола, и его стало трудно вдыхать. «Она согласилась. Согласилась!» — вопил, срываясь, внутренний голос. Горячая волна стыда и восторга прилила к щекам, и он опустил голову, пряча детскую, почти глупую, счастливую улыбку. Надо было ответить что-то уверенное, взрослое, непринужденное.
— Ага, окей, — выпалил парень с наигранной уверенностью, не глядя в спину удаляющейся фигуре, зашагал в сторону общежития, не оглядываясь назад.
Он шёл быстрым шагом, почти бежал, но старался держать спину ровно, пока не свернул за угол и не скрылся из вида. Только тогда Уильям позволил себе выдохнуть. Он остановился, упершись ладонями в колени, и несколько раз глубоко вздохнул. Сердце громко колотилось, норовя выпрыгнуть.
До общежития он долетел за пару минут, хотя обычно топал все десять. Пролетел по коридору, на автомате кивнул соседям и взбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Толкнув дверь своей комнаты, он ввалился внутрь, бросил сумку прямо на пол и рухнул на кровать лицом в подушку.
— Чёрт, — прошептал он в темноту синтетической наволочки, чувствуя, как губы сами расползаются в дурацкой, неуправляемой улыбке. — Чёрт, чёрт, чёрт...
Она согласилась. Юми Ишияма, девочка, на которую он пялился всё время с первого дня в академии, которую провожал взглядом в столовой, на физру, с уроков — согласилась пойти с ним на свидание.
Наступила тишина. Только гул в ушах и собственное тяжелое, сбитое дыхание.
Уильям перевернулся на спину и уставился на побеленный потолок с мелкими трещинами. Улыбка медленно сползла с лица. Её сменило странное выражение: смесь наркотического восторга и животного ужаса.
— Она согласилась, — сказал он вслух пустой комнате. Голос прозвучал глухо, как из могилы. — Твою ж... она реально согласилась.
И тут его накрыло.
Паника пришла не резко, а подкралась, как ледяная вода, неумолимо заполняющая стакан. Сначала — мелкая противная дрожь в пальцах. Потом — удушливый ком в горле. Потом — мысли, которые понеслись вскачь, спотыкаясь, падая и обгоняя друг друга в истерическом забеге.
Он резко сел на кровати, запустил пятерню в волосы, с силой сжал их, надеясь, что боль остановит панику.
— Так. Стоп. Свидание. Завтра. Вечером. Семь часов, — он забормотал вслух, как заклинание, как молитву. — Что я несу? Куда мы пойдём? Я не спросил, куда мы пойдём!
Уильям вскочил и начал ходить по комнате — три шага туда, три обратно, от двери до окна, как зверь в клетке.
— Цветы? А какие? Девчонкам нравятся розы... значит, розы. Меньше шанса ошибиться, — он кивнул сам себе, словно убеждая себя в правильности приговора, достал из сумки остатки стипендии и карманных. Ну, может, на небольшой букет и хватит, если взять у водилы с лотка подешевле.
«А куда позвать-то?.. В кино? Не, молча торчать рядом с ней два часа, чувствуя её локоть — это пытка. Погулять по городу? А вдруг этот индюк Ульрих увидит? Хотя, плевать? Ладно, плевать. Погулять так погулять».
Он снова заметался. Часы показывали половину десятого. Поздний вечер. За окном — непроглядная темень, фонари светят болезненно-жёлтым, галогенным светом, вырывая из тьмы куски асфальта. Уильям подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу, всматриваясь в улицу. Внизу, под фонарём, мелькнули три фигуры. Он пригляделся. Ульрих, Одд, Аэлита... И ещё один, в очках, кажется, Джереми. Они шли быстро, почти бежали, целеустремленно, в сторону промзоны. Куда это они на ночь глядя? И где Юми? Сердце тревожно и глухо ёкнуло в груди. Может, у них там какие-то свои дела? Но Аэлита — та странная девчонка с розовыми волосами, про которую ходили слухи, что она гений, но чокнутая. Одд — вечно весёлый балагур, но сейчас даже он выглядел пугающе серьёзным. Ульрих — напряжённый, как сжатая пружина. И этот, в очках, — сосредоточенный, будто ведёт их за собой.
Уильям проводил их взглядом, пока они не скрылись за чёрными стволами деревьев парка. Странно. Очень странно. Но ему-то какое дело? Они никогда не принимали его в свою компанию. Сколько раз он пытался подойти, заговорить, предложить помощь — они вежливо, но холодно отмахивались или просто игнорировали, глядя сквозь него. Особенно Ульрих смотрел на него как на пустое место, на мебель. Только Юми иногда улыбалась, но тоже держала дистанцию. А теперь... теперь она согласилась на свидание. Может, всё изменится? Эта мысль согревала, вытесняя тревогу.
Он отошёл от окна, снова плюхнулся на кровать. Мысли скакали. Надо написать ей, спросить, как дела? Или не надо, а то покажусь навязчивым, прилипчивым. Лучше завтра. Он представил завтрашний вечер — и на душе разлилось тягучее, обжигающее тепло.
Внезапно свет в комнате мигнул. Раз. Два. Потом погас совсем. Тишина стала абсолютной, давящей на уши. Уильям прищурился, встал, чтобы посмотреть на лампочку, как вдруг свет снова загорелся, но ярче обычного, неестественно белым, выжигающим светом. По потолку побежали странные, изломанные тени. Лампочка затрещала, замигала в конвульсиях, и на одно безумное мгновение Уильяму показалось, что он видит в её пульсирующем свете чьё-то лицо. Оно было плоским, искажённым, сотканным из света и тьмы, и смотрело прямо на него.
— Что за... — прошептал он одними губами. Голос пропал.
В комнате резко похолодало. Воздух будто выкачали, заменив его морозной, колючей пустотой. Холод был неправильным, неживым — он шёл не от окна, а изнутри стен. Уильям поёжился, обхватил себя руками, но это не помогло — холод проникал под кожу, в кости, в самое нутро. В углу, у розетки, начала сгущаться темнота. Она была гуще обычной тени, плотной, как дёготь, и она двигалась. Медленно, тягуче, словно живая, больная плоть. Она пульсировала в такт каким-то неслышимым ударам.
Уильям попятился к кровати, нащупал край, сел. Это просто усталость. Нервы. Слишком много эмоций за день. Он зажмурился изо всех сил, сжал веки, потряс головой. Когда открыл глаза, тень была уже рядом, у самой кровати. Она тянулась к нему чёрными, бесформенными щупальцами, и в их глубине мерцали злые искры, как электрические разряды в крошеве высоковольтных проводов.
— Что за..? — выдохнул он, вжимаясь в стену, вдавливаясь в неё, пытаясь стать её частью, лишь бы не касаться этого.
И в голове зазвучал голос. Не в ушах — именно в голове, в самом центре сознания, грубо процарапывая себе путь в извилинах. Его собственный голос, но искажённый, чужой, полный змеиной ласки.
«Я вижу тебя, мальчик. Я вижу... Как ты смотрел на неё. Как ты мечтал. Как тебя отвергали. Ты хочешь быть с ними? Хочешь стать своим?»
— Прочь... прочь из моей головы! — Уильям зажмурился, с силой зажал уши ладонями, но голос не ослабевал, он звучал внутри черепной коробки, отдаваясь болью в зубах.
«Я могу дать тебе силу, — шипел голос, и в нём слышался треск короткого замыкания. — Ты станешь полезным. Они примут тебя, когда ты докажешь, что ты не чужой. Иди за ними. Сейчас. Они там, где старая фабрика. Иди и помоги им».
— Я нет! Не буду! — он попытался отмахнуться, но рука словно наткнулась на невидимую преграду.
«Иди», — голос стал не приказом даже, а констатацией неизбежного.
Последним, что оставалось от независимого разума Уильяма, был удар током. Дикая, всепроникающая боль вспыхнула в каждой клетке тела. Она не обжигала снаружи — она родилась внутри, разрывая нервные окончания. Он закричал — коротко, сдавленно — и рухнул на пол. Судорога скрутила мышцы в тугой узел, выгнула спину. В глазах потемнело, но в этой темноте полыхали багровые сполохи. А когда он открыл их, он уже не был собой.
Свет горел ровно, тускло. Никакой тени, никакого холода. Только в виске пульсировала странная, ноющая боль, и в ушах стоял противный, высокий звон, как от телевизора, включенного на пустом канале.
Он встал, шатаясь. Посмотрел на свои руки — они тряслись крупной дрожью. Что это было? Галлюцинация? Приснилось? Он подошёл к розетке, возле которой виделась тень. Провёл пальцем по тёплому пластику. Ничего. Обычная розетка.
Он попытался взять телефон, чтобы написать Юми, услышать её голос, развеять наваждение, но пронзающее ощущение, заливающее глаза багровой пеленой, заставило выронить телефон, как раскалённый камень. Экран погас, хотя телефон был заряжен.
И тогда Уильям понял с ужасающей, животной ясностью — это не сон. Что-то вошло в него. Что-то из проводов, из сети, из того цифрового ада, о котором он ничего не знал. Оно было внутри. Оно шевелилось в мозгу, скользкое и холодное, обвивало позвоночник, пульсировало в каждой клетке.
— Нет... — прошептал он, но голос прозвучал чужим, механическим, лишённым интонаций. Слишком... неживым.
Он хотел закричать, позвать на помощь, вырвать это из себя ногтями, но тело перестало слушаться. Оно стало чужим скафандром, в котором он был заперт. Руки сами, помимо его воли, натянули куртку. Ноги понесли к двери. Он вышел в коридор, спустился по лестнице, вышел на улицу. Всё происходило как в тумане, но туман был кроваво-алого цвета. Он знал, что идёт на фабрику. Знал, что там те пятеро. И знал, что должен им помочь... или помешать? Уничтожить? Мысли путались в липкой паутине, свои и чужие, и свои с каждой минутой слабели, тонули в багровом мареве.
Он бежал по ночным улицам, но не чувствовал ног. Ветер бил в лицо, но он не чувствовал холода. Фонари мелькали, как в безумном калейдоскопе. Впереди, в непроглядной темноте, вырос чёрный силуэт старой фабрики — обрубки труб, как пальцы мертвеца, разбитые глазницы окон, ржавые ворота, похожие на гнилые зубы капкана. Он нырнул в проход между заборами, перелез через груду битого кирпича, хрустевшего под ногами, как кости, и оказался во внутреннем дворе.
Внутри горел свет. Тусклый, синеватый, неестественный свет лился из окон подвала. Уильям скользнул к разбитому окну, бесшумно, как тень, заглянул внутрь. В огромном пустом цехе верхнего этажа, где среди мрака высился остов старого грузового лифта со скрипучими тросами, он увидел их. Компашку фриков. Они шли быстрым шагом, а Джереми без умолку говорил, жестикулируя.
— Башня активна, сигнал пришёл... Мы должны отключить атаку, быстрее. Пока он не послал очередную жертву, которая попытается открутить нам головы.
— Отключить бы быстрее, — бросил Ульрих, озираясь по сторонам. — Я чувствую, что-то не так. Слишком тихо.
Уильям хотел окликнуть их, предупредить, что он здесь, что он хочет помочь, но вместо этого его тело само, с чёткостью механизма, перемахнуло через подоконник и бесшумно ступило на бетонный, покрытый вековой пылью пол. Он двинулся к ним, крадучись, как зверь на охоте. В голове отчётливо, приказом, прозвучал голос Зены:
«Аэлита. Ключ. Взять.»
— Нет... — прошептал Уильям одними губами, но они не слушались.
Ульрих резко обернулся, услышав едва уловимый шорох за спиной. Увидел Уильяма, замершего в двух шагах в неестественно неподвижной позе, и глаза его расширились от изумления и тревоги.
— Уильям? Ты что здесь делаешь? — рявкнул он, делая шаг вперёд. — Убирайся отсюда, это опасно!
— Я... я пришёл помочь... — выдавил Уильям своим голосом, но он звучал сдавленно, сквозь вату.
— Нам не нужна помощь! — Ульрих шагнул вперёд, загораживая собой Аэлиту. — Проваливай, пока цел!
«Они снова отвергают тебя, — прошипела Зена в самом центре его сознания. — Они никогда не примут тебя. Никогда не признают своим. Ты для них пустое место, мусор. Только сила заставит их уважать тебя. Только страх».
Внутри Уильяма что-то оборвалось с противным хрустом. Обида, годами копившаяся горечь, чёрная злость на этих крутых, уверенных в себе ребят — всё это Зена мгновенно всосала в себя, усилила в десятки раз, превратила в оружие. Он зарычал — низко, утробно, нечеловечески. Глаза закатились, став белыми, как у статуи.
— Уильям? — Одд отступил на шаг, инстинктивно прикрывая собой Аэлиту. — Что с ним?
— Зена! — пронзительно крикнула Аэлита, вскакивая и вглядываясь в него светящимися глазами. — Она в нём! Она захватила его!
Уильям бросился на Ульриха. Удар был такой чудовищной силы, что шатена отбросило к стене, он глухо ударился головой о бетон и сполз по нему, оглушённый, на пол. Одд попытался заслонить Аэлиту, но Уильям, движимый нечеловеческой силой, схватил его за горло одной рукой и, даже не глядя, отшвырнул в сторону груды металлолома, как тряпичную куклу. Парень с хрипом осел среди ржавых шестерёнок.
Теперь перед ним была только Аэлита, с её светящимися в темноте розовыми волосами и испуганными, но решительными глазами.
«Взять её».
Уильям шагнул к девочке, но в этот момент в цех вбежала Юми. Она, видимо, ждала снаружи или пришла позже, но сейчас она была здесь, разгорячённая бегом. Увидев Уильяма с залитыми пеленой глазами, пораженное тело Ульриха у стены, скорчившегося Одда, она закричала:
— Уильям, нет!
Она бросилась к нему наперерез, схватила за плечо, с силой развернула к себе.
— Уильям! Это я! Юми! Очнись!
Он замер на долю секунды. В глубине чёрных глаз, в самой их бездне, мелькнуло что-то человеческое — узнавание, боль, ужас. На секунду. Но Зена снова взревела в его сознании, и он грубо, не глядя, оттолкнул Юми. Она отлетела к стене, вскрикнув от боли и неожиданности.
— Бегите! — крикнул Ульрих, с трудом поднимаясь, хватаясь за разбитую голову. — Все к лифту!
Одд, превозмогая боль, схватил Аэлиту за руку, и они рванули к старому грузовому лифту в углу цеха. Ульрих, шатаясь, заслонял их, сжимая в руке первый попавшийся обломок ржавой трубы.
Блондин с силой ударил кулаком по кнопке вызова. Старая металлическая клетка жалобно задрожала, тросы жалобно заскрипели, но лифт, словно нехотя, послушно пополз вниз, громыхая на всю шахту. Главное — держать дистанцию, главное — убежать, спрятать Аэлиту от этого монстра в очередной раз. Ребята закрыли её своими спинами, вжав розовую макушку между фигур. Юми, вырвавшись от стены, встала на пути у Уильяма, преграждая ему дорогу к лифту.
— Бегите, я его задержу! — крикнула она, голос её дрожал, но был полон решимости.
— Юми, ты точно справишься? — Ульрих на мгновение задержался, схватив её за руку.
— Справлюсь! Уводите Аэлиту!
— Некогда сопли мять! — Одд втащил друзей в лифт, дверь с лязгом закрылась, тросы натянулись, унося клетку вниз, в спасительную темноту подвала. Ульрих лишь успел выкинуть своё жалкое орудие — ржавую трубу, которая с глухим металлическим стуком покатилась по бетонному полу к ногам Юми.
Она схватила трубу, сжимая её побелевшими пальцами, и начала медленно отступать назад, вглубь цеха, уводя Уильяма от шахты лифта. Перед ней была фигура, которая с нечеловеческой силой и звериной грацией бросилась в атаку.
— Уильям, опомнись! — крикнула она, с трудом отбивая трубой его тяжёлый удар, от которого загудело всё тело. — Это я! Юми! Борись против Зены!
Рыча, он нападает снова и снова, слепо, но мощно. Юми пришлось ударить его трубой по спине, лишь бы сбить с себя, сбросить его руки, тянущиеся к её горлу. Главное — не позволить ему спуститься вниз, дать ребятам время отключить атаку. Лишь бы они успели.
Она отступает назад, всё дальше, в лабиринт пыльных цехов и полуразрушенных комнат, мимо станков, покрытых многолетним ковром пыли, грязи и ржавчины. Парень идёт по пятам, преследует, не давая уйти. Она кричит, пытается достучаться до него сквозь пелену злобы и чужой воли. Вспоминает их редкие разговоры, его робкие, заигрывающие улыбки, представляет дурацкий букет роз, который он, наверное, купит.
— Уильям, ты сильнее! Ты можешь победить её! — голос срывается на хрип. — Вспомни, как ты пригласил меня! Вспомни, как я согласилась! Завтра мы идём на свидание! Ты обещал! Ты не придёшь? Ты сорвёшь нашу встречу?
Он замирает на мгновение, как заводная игрушка, у которой кончился заряд. Хватается за голову обеими руками, с силой сдавливая виски. В чёрных глазах, в самой их глубине, начинает разгораться борьба — дикая, мучительная схватка света и тьмы.
— Юми... — выдавливает он своим голосом, искажённым, полным боли. — Беги... пожалуйста... Я не смогу... долго...
— Я не брошу тебя! — она делает шаг к нему навстречу, протягивает руку, рискуя всем.
Он пятится от неё, зажимая уши, мотая головой, пытаясь сбросить липкое, всепроникающее чужое. Они оказываются в самом сердце цеха, заставленном старыми металлическими прессами, похожими на доисторических чудовищ, и ржавыми станками. Бледный свет луны сочится сквозь грязные, разбитые окна, отбрасывая причудливые, уродливые тени, пляшущие на стенах. Юми отступает, пятясь, не замечая, что прямо за её спиной, на уровне поясницы, из корпуса старого агрегата торчит острый, как копьё, обломок ржавой металлической арматуры.
— Уильям, посмотри на меня. — Голос её звучит тихо, но твёрдо. — Я здесь. Я с тобой. Мы справимся.
Он снова замирает, и в этот момент Зена, чувствуя, что теряет контроль над добычей, вцепляется в его разум мёртвой хваткой. Она сжимает его сознание раскалёнными тисками и наносит последний, сокрушительный удар по остаткам воли. Тело Уильяма конвульсивно дёргается, и он бросается вперёд, чтобы схватить Юми, повалить, уничтожить. Она уворачивается от его рук, делает быстрый шаг назад, чтобы сохранить равновесие, и...
Один неверный шаг. Роковая оплошность в полумраке. Юми теряет опору и падает назад, всем весом приземляясь спиной на проклятый ржавый станок с торчащими резцами. Рана оказывается глубокой, страшной — удар ножом в спину, только вместо ножа — кусок грязного, зазубренного металла. Металлический штырь с противным, влажным хрустом входит в тело. Она вскрикивает — коротко, удивлённо — и начинает медленно оседать на пол.
Уильям замирает статуей. Зена всё ещё бушует внутри, приказывая добить, уничтожить, но тело не слушается. Он смотрит, как Юми падает. Время превращается в кисель. Он видит, как её глаза, тёмные, как бездна, расширяются от шока, как открывается рот в беззвучном крике. Ладонь с безумной скоростью хватает ее за плечо и роняет на пол.
Парня пронзает разрядом. Сотня колючих электрических игл впивается в мозг, вызывая дикую судорогу. Он отступает назад, мотая головой, ударяется затылком о стену и в момент потери сознания замечает лишь одно — тёмного призрака, бесформенную тень, которая отделяется от него и с тихим, довольным шипением утекает в провода, в стены, прочь.
Когда дух выходит, когда вирус покидает воспалённый мозг, тело пробирает последняя судорога. Зена уходит, оставляя его одного, в пустой, холодной комнате, с липким, горячим следом на руках.
Мальчишка очнулся быстро — рывком, как от удара. Первое, что он увидел — лежащую на полу девчонку. Он в ужасе, не в силах поверить, бросается к ней. Поскальзывается на луже, не замечая, что светлые джинсы уже пропитаны тёмной кровью, и падает рядом с ней на колени.
Он пытается закрыть рану на спине ладонями, но кровь, горячая и скользкая, хлещет сквозь пальцы, заливает руки, течёт по запястьям. Её лицо стремительно бледнеет, приобретая восковой, синеватый оттенок. Глаза полуоткрыты, но ничего не видят.
— Нет-нет-нет! — он рыдает, прижимая её безвольное тело к себе, заливая слезами её окровавленное лицо. — Боже, нет! Юми! Очнись, пожалуйста, нет!
Он трясёт её, но голова безжизненно мотается из стороны в сторону. Рука, которую он сжимает, безвольно падает, когда он отпускает её, чтобы нащупать пульс на шее. Ничего. Ни одного удара, ни одного вздоха. Тишина. Лишь его собственные всхлипы и далёкий, равнодушный шум города. Лишь тело, стремительно тяжелеющее и холоднеющее в его руках.
Слёзы заливают глаза, смешиваясь с кровью, размазываясь по щекам. Он с ужасом смотрит на свои руки — они все в красном, в её крови. Не своей, а точно её, Юми. Такой же бордовой, как те розы, которые он собирался ей купить. Вдалеке, где-то внизу, эхом разносятся крики её друзей. Они зовут её, но она уже не ответит.
Никто ещё не понимал последствий. Никто, кроме Зены, что довольно шевелилась в электрических сетях города, наблюдая за плодами своего труда.
Её тело больше не дышит. Её тело — пустой, разбитый сосуд. Уильям вскакивает, шатаясь, и бросается к выходу, игнорируя топот компании, которая вбегает в цех. Они влетают и застывают, как вкопанные, при виде открывшейся картины: Юми лежит в огромной, расползающейся луже крови, а тёмный силуэт Уильяма исчезает в чёрном провале коридора.
Ульрих падает на колени рядом с ней, трясёт её, кричит её имя, но поздно. Аэлита, с белым, как мел, лицом, смотрит на экран коммуникатора компьютера Джереми, где загорается роковое, неумолимое сообщение: «Откат времени невозможен. Зафиксирована летальность члена группы. Юми Ишияма. Статус: мертва».
Зена, уходя по проводам, довольно шевелится в бескрайней паутине сети. Она проиграла сегодняшнюю битву за башню, но выиграла войну. Она разбила их сплочённость, вбила клин, окрашенный кровью, между ними.
Уильям бежит в ночь, не разбирая дороги. Лёгкие горят, сердце готово разорваться. Он спотыкается, падает, встаёт и бежит снова. Его руки и ноги в крови. В её крови. Он подносит трясущиеся ладони к лицу, смотрит на них при свете далёкого фонаря и воет — глухо, страшно, по-звериному.
Он знает, что никогда не сможет это смыть. Никогда. Кровь въелась в линии на ладонях, в трещинки кожи. Она въелась в его душу, и ничто, никогда не смоет этот липкий, металлический, сладковатый запах, который теперь будет преследовать его до конца жизни. Запах смерти Юми. Запах его рук.