Work Text:
У Лонгботтома нет проблем. Он не нервничает по пустякам, не бесится, не суетится, никогда не повышает голоса и не предъявляет претензий. Ни жестом, ни взглядом он не показывает недовольства, когда Северус появляется в поле его зрения на двенадцать минут позже оговорённого, а просто следит, пока тот быстрым шагом пересекает вестибюль, буквально взлетев по лестнице. Если бы умел, Северус бы сейчас дышал огнём, но ввиду ограниченных возможностей лишь досадно хмурится и пыхтит на бегу. Физические нагрузки и опоздания — вот чем он больше всего не любит заниматься в быту.
Он должен был просто отменить встречу. Отправить весточку с домовиком и не пытаться успеть к десяти хотя бы потому, что впервые на часы посмотрел, когда было уже две минуты одиннадцатого. Затея, изначально обречённая на провал. Пришлось бросить работу на середине, законсервировать зелье, отчего то наверняка потеряло добрую четверть свойств, второпях собрать инструменты, оставить лабораторию в полном хаосе…
Но Лонгботтом дождался его, и знание это почему-то волной облегчения прокатывается по телу. Словно бы всё не зря.
Когда до Лонгботтома остаётся несколько шагов, тот плавным движением отталкивается от стены, к которой до этого прислонялся. На сгибе его локтя — плетёная корзина, в руке — измятая, перегнутая книжка в мягкой обложке. Кладёт ту на дно, чтобы потом завалить цветами.
Северус стремительно пролетает мимо него прямиком к выходу, толкает тяжёлую деревянную дверь.
— Всё нормально? — интересуется Лонгботтом из-за спины, следуя за Северусом в июньскую ночь. — Торопитесь? За нами погоня?
Непринуждённая весёлость в его голосе и спокойный шаг олицетворяют всё то, чем Северус сейчас не является. Он продолжает нестись вперёд, подгоняемый инерцией и раздражением, в голове в кучу смешиваются работа, и зелье, и две предыдущие неудачные формулы, и сегодняшняя стычка с Минервой, и опоздание, и дождавшийся Лонгботтом, который…
Который хватает его за локоть и несильно тянет на себя, говоря:
— Постойте же.
Северус замедляется, громко и недовольно вздыхает, оборачиваясь.
— Что?
А Лонгботтом совершенно не испуган и не смущён.
— Давайте прогуляемся, — предлагает он и пальцы на локте разжимает лишь тогда, когда Северус сдаётся и честно пытается идти с ним в ногу, что означает — ползти на минимальной скорости, чтобы Лонгботтом успел вдоволь наглядеться по сторонам.
Он вертит головой, словно впервые попал на природу, — и комментирует. Как вытянулась дурман-трава вдоль тропинки за последние несколько дней, какие огромные в этом году лопухи, как ночные мошки любят попадать ему в глаза (и по-детски трёт те кулаком), как он видел сегодня на озере совсем недавно вылупившихся утят, как ему нравится всё это многоголосие ночи: насекомые, птицы, лягушки…
— Это козодой, — вдруг поправляет Северус.
— Где? — начинает оглядываться Лонгботтом, и Северусу хочется фыркнуть.
— То, что вы приписываете лягушкам, на самом деле стрёкот козодоя.
— Серьёзно?
Северус смотрит на него, выгибая бровь. Лонгботтом оказывается ближе, чем ожидалось, глаза его светятся любопытством, а Северус вспоминает, как сам не отличал друг от друга эти звуки лет до тридцати.
Следующие пять минут они говорят о птицах.
Тонкий растущий месяц висит низко над горизонтом, провожает их до опушки леса. Вокруг — постоянное шевеление: кто-то копошится в траве, качаются ветви деревьев под весом взлетающих птиц, повсюду загораются и пропадают одинокие светлячки. Оказавшись под пологом леса, Лонгботтом сначала переходит на шёпот, а после совсем замолкает. Северус уже успел заметить, что тот будто боится нарушить им же придуманную сакральность, относится к лесу как цельному, большому и очень важному организму. Разговаривает с растениями, прежде чем их собрать, каждую потревоженную букашку сажает обратно в траву, к листьям и лепесткам прикасается так любовно, что неловко на этим наблюдать.
Поляна, где растёт лунник, сияет как рождественская гирлянда: сотни его цветков мерцают серебром, а светлячки вторят им своими жёлтыми фонариками. Четыре дня назад, когда Северус впервые пришёл сюда за ним, лунник светился чуть ли не вдвое ярче, бросал отблески на умиротворённое лицо Лонгботтома, сидящего на корточках у корзины. Они удивились друг другу лишь в первую секунду, а после молча занялись сбором; вместе вернулись в Хогвартс, и договорились снова встретиться следующим вечером, и удовлетворённые разошлись со своими уловами редкого, ценного ингредиента.
Но что-то не так в этих воспоминаниях. Или сейчас чего-то не хватает?
Северус опускает взгляд к рукам. Хмурится.
— …Я забыл корзину.
Смотрит на Лонгботтома, а тот, прыснув, кивает:
— Ждал, когда вы заметите.
Северус хмурится ещё сильнее.
— Вы знали и не сказали?
— Да, — убийственно спокойно говорит Лонгботтом. — Есть ведь моя. Возьмите, будет одна на двоих.
Он снимает свою корзину с локтя и вкладывает плетёную ручку в ладонь Северуса — а сделав это, напоследок лёгким гладящим движением проходится по сомкнутым пальцам. Отстраняется сразу же, направляется к ближайшему скоплению цветов, садится на корточки и, прежде чем Северус успевает съязвить ему в спину, добавляет:
— Смотрите, они же уже бледные совсем. Таких много и не нужно. — Он баюкает в ладони один из бутонов, рассматривает со всех сторон, потом срывает и оборачивается к Северусу. — Какой сегодня день?
После смены темы и такой рациональности странно начинать ругаться.
— Пятый, — ворчит Северус, подходя к нему. Пятые лунные сутки, пятую ночь подряд они собирают здесь лунник. — Остаётся максимум две ночи. Хотя я не вижу смысла приходить послезавтра. Магия будет слишком слабой.
И он тоже присаживается на корточки напротив Лонгботтома, ставит между ними корзину и замечает на дне ту самую книжку, с которой Лонгботтом таскается последние несколько дней — читает в коридорах на ходу, в Большом зале за едой, на педсоветах, когда думает, что Минерва не видит. Северус наклоняется над ней на секунду, щурится, в темноте еле как разбирает название: «Применение лунника в зельеварении и травологии».
Руки его работают сами по себе: приподнимают хрупкие бутоны, оценивают бархатистость лепестков, степень раскрытости — пока в голове зреют невнятные сомнения. Лонгботтом же, как ни в чём не бывало, занимается своим обычным делом — с невыносимо трепетной нежностью прикасается к цветам. Такое зрелище не предназначено для посторонних глаз. И Северус не смотрит.
Несколько бутонов падают на потрёпанную обложку.
— Ищете новые области применения? — Северус указывает на книгу.
— Я? — чуть удивлённо говорит Лонгботтом, не поднимая головы. — Хм. Скорее, пытаюсь понять, что делать с таким количеством лунника.
— Можно было просто не собирать лишнего.
Лонгботтом усмехается. Северус представляет, как эта мягкая усмешка выглядит на его мягком лице.
— Ну нет. Не хотел упускать.
И это, конечно же, логично — впрок набрать растения, магические свойства которого проявляются лишь неделю в году после первого летнего новолуния, и потом уже разобраться, что с ним делать.
Но спустя несколько секунд молчания Лонгботтом очень тихо добавляет:
— Вас.
Рука Северуса на мгновение замирает.
— Что?
Они медленно и внимательно выбирают цветы. Ветер шелестит травой, мерно жужжат жуки, светлячки лениво летают вокруг, фонариком приманивая пару, где-то вдалеке как лягушка стрекочет козодой, а Северус убеждает себя, что не волнуется.
— Когда вы спросили, собираюсь ли я сюда следующей ночью, я ведь просто не мог сказать нет.
Северус опускает в корзину ещё два бутона, облизывает пересохшие губы.
— Могли.
— Ладно, мог. Не хотел.
От этого полушёпота по загривку бегут мурашки. Северус запоздало замечает, что совсем застыл, оставив руку покоиться на плетёном ободке, а Лонгботтом именно в этот момент решает поднять глаза. Смотрит — и улыбается одними уголками рта, вкладывает в ладонь Северуса только что сорванный цветок и снова прикасается к пальцам.
— Яркий, — тихо говорит Северус, зажимая короткий стебелёк между большим и указательным.
— Угу.
И он понятия не имеет, что происходит, ни в этот момент, ни в следующий, когда на рукав его мантии садится светлячок.
— Ой, — говорит Лонгботтом. — Это, кажется, символизирует, что у вас светлая душа.
От абсурдности заявления Северус отмирает и громко хмыкает, отчего огонёк поспешно покидает место приземления.
— Ну конечно.
За неимением лучшего варианта он возвращается к осмотру цветов, и Лонгботтом, наверное, сделает сейчас то же самое, и отголоски их странного взаимодействия перестанут висеть в воздухе так ощутимо, ведь это единственное логичное развитие событий… Но Лонгботтом не следует законам логики.
— Когда кончится сезон лунника, мы… — Впервые за долгое время Северус слышит в его голосе смущение. — Может, есть что-нибудь ещё, что вам нужно собрать?
Северус действительно задумывается, но то, что из головы улетучились названия всех ингредиентов, не играет ему на руку.
— Не припомню.
— Тогда, может быть, вы… Хм…
Лонгботтом негромко прочищает горло, и Северусу хочется сделать то же самое. Они молчат. А после Северус предлагает:
— Можете помочь мне с подготовкой лунника к сушке.
Улыбка Лонгботтома подсвечена серебром.