Work Text:
Джейсу впервые предложили сигарету лет в семнадцать. Это был день рождения кого-то из его одноклассников, и просторная, хорошо обставленная квартира оказалась в распоряжении толпы подростков. Был там и старший брат именинника, который щедро снабдил их выпивкой. Выпивка была крепкой — не лёгкое пилтоверское вино, а какая-то креплёная дрянь с верхних Линий. Сигарету Джейсу предложил какой-то парень на класс старше, а Джейс, решивший в этот вечер хоть один раз в жизни не создавать себе репутацию повёрнутого на физике и механизмах шиза, не стал отказываться. Они вышли на балкон с плетёными кадками по углам. Наверняка из тонкого слоя снега торчали обрезанные гортензии. Наверняка летом они цвели пышно и дорого.
Сигарета продрала горло, но Джейс сумел не закашляться. Вкус был довольно мерзкий. Джейс плавил в пальцах маленькую сосульку, отломанную с кованного вензеля перил. Было не холодно — наверняка от спиртного; было странно от непривычного вкуса во рту, а от лёгких прямо в голову шло что-то кружащее, лишающее устойчивости.
Джейсу хотелось вернуться в тепло. Ещё ему хотелось, чтобы тепло пришло само, вернулось в Пилтовер хотя бы ненадолго, чтобы капель звенела под окном класса, чтобы не надо было заматываться в шарф и чтобы гортензии на балконах расплывались акварельными пятнами.
Джейсу хотелось перестать притворяться кем-то другим. Хотелось завести беседу про физику и про энергетические потенциалы, перестать себя одёргивать. Перестать притворяться тем, кем он никогда не являлся.
Истончившаяся сосулька треснула между пальцев.
Докуренные сигареты они бросили прямо на тротуар под ними; уходя обратно в квартиру, Джейс порадовался, что они не воткнули их в плетёные кадки.
***
В общежитиях Академии в основном обитали студенты из Ноксуса и Ионии. Изредка туда пускали заунитов. Совсем редко туда въезжали те, кто жил в пилтоверских пригородах. Джейс жил дома, с мамой, на трамвае до Академии ему было ехать минут пятнадцать, бодрым шагом — около тридцати. В начале осени он часто гулял до дома пешком — это помогало проветривать мысли и позволяло просто выдохнуть. Учёба давалась ему тяжелее, чем он ожидал. Нет, он отлично понимал материал. И преподаватели в большинстве своём были прекрасные, и он ни разу не писал тесты ниже, чем на девяносто баллов. Просто... всё было не так, как он ожидал. Он представлял, как зайдёт в аудиторию и покажет план курсовой работы, как все преподаватели соберут экстренный совет и скажут, что его идея слияния технологий и магии — несомненный прорыв, что ему тут же дадут куратора, что Джейс выпустится на год или два раньше ожидаемого, что ему сразу дадут какую-нибудь степень, что... что ему дадут хоть какую-то свободу, а не будут загонять в тесные академические рамки скучных гуманитарных предметов и криво составленного расписания.
В трамвае было холодно и тряско. Толстая наледь с окон забивалась под ноготь большого пальца. Джейс ехал на пары и не чувствовал гордости от того, что он студент пилтоверской Академии, не волнуясь перед очередным тестом, хоть он к нему и не готовился, не переживая о том, что ему следовало бы написать хоть какую-нибудь отписку вместо нормального реферата по истории, которую он безбожно прогуливал почти весь семестр. Джейс не чувствовал ничего. Вместе с холодами у него заморозились ожидания и от Академии, и от самого себя, и от сегодняшнего вечера. Его пригласили выпить, как и добрую половину его курса, и мама была так рада, когда он сказал, что проведёт время с приятелями, что Джейсу оказалось как-то не с руки сливаться в последний момент. Студенческие пьянки ему не нравились. Они мало чем отличались от той единственной, что он посетил в школе, разве что теперь алкоголь можно было купить легально.
Теперь ему было на них совсем не о чем поговорить — про учёбу никто не хотел даже начинать, а раскрывать, что он планирует долгую поездку в Шуриму на летних каникулах, чтобы наконец-то начать изучать то, что ему действительно интересно, Джейсу не хотелось. Джейс знал про неприятную тенденцию с воровством работ, и... может, то была лишь его паранойя, но он начал опасаться, что его наработки кто-нибудь присвоит себе. Пусть они пока совсем голые, пусть это пока только неуклюжий словесный скелет, не отягчённый даже мышцами — Джейс боялся, что его опередят.
Хотелось домой. Хотелось перестать натянуто улыбаться, хотелось вернуться к своим записям и чтению того добытого на книжном развале фолианта, хотелось расслабиться и перестать пытаться сойти за своего. Своим стать, может, и хотелось, но не выходило. И Джейс больше даже и не пытался. От выпивки только неприятно развезло и захотелось спать. Глухие мысли поднялись откуда-то из желудка и застряли посреди пищевода неприятным вязким комом. Джейс сказал себе: «Ещё сорок пять минут. Просижу здесь ещё сорок пять минут и уйду. Не предложу взять в руки мандолину, хоть и могу сыграть несколько бодрых мелодий». На скучных лекциях он себя уговаривал точно так же.
Джейс заливался смехом вместе со всеми, хоть и не слышал шуток, пил круг за кругом, согласился сыграть в какую-то глупую игру и даже урвал себе короткое прикосновение губ милой ионийки с третьего курса. Но в остальное время молча сидел, прислонившись к изножью чужой кровати и ждал, когда можно будет уходить.
На исходе тридцатой минуты к нему подсела вастайи: кошачьи уши, кошачий хвост и жёлтые глаза.
— Ты такой грустный, — бархатисто сказала она, и это звучало почти как мурлыканье. — Хочешь, я угощу тебя?
Джейс приподнял бутылку сидра. На дне ещё плескалось.
Вастайи покачала головой и улыбнулась как-то загадочно и почти мистично. Дёрнула ушами, прикоснулась хвостом к запястью и поманила за собой.
На лавке перед общежитием было холодно. Снег под ногами был утрамбован. Она достала из-под плаща небольшой бархатный мешочек, оттуда самокрутку, и закурила первая. В свете далёкого фонаря дым показался мерцающим и капельку розоватым.
— Это табак? — уточнил Джейс, принимая из её рук самокрутку.
— В основном табак, — снова мурлыкнула она.
После первой затяжки мир на секунду полыхнул яркими красками. После второй — закружилась голова, а гортань обожгло, как будто он хлебнул слишком горячего чая или слишком крепкого алкоголя. От чая он бы сейчас не отказался. Джейс откинулся на лавочке и стал смотреть на тёмное небо. Ни одной звезды. Даже луны не было. Крупинка редкого снега царапнула по щеке кошачьим коготком. Джейсу вдруг захотелось потрогать её уши.
— Почему у тебя нет кисточек? На ушах? — туповато спросил он. Пальцы уже трогали мех без спроса, и это было странно — он им не разрешал. Ухо было холодным. Пальцы тоже. Он не помнил, как тянул руку.
Она засмеялась. Её глаза снова были жёлтые, не отливали больше лиловым, как показалось на смазано-растянутое мгновение.
Губы у неё были холодные.
Джейс замер. Ему должно было быть приятно — и ему было, какой-то его части. Просто... ему не хотелось быть здесь, его больше привлекали обыкновенные человеческие девушки, и до сегодняшнего дня он никогда не планировал даже пробовать шиммер, и ему было так стыдно от всего, от самого себя, и было немного страшно, что мама узнает. Запоздало стало страшно, что узнает не только мама — и тогда он вылетит из Академии. Стало стыдно за то, что от этой мысли он испытал почти облегчение.
— Ты не хочешь? — спросила она как будто бы даже не обиженно. Сидр, допитый ещё там, в чьей-то комнате, до сих пор сластил во рту. Он толком и не почувствовал вкус её губ.
— Я не уверен, — сказал он честно и обругал себя.
— А чего ты хочешь? — в этот раз вопрос был почти игривым.
Джейс много чего на самом деле хотел.
Домой. Славы изобретателя и первооткрывателя. Чтобы Академия была такой, как в его детских мечтах. Чтобы отец был жив, а мама не опускала глаза при каждом его упоминании. Чтобы кто-нибудь из более знатного дома заметил его на весенней ярмарке талантов, чтобы поскорее открыли набор заявок на День Прогресса, чтобы эта гадская зима уже закончилась, чтобы пришла весна и все лужи были покрыты зеленоватой пыльцой, а не льдом, чтобы сидя на лавочке можно было смотреть за тем, как целеустремлённо шмель вьётся над низкими цветами, а не за тем, как мертвенно и холодно мерцают снежинки; чтобы всё встало на свои места и больше не разваливалось так, как развалилось с приходом первого снега.
Джейс утром видел, что осталось от снеговика в его дворе, который вчера старательно лепили дети. Джейс и сам чувствовал себя сейчас тем снеговиком — развалился на куски вместе со своими амбициями и глазами-угольками.
И фонари вспыхивали розовым, если смотреть слишком долго.
— Я не знаю, — сказал он медленно. — Ты не обидишься, если я…
— Иди. Я думала, что тебя это повеселит, но ты погрустнел ещё больше.
В трамвае его растрясло окончательно.
Мама смотрела без укора, протягивая ему стакан воды, но с грустью. Она-то надеялась, что Джейс наконец-то скажет, что он нашёл общий язык со своими одногруппниками, что он стал звездой вечера — Джейс не хотел её снова разочаровывать.
Утром он помнил всё и об этом сожалел. Поклялся себе больше никогда не прикасаться ни к табаку, ни к проклятому шиммеру, пообещал себе после чашки кофе сесть за реферат по истории, а вечером, когда с ним закончит, сесть за проект для весенней ярмарки.
А там — там глядишь и весна. Он оживёт вместе с ней.
***
Зима выдалась на редкость суровой, совсем не типичной для мягкого пилтоверского климата. Не было привычного пышного снега на кустах аллей, не было даже бурой каши на дорогах, не было тишины густых снегопадов, с которыми Джейс к двадцати восьми худо-бедно, но смирился.
Колотун стоял страшный, снега почти не было, и мама вздыхала каждый раз, глядя на прогалины чёрной промёрзшей земли: «Розы все погибнут».
Джейс же впервые зиму ждал. Впервые был ей рад. Потому что этой зимой должны были окончательно утвердить чертежи Хекс-врат, и наконец-то их с Виктором трёхлетняя борьба с бюрократией, с упрямым медлительным Советом, ещё более упрямыми и медлительными чиновниками пониже рангом и с совсем уж упрямыми кристаллами, которые не желали в полной мере раскрывать свой потенциал — наконец эта борьба принесёт победу, а победа получит форму. Массивную, реальную, оглядывающую голубым глазом весь город.
Они договорились встретиться с Виктором за полчаса до начала заседания. В последний раз Совет в полном составе они видели ради разнообразия не в его башне, а в актовом зале Академии, где на сцену вытащили экспериментальную установку, чтобы все остальные советники — кроме Мел, которая их спонсировала все три года, Кассандры, которая спонсировала Джейса предыдущие три года, и Хаймердингера, который все три года старательно приседал им на уши — могли наконец увидеть прототип. Демонстрация вышла удачной. Совет проголосовал шестью голосами против одного Хаймердингера, который настаивал на более длительных экспериментах, но Мел улыбалась гордо и ждала, что все её инвестиции вскоре начнут окупаться.
Оставался вопрос внешнего вида Хекс-врат, их направления и расположения. На решение этого вопроса ушло ещё полгода. Полгода изучения грунта в разных частях города, согласования конструкции со всеми возможными инспекциями, сотни кропотливых часов создания макета всего грёбаного Пилтовера — чтобы было как с высоты птичьего полёта. Сегодня этот вопрос должен был решиться уже окончательно. Последнее голосование, подписи всех членов под протоколом заседания и далее по списку. И тогда — тогда, как только оттает земля, начнут рыть котлован под нижние этажи и фундамент.
Джейс ожидал, что Виктор встретит его в облицованном мрамором фойе. Что он придержит набитый под завязку тубус, пока пальто Джейса вешают в гардеробе, что они неспешно зайдут в лифт с латунными решётками, что Джейс будет потирать руки с мороза, а Виктор — беззлобно над ним посмеиваться.
Но Виктор встретил его перед входом. Ледяной ветер злобно рвал его шарф и ещё более злобными порывами размётывал вокруг ошмётки сигаретного дыма.
Вообще-то Виктор не курил. Так, время от времени позволял себе сигаретку-другую. За всё время их знакомства Джейс видел его с сигаретой едва ли дюжину раз, и каждый раз это вызывало... довольно смешанные чувства.
Он спросил тогда, в тот удушливый июль, когда они стояли перед Академией и готовились через час провести финальную демонстрацию прототипа. Виктор попросил подождать и закурил. Джейса самого от нервов мелко потряхивало, тянуло где-то в груди туго и тревожно.
У Виктора едва заметно дёргало нижнее веко. Прямо над родинкой. Вряд ли от этого мог помочь табак, но Джейс уже по опыту догадывался, что Виктор курил не столько от стресса, сколько от желания перебить привкус опустошённого от этого самого стресса желудка. И всё равно не удержался. Однажды спросить-то было нужно.
— Ты же говорил, что у тебя лёгкие...
Виктор втянул в себя дым вместе со смешком.
— Поверь, моим лёгким уже ничего не сделается от одной сигареты раз в несколько месяцев. По сравнению с тем, чем я дышал половину жизни.
И Джейс больше не задавал вопросов. С тех пор прошла половина лета и целая осень, прошёл изрядный кусок зимы, а курил при Джейсе Виктор лишь единожды.
Перед ступенями башни Совета у Виктора были покрасневшие от мороза пальцы, и его всего колотило, и тут уж не вышло бы угадать, от чего больше — от холода или от предстоящей аудиенции.
Джейс смотрел на то, как он рывками втягивал в себя дым, смотрел, как губы обхватывали фильтр, укутывался вместе с ним в тяжёлый табачный запах, и впервые попросил сигарету сам. Кажется, когда-то он себе чуть ли не клялся, что никогда больше не закурит, но... боги, это обещание он себе давал уже так много лет назад. С тех пор он был на вечеринках и дорогих приёмах десятки раз и научился почти получать от них удовольствие. С тех пор он стал своим, с тех пор он научился держать лицо и заводить пространные разговоры, научился собирать улыбки окружающих и совсем позабыл, как держать в руках мандолину. С тех пор он исполнил почти все свои мечты, он строил будущее, он исследовал то, к чему всю жизнь шёл. Клятвенный отказ от сигарет — глупый снобизм. Виктор выгнул бровь, но ничего не сказал, только протянул ледяными руками полную пачку и зажигалку.
Холодный воздух ожёг грудь, на глазах почти выступили слёзы, и даже делать следующий вдох не захотелось. Ноги занемели вместе с пальцами.
Мама говорила, что во Фрельйорде есть обычай — вдыхать что-то ароматное, чтобы связать воедино запах и воспоминание. С сигаретами теперь ассоциировались балконы, тот прохладный мех на ушах и Виктор. И глаза у него, что смешно, тоже были почти жёлтые, тоже почти как у кошек, даром, что он не вастайи ни на каплю крови. Джейс вдохнул ещё раз и сквозь пустеющую голову подумал о том, что они сегодня напьются. Желательно, до беспамятства.
Позволил себе даже представить, что что-то решат между собой — потому что между ними точно что-то было, чему Джейс не осмеливался дать ни имени, ни описания. Джейс не был уверен до конца, поэтому и не делал ничего.
А ещё была Мел, и между ними тоже что-то было, и Джейс который месяц будто стоял на перепутье, так и не выбрав, в какую сторону пойти. Ему хотелось, чтобы это решение приняли за него. Ему хотелось не выбирать, а принять чужую смелость, приложить к своему сердцу и позволять себе лишь иногда думать о том, как было бы, сложись всё иначе.
Даром, что складывалось оно никак.
И ошибиться в своих догадках было слишком страшно — слишком многим он рисковал в случае просчёта.
Сигарету он не докурил — затушил о специальную урну вместе с докурившим до самого фильтра Виктором.
***
В середине зимы Виктор падает. Нога его давно дважды окольцована, костыль давно заменил собой трости. Последние несколько месяцев, если они тихо сидят в лаборатории, Джейс слышит, что и дышит он с присвистом, а порой... порой Джейс и без всяких стетоскопов может различить, что при вдохах в Викторе что-то булькает, что-то резко и глухо щёлкает под слоями плотной ткани и тонкой кожи. Эти присвисты, это почти старческое кряхтение, которое Виктор тщетно пытается скрывать, то, как он резко замирает от острой боли — всё чаще и чаще — это всё Джейса парализовывает. Сковывает ужасом сильнее, чем от всех фрельйордских и пилтоверских метелей вместе взятых. Джейс не знает, что сделать. Нет, хуже того — Джейс знает, что здесь не сделать больше ничего.
И когда он подбегает к Виктору, когда он видит его посеревшее от боли лицо — тогда он понимает, что это начало конца.
Раньше он считал началом конца день, когда Виктор закашлялся долго, болезненно, так, что у него полились слёзы из глаз, и всё никак не мог перестать. Джейс принёс сперва воды, потом разогрел молока, а потом Виктор посмотрел на свой платок и замер. Выдохнул едва набранный в грудь воздух и опустил плечи. И влажный взгляд у него стал растерянным, испуганным и смирившимся.
Это было три месяца назад — клёны в парке только-только начали алеть.
И с тех пор безукоризненно белые платки Виктора тоже начали.
Первое время после того дня таблетки Виктор глотал горстями. Из-за них начал просыпать, приходил на работу и говорил медленно и вяло, подолгу смотрел в окно. Когда клёны облетели, сказал, что всё равно умирать. Что потерпит, но зато будет собой и в тот же день самовольно отменил себе почти все препараты — да они и не помогали толком на самом деле. Джейс ходил с ним по докторам, записывал под своей фамилией, чтобы приняли быстрее, чтобы приняли вообще. Доктора, отпустив Виктора с ворохом бесполезных рекомендаций, просили Джейса поговорить наедине, и все в один голос мягко просили его готовиться к худшему.
И вот в начале зимы Виктор падает и сам уже не может подняться. Джейс бы и не позволил, но Виктор... Виктор не может подняться сам. Прежде у него выходило.
Виктор отправляет его за доктором. Не позволяет себя отнести. Уносят его на носилках, а спустя пару часов — после того как осматривают, пролистывают все медицинские документы, которые Джейс спешно забирает из его квартиры — говорят, что операция может помочь. Это временная мера, это не станет лекарством. Это не будет избавлением. Но спина Виктора больше не способна его держать, и корсеты, какими прочным они не были, больше не помогают. И что господину Талису, раз уж он, по всей видимости, и будет оплачивать операцию, стоит подумать о том, насколько целесообразно её проводить. Джейс подписывает все требуемые документы тем же днём.
Тем же вечером Виктор говорит, что сожалеет. Сожалеет о не случившемся и об упущенном; о том, что столько раз хотел рискнуть и всё глупо думал, что у него ещё есть время в запасе; что всегда на горизонте стояла изящной тенью Мел и что Виктор столько раз отступал в последнюю секунду, что больше не хочет нести это один, что плечи его для такой ноши стали слишком слабы.
Тем вечером они оба плачут, не глядя друг другу в глаза.
Тем вечером Джейс говорит, что боялся ошибиться, что боялся выбора своего и чужого, что боялся риска в таком, что боялся потерять глупым жестом или словом, а теперь страхи сосредотачиваются на том, что выбирать больше не придётся и что от этого страшнее стократно. Джейс жалеет, что не выбрал Виктора. Жалеет горько, плачет, просит прощения, просит не умирать, обещает придумать что угодно, раздобыть любые материалы, только пусть Виктор будет. Пусть не с ним, это Джейс семь лет уже переживает, но хоть где-то, хоть с кем-то, пусть смотрит сквозь дым кошачьим взглядом и живёт.
Виктор ломается первым — отворачивает голову к стене. Просит уйти и не делать ещё больнее.
Спустя неделю в Пилтовер приходит оттепель, а Виктора увозят в операционную.
Джейс, за всю неделю не наспавший даже тридцати часов, выходит на улицу, на солнце, и щурится. С бокового козырька крыльца прозрачно сияют ребристые сосульки, капель играет на лужах. Воробьи в кустах чирикают счастливо и громко, хвастаются живучестью.
Джейс проходит по высохшим плиткам тротуара, механически отсчитывает секунды между вспышками Хекс-врат, как летом привык делать между молнией и громом.
Джейс доходит до ближайшей табачной лавки и покупает там пачку сигарет и зажигалку. Прислоняется спиной к прогретой солнцем стене дома, выпускает дым в яркое небо.
Джейсу объяснили три раза. С этими штырями в спине Виктор мог бы проходить несколько лет, никаких проблем, да даже десятилетие не было бы проблемой, но Виктора убьют не его кости, истончающиеся, как сосульки на тёплом солнце. Виктора утопят его заполняющиеся жидкостью лёгкие. Как капель, капля за каплей — однажды Виктор просто захлебнётся.
С росчерком пера на банковском чеке Виктору безжалостно отмерили полгода. Год — если очень повезёт.
Джейсу во всех красках расписали ужасы реабилитации, посоветовали нанять сиделку, раз уж финансы позволяют. Пообещали, что ходить как раньше Виктор сможет уже через несколько недель, что ему точно станет легче на какое-то время. Что даже дышать будет проще.
Воробей довольно купается в растаявшей луже. Пахнет весной.
Джейс стряхивает пепел на осевший снег.
После оттепели зима возвращается только суровее.