Work Text:
Джейс подслушивает. Он знает, что подслушивать плохо, знает, что мама не просто так прикрыла за собой дверь, когда зашла в кабинет к очередному доктору, но Джейсу уже семь, и он ненавидит, когда от него что-то прячут. Джейс находит все рождественские подарки за две недели до того, как их кладут под ель, Джейс строит хитрые и довольно устойчивые конструкции, чтобы дотянуться до верхней полки, куда мама убирает печенье.
И проблема в том, что доктор очередной.
— Миссис Талис, я тоже склоняюсь к тому, что его навязчивые сны связаны с недавней потерей отца, — слышит Джейс, и просто знает, что и этот доктор ошибается.
Сны начались за неделю до того, как мама после звонка с отцовской работы упала на пол прямо в коридоре. Джейс помнит это хорошо, потому что тогда, после первого раза, он прибежал среди ночи к родителям в кровать, и казалось, что к ступням всё ещё липнет снег, а на щеках замерзают слёзы.
Он хорошо помнит, как держался за маму и гнул её пальцы, а они были тёплыми. Он хорошо помнит, как отец вытянул свою руку, чтобы ему было удобнее лежать на ней головой.
А потом отца не стало, а мама после очередного занесённого снегом кошмара обнимала Джейса на диване — потому что силы перестелить их общую с отцом постель у неё нашлись лишь через два месяца — и Джейс чувствовал, как она плакала в его макушку.
Он не говорил ей, про что были эти кошмары. Он лишь лежал в темноте гостиной и смотрел на постепенно проявляющийся к утру акварельный пейзаж на стене и на красную лампочку на дивиди-проигрывателе.
А снились ему снежные поля и снежные горы. Ему снилось, как они с мамой замерзают насмерть. Иногда кто-то приходил — может, мечта о том, что папа умер не по-настоящему, — но что было дальше, Джейс вспомнить не мог. Куда чаще он просыпался, когда мама обессилено падала в глубокий снег. Иногда сквозь завывания ветра он слышал волчий вой. Иногда они с мамой сидели в остывающей машине, а лобовое стекло царапали острые снежинки. Иногда их лодка переворачивалась, и в лёгкие заливалась ледяная вода.
Но в те ночи, когда сквозь буран становилась различима человеческая фигура, Джейс просыпался, крепко сжимая кулак — и открывая ладонь, всматриваясь в неё сонными глазами, он каждый раз удивлялся своей пустой руке. Только линии жизни, ума и судьбы, которые однажды зачем-то долго и пристально разглядывала одна из его тётушек.
Что-то внутри Джейса отчётливо говорит ему, что сны не связаны с тем, что папу похоронили два года назад. А ещё ни доктор, ни мама не знают, что ему уже четыре раза снилась пещера, полная странных неземных шорохов, редких ударов капель о камни и темноты. И одиночества. Джейс уже четыре раза просыпался от собственного крика, и мама прибегала и включала большой свет, а Джейс не мог больше до утра заставить себя закрыть глаза, слишком страшно было снова оказаться там, в этой затхлой сырости и видеть краем глаза странные узоры на отвесной стене. Он так и смотрел на два своих ночника до тех пор, пока не было пора вставать в школу.
— Это также может быть стресс от учёбы. Я напишу рекомендации для его учителей и школьного психолога, — говорит доктор, а Джейс спешит сесть обратно на диван. Он не хочет, чтобы мама расстраивалась ещё и из-за того, что он подслушивает.
***
Джейс просыпается с тошнотой. Кажется, перед тем как он проснулся, его и тошнило прямо с перил какого-то моста. Этот мост ему уже снился. И мёртвые тела на этом мосту лежали знакомо, и лицо одного из них было похоже на лицо помощника шерифа, который раз в год приходит к ним в школу, чтобы побеседовать о правилах дорожного движения.
Джейс решает больше не ложиться — он записывает дату и подробности сна в блокнот. Мост. В эту ночь — мост.
От снотворного он отказался два месяца назад. На носу у него выпускные экзамены, а от таблеток в голове весь день вьётся мутный туман, и ему труднее думать, а он нацелен на то, чтобы получить хорошую стипендию. И всё равно снотворное от снов не помогает; только мешает выбираться из очередного кошмара.
Дневник снов, систематизированный по разделам, со всеми датами, он ведёт уже года полтора, примерно с тех пор, как появились те сны, которые нельзя было назвать кошмарами. Например, те, что с тюрьмой. Часто тюрьмы были разные. Порой он просто знал, что кого-то убил, и знал, что в этой дурацкой почти мультяшной клетке он проведёт много-много лет. Порой он доказывал кому-то невидимому, что произошла чудовищная ошибка. Порой доказывал это самому себе. Иногда тюрьма была такой же, какую он привык видеть в фильмах — с оранжевой робой и белым кафелем. Пару раз ему снились совсем уж комичные кандалы; от них становилось смешно только после пробуждения. Во сне было страшно, одиноко и больно.
Но чаще это была маленькая одиночная камера.
Другим его не-кошмаром стал странный, заваленный стухшей едой и бумагами стол. По столу играли почти приятные голубовато-розовые отблески, а Джейс не мог заставить себя повернуть голову, обернуться на источник света. Он явственно чувствовал чьё-то незримое присутствие — но никогда не взгляд. После таких снов он просыпался с чувством потери — такой огромной, какую чувствовал только после смерти отца. Потеря во сне казалось больше и свежее.
Однажды ему приснился балкон. Пустой, странный балкон, поросший мхом. В ту ночь он снова проснулся от своего крика и от знания, что кто-то только что шагнул вниз, полетел к камням вместе с шумящей водой.
Минимум дважды ему снилось, как он бежит по коридорам, сливающимся в бесконечный калейдоскоп из разных ковров, дверей и окон, а на руках у него лежит кто-то тощий и холодный. Не такой холодный, будто этот кто-то замёрз, а такой холодный, будто он уже и не дышит. Джейс во сне не мог опустить глаза и увидеть лицо, так что он не знает, кто каждый раз умирает у него на руках. Джейс не уверен, что хочет знать.
Он трёт лицо, закрывает блокнот и достаёт решебник по физике. Раз уж он снова проснулся раньше, то лучше бы эти пару часов потратить на подготовку к поступлению. Но сперва — сперва стоит почистить зубы и выполоскать изо рта фантомный привкус рвоты.
***
Больше всего, заезжая в съёмную квартиру, Джейс радуется, что он будет спать в ней один.
Несколько лет позора закончились вместе с полученным дипломом.
Поначалу соседи над ним смеялись. Потом злились. На третьем курсе его подселили в двухместную комнату к парню, который храпел на весь коридор — но и его Джейс порой умудрялся будить своими воплями. А мама... мама никогда не говорила, что он кричит так громко.
Жаль, что вместе с косыми взглядами соседей по общежитию не закончились сны. Жаль, что толстый блокнот обзавёлся вторым томом, а Джейс начал большой труд по переносу всего этого в электронную таблицу — надо же было чем-то занимать предрассветные часы.
В первую же ночь в новой квартире ему снится, как он шагает вниз с какого-то уступа. Это выглядело бы как заброшенное здание, если бы оно не было таким приличным. Какая жалость, а он ведь всего полгода назад прекратил курс антидепрессантов. Собственное самоубийство на них перестало сниться с такой удручающей частотой.
Хотя, может быть, лучше уж сны с его смертью, чем те, в которых антропоморфные гладкие твари по-стрекозьи перебирали длинными конечностями и оплетали его. Или набрасывались всем скопом или поодиночке. Или душили его, а Джейс потом делал первый хриплый вдох, пытаясь отодрать несуществующую руку от своей шеи. Или, что почему-то было хуже всего — твари просто смотрели. Хотя, скорее, просто слепо пялились — глаз-то у них не было. Может, именно это и пугало.
Ни один психотерапевт толком не смог дать ответа, почему это происходит, МРТ и рентгены были бесполезны, а Джейс уже больше и не пытался разобраться в причинах всех этих снов. Ему просто хотелось поспать хотя бы одну неделю подряд в своей жизни, не проснувшись среди ночи от очередного кошмара или почти кошмара.
Джейс как раз доходит до переноса в таблицу сна трёхлетней давности. Тогда один из соседей тряхнул его за плечо и попытался разбудить — слишком уж странно Джейс дышал и скрежетал зубами, — а Джейс, едва открыв глаза, сказал, что убил ребёнка. Он до сих пор помнит тот сон. И тот другой сон, где он убивал явно не ребёнка. Много, много раз, замахиваясь то молотом, то битой, то и вовсе прикладом. Вариантов того, как кто-то умирал от рук Джейса, было много.
Хуже всего было убивать... его. Джейс никогда не видел его лица, никогда не мог даже фигуру толком разглядеть, но во снах неизменно знал и имя, и цвет глаз, а к пробуждению от этого не оставалось ничего — только пропитавшее насквозь всю его жизнь чувство безутешной потери.
Похороны тоже снились. Разные похороны, порой совсем разных людей. Снились пышные букеты, снились одинокие белые лилии, снилась мама в гробу, снился тот безымянный некто, снилась Кейт, снилась и её новая подружка. Кажется, они обе снились и раньше, задолго до того, как Джейс с ними познакомился — не только в гробах, но и в странных кабинетах и залах, где проходило что-то вроде военных советов и заседаний, снились они в каких-то странных неразборчивых драках и на чьих-то похоронах.
Джейс явственно помнил своё удивление, когда Вай протянула ему руку при знакомстве, а Джейс сморгнул сон, который был у него недели за две до того — про то, как она лежала на руках у другой девочки и была почти наверняка мертва. Мозг Джейса часто выкидывал странные, неуютные фокусы, вроде вот таких вот жутковатых дежавю. Конечно, во сне была вовсе не Вай. Его сознание само наложило один образ на другой.
Джейс передёргивает плечами и решает отложить таблицу со всеми сносками и датами на другой день. Может, ему удастся украсть ещё час хотя бы дрёмы. Джейсу больше не семнадцать — с каждым месяцем справляться с хроническим, пожизненным недосыпом становится всё труднее и труднее.
***
В ночь перед первым походом на групповую терапию ему снится слабый костёр, разведённый на каком-то мусоре, и ящерица. Та самая ящерица, которую Джейс ест, обсасывая тонкие косточки и бросая их в чадящий огонь.
Для человека, который никогда не ел ящериц, Джейс слишком хорошо знает их вкус. А ещё после пещерной группы снов нога невыносимо болит не меньше часа после пробуждения, и эту боль не выходит унять ни разминкой, ни массажем. Он ненавидит эти сны. Он все свои сны ненавидит.
Джейс вносит дату в таблицу и создаёт напоминание на телефоне распечатать её на работе. Перед походом к врачу он обычно просто скидывал ссылку, но теперь... вряд ли он скинет ссылки всем присутствующим. Он даже не знает, сколько там этих присутствующих будет.
Он не знает, зачем ему нужна групповая терапия. Вряд ли она сделает для него больше, чем он смог сделать для себя сам. Он сумел каким-то чудом не сойти с ума окончательно, сумел удержаться, когда очередная волна снов про то, как он шагает с разных высоких мест, заморочила ему голову настолько, что он, на своём обычном недосыпе, замер посреди моста и подумал о том, что это может стать освобождением; он сумел не скатиться в алкоголь или наркотики, когда вскоре после выпуска сны стали ещё хуже, ещё ярче, ещё назойливее и реалистичнее.
Один из них положил конец его отношениям с Мел — припоминая всю свою жизнь, Джейс почти уверен, что и она ему снилась задолго до их знакомства. Обычно в его снах она фигурировала до или сразу после какого-то взрыва.
Мел была с ним терпелива целых полтора года. И когда он вопил от ощущения включённой бензопилы возле своей спины, и когда ему снилось, как он идёт по болотам, волоча раненую ногу, и когда его размалывало голубой вспышкой, и когда он видел себя — много-много раз тянущего руку к чему-то сияющему, а потом его тело расщепляло невероятной болью. Мел была терпелива. Мел проявляла сочувствие и прижимала мягкие губы к его мокрому от пота виску.
Мел пыталась помочь — записывала его к лучшим терапевтам и сомнологам. Дважды Джейс ходил на гипноз. Трижды — к подруге Мел, которая в один раз раскладывала карты, в другой заставила позвонить маме и узнать точное время его рождения, в третий, после которого уже даже Мел готова была признать, что это было перебором — заставила его раздеться и изрисовала весь его торс, лицо и руки какой-то вонючей липкой краской, которая не вымывалась целую неделю, и Джейсу пришлось брать несколько отгулов, потому что он весь был покрыт какими-то аборигенскими завитками.
Лест сказала, что он отрабатывает кармические долги. Лест сказала, что в прошлых жизнях он не сумел что-то сделать и теперь подсознание кричит о том, что ему следует изменить.
Джейс сказал, что совершенно уверен, что если у него и была прошлая жизнь, то она никак не включала в себя начальника, похожего на двуногого разумного йорк-терьера. Лест, ещё больше выкатив и без того огромные глаза, сказала, что жизнь не обязательно была в этом мире и вообще это может быть чем-то метафизическим — и на этом Джейс поднялся с пропахшего благовониями дивана и сказал Мел, что больше в подобном участвовать не собирается.
Мел не стала возражать. И Джейс, когда она уходила, тоже не возражал. Наверное, где-то в глубине души он знал, что им не по пути.
А ушла она после того, как Джейс разбудил её среди ночи перед важным совещанием, и Мел поехала на него с опозданием, потому что уснуть обратно они смогли всего за пару часов до будильника. Ему снова снилась яркая лазурная вспышка, звон стекла и чей-то крик рядом. Предсмертный. Его крик, Джейс знал это наверняка, и каждый раз после этого сна почему-то радовался, что, судя по боли, он умирал буквально через секунду.
На тогда, вернувшись с работы, Мел усадила его на диван и сказала, что больше так не может. Что депривация сна признана пыткой и запрещена, а она, когда говорила, что её не пугают сложности, не ожидала, что с ним будет настолько сложно.
Джейс не стал её удерживать. Если Мел что-то и решала, то решала она это окончательно, и Джейсу на самом деле не хотелось больше её изводить.
С её уходом кошмары никуда не делись, остались при нём, только озлобились и напитались одиночеством ещё больше, оставались поутру кровавым привкусом в уголках губ, будто кто-то старательно избивал его оставленное в постели тело всю ночь напролёт.
Может, оно не было так уж далеко от истины — драки ему тоже снились. Бесконечная потасовка с кем-то, кого было больнее бить, чем получать по зубам в ответ. Кто-то был закован в странные металлические пластины, иногда чуть ли не в рыцарские доспехи, лицо прятал то за маской, то за шлемом, но суть была неизменной — они катались по земле, полу, крыше, возили друг друга по стенам с уродливой, надоевшей яростью и привкусом химии и крови во рту.
Новый терапевт предложил то же, что и все прочие до него: физическую нагрузку, в первую очередь для того, чтобы дать всплеск этой агрессии наяву, отсутствие стресса, прогулки, стабильный режим сна и всё то, что Джейс начал соблюдать ещё со средней школы. Но терапевт подобрал неплохое снотворное, от которого не было мути в голове и после очередного ночного пробуждения выходило почти сразу уснуть обратно и проснуться, как положено нормальному человеку — по будильнику. Так что в качестве своеобразной уступки он соглашается на пробный сеанс групповой терапии.
Снотворное и правда отличное — именно им Джейс и пользуется, закрывая вкладку с таблицей и переворачиваясь на бок.
***
Он ожидает, что групповая терапия будет проходить по шаблону клуба анонимных алкоголиков из фильмов. Где стулья по кругу, жиденькие аплодисменты после представлений и сочувствующие кивки на слова о том, что держаться очень уж тяжело.
Стулья и правда стоят по кругу. До представления и аплодисментов дело пока не доходит — Джейс приезжает минут на двадцать раньше положенного времени и из людей пока есть только ведущий психолог, который бегло спрашивает, не он ли тот самый новенький и просит располагаться на любом понравившемся месте, да ещё какая-то тучная женщина со спицами. Джейс думает, не пора ли доставать свои старые дневники и распечатанную утром таблицу. Бумаги на неё ушло немало.
Джейс бы хотел сесть где-нибудь в углу, но это чёртов круг, так что он садится напротив женщины, мерно позвякивающей своими спицами. Она вяжет что-то жуткого кислотно-жёлтого цвета и Джейс старается смотреть куда угодно, но не на неё. Не хватало, что бы она ещё подумала, что он пялится.
Зал заполняется людьми неспешно. Справа от Джейса место занимает мрачный парень в наглухо застёгнутой чёрной толстовке, сдвинутым на лицо капюшоном и огромных наушниках. Кажется, догадаться о его причинах нахождения здесь совсем не трудно. Джейс всё ещё не знает, стоит ли доставать свои блокноты из сумки. Пока что он останавливается на доставании короткой анкеты, которую ему прислали — имя, возраст, краткое описание проблемы, сколько он с ней борется и всё прочее. Он старается не пялиться на окружающих и уговаривает свои беспокойные руки не гнуть несчастный лист.
— Я не помешаю? — слышит он и холодеет. Лист почти выпадает из пальцев. Он уверен, совершенно уверен, что слышал это уже не раз и не два, уверен, что говорил сам, уверен, что это что-то значит — значит куда больше, чем говорят все объективные факторы.
На него смотрит мужчина примерно его лет. Джейс узнаёт измождённое бессонницей лицо — не потому что знает его лично, а потому что лицо человека с бессонницей он узнает при любых обстоятельствах. Мужчина кажется знакомым, и голос его кажется знакомым, и Джейс откуда-то знает, что увидит в его руках трость раньше, чем опускает глаза.
— Конечно, садитесь, — говорит он и забывает о том, что хотел не пялиться. Потому что на его нового соседа хочется пялиться. Они могли встречаться во время учёбы? Лицо кажется смутно знакомым. И то, как он хмурит густые брови, сообщает Джейсу, что и он мучительно пытается вспомнить, где же они виделись прежде.
— Мы не знакомы? — не выдерживает Джейс через несколько минут.
Его сосед улыбается неловко и с облегчением.
— Я и сам пытаюсь понять. Как вас зовут? А, вижу, вы заполнили эту дурацкую памятку для знакомств, — он скашивает взгляд. — Джейс Талис. Я практически уверен, что никогда не слышал этого имени прежде.
— Я всё ещё не знаю, как зовут вас, — пытается не растеряться Джейс. Выходит явно плохо — он ужасно, совершенно ужасно растерян. Этот странно знакомый незнакомец, его мягкий голос и выражение глаз. Джейс его знает. Просто не знает, откуда.
— Виктор. Меня зовут Виктор, — отвечает Виктор и внимательно смотрит на то, как Джейс пытается вспомнить хоть одного встреченного им в жизни Виктора. Ничего не выходит — этот Виктор явно первый.
— Не припоминаю, — наконец сдаётся Джейс и протягивает руку. — Приятно познакомиться.
— Мне тоже, — его рука оказывается прохладной и удивительно знакомо и удобно ложится в ладонь.
Джейс продолжает перебирать места. Университет? Вполне возможно.
— Где вы учились?
— Массачусетский технический, а вы?
— Стэнфордский. Может, на какой-нибудь конференции?
— Возможно, — растерянно отвечает Джейс. Вполне. Почему нет. Он мысленно составляет список всех конференций, на которых был с момента выпуска, и когда он готовится начать перечислять их вслух, в помещение заходит тот самый психолог.
— Добрый вечер, рад вас всех сегодня видеть. У нас, как можно заметить, сегодня новый гость. Мэрилин, давайте начнём с вас, пусть он посмотрит на то, как тут всё проходит.
Мэрилин, та самая вяжущая женщина, снимает с колен своё кислотное нечто и тут же роняет клубок. После того, как его помогают достать, она подробно и долго рассказывает и про постродовую депрессию и про мужа, и жалуется на детей, и... Джейс смотрит на остекленевший взгляд Виктора. В который раз он слушает эту отповедь? Очередь добирается до парня в толстовке минут через тридцать. Почти все излагаются куда короче, чем Мэрилин.
— Привет, я Роберт. Всё ещё хочу сдохнуть.
Что ж, Джейс угадал.
— Нет ли изменений по сравнению с прошлой неделей? — осторожно интересуется ведущий группы, и Роберт вздыхает так, как умеют вздыхать только подростки и актёры, подростков играющие.
— Не. Всё как раньше.
Ему тоже аплодируют. Джейс вдруг понимает, что настала его очередь. Ему нужно вставать? Половина говорила сидя, но они тут все знакомы между собой уже не первый месяц, а Джейс новенький, и, видимо, стареньким не станет, потому что ему решительно нечего здесь делать. У него найдутся куда более увлекательные занятия на целый вечер.
Он решает всё же встать. Руки сами прячутся за спину, как он привык ещё со школы, но лист с анкетой мешает.
— Всем привет, я Джейс, мне тридцать один год. У меня всю жизнь бессонница, связанная с кошмарами, и мне посоветовали попытаться найти помощь в групповой терапии. Вот я и пытаюсь.
Он садится и замечет, что хлопают все, кроме Виктора. И это кажется странным, потому что всем прочим Виктор аплодировал, переглядываясь с Джейсом тем самым взглядом, когда начальник предлагает очередную гениальную оптимизацию, а все, кроме него, понимают, какой катастрофой это обернётся уже на следующий день.
— Привет, я Виктор, мне тридцать два, — тихо говорит он, держа удивительно пустой взгляд в центре круга, когда все смолкают, а руководитель кивает, прося его сказать свои несколько слов. Он только держит пальцы на набалдашнике своей трости и чуть качает её из стороны в сторону. Голос у него совсем тихий и проседающий до рычащей хрипоты, акцент вычерчивает согласные. — И мне всю жизнь снятся кошмары, которые провоцируют бессонницу.
Джейсу кажется, что его резко окунают головой в ледяную воду и не дают всплыть и глотнуть воздуха.
Он искоса поглядывает на Виктора до конца круга и поглядывает после, когда они вместе делают упражнения на дыхание. Когда их разбивают на пары и просят выслушать самую большую проблему у напарника и искренне пожелать её решения, Джейс впервые со своего вступительного слова смотрит Виктору в глаза.
— Что тебе снится? — спрашивает он вполголоса.
Виктор смотрит тревожно и потерянно.
— Смерти. В основном. Мои, чужие. Или болезни, или… ты хочешь поговорить об этом... наедине?
— Да, очень. Давно у тебя это началось?
— С самого детства. У тебя тоже?
— Да. Ты спешишь домой?
— Нет. Здесь на углу есть круглосуточная закусочная. Мясо там готовить не умеют, но картошку жарят просто отлично.
Далее следует ещё пара упражнений, какое-то дурацкое перекидывание мягкого мяча, громкие аплодисменты в конце, и прощания до следующей недели. Виктор едет в лифте рядом, сжимая губы в тонкую полоску.
— Я принёс с собой кое-какие записи, думал, могут пригодится здесь, — говорит Джейс уже в закусочной, пока они ждут ужин.
Виктор молча протягивает открытую на телефоне таблицу. Структурирована она иначе, чем таблица Джейса.
— Ты неплохо рисуешь, — замечает он, открывая первый дневник и смотрит на страницы так внимательно, так серьёзно, как не смотрел ни один врач. — Вот эта башня. Что в ней?
И кому угодно Джейс бы сказал, что знать не знает. Что она просто была в его снах, мелькала там и просто-напросто запомнилась, но это спрашивает Виктор. Виктор, которого Джейс знает меньше двух часов, и который спрашивает так, будто ответы знает всю жизнь, а Джейса он просто проверяет.
— Синий. И холодно.
— И эхо. И... что-то вроде цилиндров.
— В самом низу.
— Да. И мостик с перилами, я...
— Да, — Джейс прокручивает таблицу и хмурится. — Но мне никогда не снились, эм... баки с животными.
— А мне снег. А у тебя под него выделен очень большой раздел.
Виктор нервно перебирает распечатанные утром листы таблицы. Пальцы у него мелко дрожат.
— Это были первые сны. С них всё началось.
— У меня всё началось с ящерицы.
— Ты тоже её ел? — вскидывается Джейс и тут же радуется, что картошку им принести не успели. Лицо Виктора вытягивается.
— Нет. Она огромная и похожа на аксолотля. И она умирает.
— О. У меня мелкая. И я её... ну ты понял.
Картошка заставляет их умолкнуть и изучать всё с меньшим количеством комментариев.
— Мост? — интересуется Виктор.
— Да. Были трупы.
— А мне снилась ссора.
Джейс пытается вспомнить. Лет пять назад? Или больше? Этот сон он успел забыть начисто.
— Мне тоже, но редко и очень давно.
— И мне тоже. От силы раза три.
— Взрывы снятся гораздо чаще. Разные.
— Но свет почти всегда голубой? — уточняет Виктор.
— В той или иной мере. Самый жуткий — это когда сквозь стекло в том зале.
— Да, — кивает Виктор и делает глоток молочного коктейля. — Да, я понимаю, о чём ты. А фиолетовые колбы? Внутри жидкость, такая… переливается и почти светится.
— Не колбы. Чан, огромный. И там рядом дети. И... мёртвый ребёнок. И просто мёртвые люди.
— У меня это укол и иногда что-то вроде... думаю, наркотики.
— Ты не...
— Нет. Каким-то чудом — нет.
А потом Виктор вчитывается во что-то и бледнеет. Прикрывает глаза на секунду, сглатывает.
— Пальцы в голове? — ужасно тихо и почти надломленно спрашивает он.
У Джейса голос тоже проседает.
— Чужие, да. Отвратительное ощущение. После этого голова болит наяву, понимаешь?
Виктор даже не кивает. И дышит так осторожно, размеренно, будто боится спугнуть мысль — или самого Джейса. Как будто он теперь может его спугнуть.
— Я, кажется, понимаю, но, эм, с другой стороны, — он отодвигает и дневники, и картошку с таким видом, будто его замутило, и Джейс его чувства полностью разделяет. — Таблицу я начал вести только после двадцати. До этого пользовался тетрадями.
— Я тоже, — кивает Джейс и из вежливости возвращает Виктору его телефон, хотя он всё ещё не прочитал даже четверти.
— Мы могли бы встретиться на выходных? Или завтра? Хотя, если хочешь, я могу тебе их отдать, здесь до меня минут двадцать.
Присутствие Виктора ощущается знакомо и правильно. От него веет таким спокойствием, какого Джейс не испытывал ни разу в жизни. И выпускать его из поля своего зрения сейчас — значит провалиться в мысли о том, что Виктор просто его галлюцинация, тульпа, которую Джейс создал, не способный справляться со своим безумием в одиночку.
— Я бы на них посмотрел, — отвечает Джейс и думает, что спать он теперь перестанет вовсе. До тех пор, пока они не распутают всё это, пока понимание того, что с ними происходит годами, не настигнет их окончательно. Пока он не убедится, что Виктор на самом деле реальный и не истает с очередным будильником, как это делали редкие приятные сны. — Хоть сейчас. Могу отвезти.
— Ты веришь в теорию множественные вселенных? — тихо спрашивает Виктор, почти отвернувшись к окну машины. Его профиль выделяется так чётко, так реально, а Джейс всё ещё не может осознать то, что он видит его впервые. Что он вообще его видит. Что Виктор существует.
— До сегодняшнего дня не очень верил. Сейчас... я не знаю. А как ты относишься к теории квантового бессмертия?
— Она немного вдохновляет, хотя здесь больше подходит запутанность.
Джейс кивает, искоса продолжая любоваться его профилем. Сейчас, на пешеходном переходе, он подсвечен ярко-зелёным от светофора. Джейс не может отделаться от ощущения, что видел его уже сотни, тысячи раз в разных обстоятельствах и... что уж тут поделать, возможно, в разных вселенных.
В прихожей у Виктора вьётся огромный рыжий котяра.
— Я почему-то думал, что у тебя сфинкс. Знаешь, посмотрел на тебя и сразу подумал, — Джейс осекается, когда видит вытянувшееся лицо Виктора.
— Я очень хочу сфинкса. Просто пока не уверен, что я готов к двум котам.
Джейс даёт понюхать свою ладонь. Кот ластится к нему тоже.
— Помесь с мейн-куном?
Виктор пожимает плечами.
— Скорее всего. Не знаю точно, он просто орал на помойке. Теперь орёт в ванной, — говорит Виктор, пока Джейс идёт за ним вглубь квартиры.
— А как зовут?
— Блицкранк, — отвечает Виктор и выдвигает ящик рабочего стола. Имя кажется тоже знакомым, а Джейс не может понять, откуда. И имя для потенциального сфинкса тоже вертится на кончике языка, но никак не может оформиться.
Джейс вновь раскладывает и дневники, и таблицы, а Виктор приносит четыре исписанные тетради с замятыми обложками, предлагает чего-нибудь выпить. Джейс думает, что здесь без пары стопок не разобраться, но просит простой воды.
Они усаживаются на диване; Виктор грубо расчерчивает новую таблицу для общих снов. Первым пунктом в ней идут самоубийства.
— Почему ты думал, что у меня будет сфинкс? — спрашивает Виктор, прижимая ладони к глазам. Проходит пара часов, и самого Джейса уже тоже тянет в сон, и усталость наваливается с такой же тяжестью, как... как несколько раз наваливались колонны после взрыва.
— Я не знаю.
— Тебе это снилось?
— Не уверен. Может быть, но я нигде это не фиксировал. Сны про, — Джейс умолкает, не зная, как сказать «о нашем мире» или «нашей реальности» чуть более... адекватно.
— Назовём это снами о современности.
— Да. Они кажутся просто обычными снами. Как правило, — Виктор понимающе кивает.
Но теперь Джейс вспоминает. Звон или грохот в ванной. Писк приборов в больнице. То, что легко было списать на просмотр доктора Хауса перед сном.
Виктор снова кивает, в этот раз как будто своим мыслям, а потом пристально смотрит на Джейса. Его лицо стало ещё измождённее; вряд он сегодня много спал, как и сам Джейс. Ему стоит уехать домой. Обдумать всё происходящее, придумать, как систематизировать весь этот ворох информации, но ему не хочется. И врать себе, что он не хочет уезжать лишь потому, что он впервые встретил человека, который понимает его абсолютно, человека, который живёт с тем же всю жизнь, ему тоже не хочется. Нет. Он не хочет уезжать, потому что это Виктор. Виктор, тень которого он видел по ночам всю жизнь и чьё незримое присутствие ощущал тоже всю свою жизнь. Виктор, рядом с которым чувство утраты впервые умолкло. Будто перестало пищать в ухе и Джейс вдруг оказался в блаженной, умиротворяющей тишине.
— Есть сон, который я так и смог отнести ни в одну категорию. И я даже не уверен, что он имеет значение, — говорит Виктор.
— У меня тоже есть несколько таких. Ты первый.
— Он не столько кошмар, сколько... он грустный. Тоскливый. Незавершенность, понимаешь? И больно, — он прикрывает глаза. Джейсу кажется, или под веками у него блестит немного более влажно, чем стоило бы ожидать? — Свет, яркий, в руке что-то бьётся и вырывается, а рядом...
Дыхание перехватывает.
— Лбом ко лбу, — упавшим голосом отвечает Джейс.
Виктор молчит, только едва заметно опускает голову, а по щеке всё же пробегает слезинка, огибая родинку. Джейс знает эту родинку. Знал всегда.
И он знает, что это глупо. Что это слишком поспешно, что он просто не может нормально мыслить от переутомления, но он не может с собой ничего поделать. Может, все эти сны и правда вели его сюда. В эту точку, где он накрывает ладонь Виктора своей, а тот распахивает глаза и блуждает взглядом по лицу Джейса так, будто ждёт, случится поцелуй или нет.
И, может, это и правда слишком быстро. Может, им стоило бы узнать друг друга хоть немного. Но Джейс не хочет и не может больше ни думать, ни анализировать, потому что это Виктор. Виктор, с которым они, похоже, связаны через вселенные, временные линии и вероятности. И, вполне возможно, они уже знают друг о друге всё, что нужно знать.
Прижимаясь к его губам, вплетая руку в его волосы, чувствуя, как Виктор вцепляется в его предплечье, притягивая ближе, Джейс вдруг понимает, что кошмаров больше не будет.