Chapter Text
Лондон, 1998 год
Когда всё это закончилось… Ну, вы понимаете — вся эта кутерьма, суета с судами над Пожирателями и их семьями, выпитые галлоны Сыворотки правды, «пытки во благо». Вы слышите? Да, они называли это так. Есть определённое очарование в том, как меняется риторика, когда речь заходит о тех, к кому «позволительно» применять Непростительные на допросах.
Так вот, когда, наконец, Гарри смог услышать то, чего не слышал несколько месяцев подряд — тишину — он понял, что в его голове совсем ничего нет.
Всё, что окружало его последние несколько лет, ушло в прошлое, остались лишь выжженная пустыня выполненного долга и схлынувшая эйфория. Да, он не был уверен, что герои и особенно «выжившие герои» должны испытывать именно такие чувства… Но чувства на то и чувства: они чертовски нерациональны.
И вот будничная послевоенная реальность погребла под собой все наивные стремления и идеи о прекраснодушии мира.
И желания.
Поначалу он создавал вокруг себя всю ту же иллюзию движения и происходящих событий, по инерции. Новый министр магии — а Гарри не мог подвести Бруствера — ожидал от него поддержки в вершении правосудия. Кто, как не выживший национальный герой, должен был стать символом справедливости предстоящих разбирательств?
Кингсли сказал, что от него требуются просто посещения. Никто не заставит его давать показания или участвовать в обвинении. И Бруствер сдержал слово.
Гарри любил справедливость, любил нести что-то хорошее в мир со сдвинутыми ориентирами.
Но как оказалось, для него даже этого было более чем достаточно.
Гарри присутствовал на нескольких открытых судах спустя месяц-полтора после битвы — пока не понял, что не хочет на это смотреть.
Честнее сказать — не может.
Яркое солнце было нехарактерным явлением для начала июля в Британии. И как же оно контрастировало с прохладным помещением без окон в Министерстве магии, куда забились толпы зевак и газетчиков.
Конечно, народ любит зрелища. Тогда всё это слилось для Гарри в перемежающиеся кадры: светлые и тёмные… Вот он выходит на улицу, чтобы перекусить на обеденном перерыве, а потом возвращается на минус пятнадцатый этаж и смотрит на форменные мантии присяжных и судей.
Но был один малозначительный инцидент, который он почему-то потом долго вспоминал. Не потому, что ощущал неловкость, а потому что почувствовал отвращение. Даже спустя месяцы он полагал, что это стало одним из кирпичиков его разочарования.
Он запомнил мутные, водянистые и серые глаза Селины — жены Августа Руквуда. Взгляд, который она бросила на Гарри после пятого заседания Визенгамота, выражал чёрную беспомощную ненависть… Такую, которая не забудется в следующем поколении, и даже через одно. Такую, что она завещает потомкам, чтобы они плевали вслед любому по фамилии Поттер. Этот взгляд красноречиво твердил: всё ещё не закончено. Её муж только что был осуждён за госизмену, старший сын находился, по слухам, в Центральной Азии, скрываясь от правосудия… А миссис Руквуд не пожелала расстаться с фамильным состоянием и решила бороться с Министерством — именно поэтому она до сих пор оставалась в Лондоне.
Жадные, амбициозные аристократические ублюдки. Это слова Рона.
И не то чтобы Гарри не привык к подобному, но он больше не хотел этого видеть, если уж у него существовало право выбора хотя бы в такой мелочи.
Почему он должен был терпеть эти взгляды от людей, которые при первой возможности продолжили бы совершать всё то, что совершали? Сменили бы в очередной раз кабинет министра, подкупили бы своими бюрократическими щупальцами отделы, занимающиеся Магическим правопорядком.
Разве он мало сделал? Почему он обязан участвовать в публичных министерских пиар-кампаниях, когда каждая, оскорблённая в своих собственнических чувствах тёмно-магическая сволочь, с упрёком смотрит на него? При всём уважении к Кингсли. Оказалось, что падение Лорда — ещё не всё.
Это была многоглавая Гидра чистокровности, жадности и бюрократии, у которой на месте одной отрубленной головы, ещё две лежали ниже, скрытые и дремлющие до поры до времени, готовые нанести новый удар, когда появится возможность.
«Тёмный Лорд заставил нас поверить в эти чуждые нам идеалы…» — вот что большинство из них твердило от заседания к заседанию.
«Я был под Империусом, моих близких взяли в заложники…»
Но Гарри знал: Волан-де-Морт не был семечком, давшим ростки этих идей. Он, наоборот, был плодом, результатом выбора, олицетворением желаний определённой прослойки магического общества. Эти люди столетиями жили своим консервативным обществом, полным сегрегации и ненависти к непохожим… Кто придумал слово «грязнокровка», существующее несколько веков? Том Реддл, который сам был полукровкой?
И Поттер сделал самое простое. То, на что у него пока были силы.
Он отвернулся от этого суетливого процесса: не хотел участвовать в «публичной порке».
Гарри перестал давать интервью с привычными фразами о «правосудии, справедливости и новой политике». Он их ненавидел, эти интервью, но чувствовал ответственность за то, чтобы новый миропорядок окончательно наступил. В реальности оказалось, что слова остаются просто словами… если за ними не стоят тысячи магов, готовых бороться за… а не несчастная горстка бывших школьников и их преподавателей.
У Гарри больше не было подбадривающих слов. Не только для незнакомых взрослых магов, но и для себя.
И эту перемену нельзя было не заметить.
Поначалу друзья думали, что он просто немного устал, перегорел. Ещё бы — самая малость, немного умереть. Ему просто нужно время.
Они по-прежнему встречались несколько раз в неделю, потому что за последний год срослись в некое неделимое шестирукое и шестиногое существо. В этом, возможно, было что-то нездоровое. Нечто сродни зависимости. Гарри ловил себя на том, что иногда оборачивается, стоя в гостиной, потому что в его голову пришла мысль, но понимает: поделиться ею теперь не с кем.
Так, он нашёл в себе силы «отлепиться» от Рона и Гермионы. Как он осознал, это было эгоистично с его стороны.
Гарри должен был найти что-то своё. Или кого-то своего.
А не паразитировать на доброте друзей.
После этого осознания несколько раз он присылал сову или Патронуса, отменяя встречу в кафе под незначительным предлогом вроде уборки на чердаке. Он не кривил душой — у него не было ни настроения, ни слов, чтобы общаться с ними по-прежнему. И Гарри Поттер не хотел знакомить их с «новым Гарри», который не очень-то нравился и ему самому.
Спустя неделю тишины Гермиона заподозрила: быть может, на него наложили какое-то подавляющее заклятье, и он не заметил этого в разгар битвы. Отсроченное и тёмно-магическое, забирающее его жизненную силу. Она всегда была рациональной девочкой!
Конечно же, она решила его вылечить.
Гарри не хотел идти. И Гермиона с Роном и Джинни устроили ему что-то вроде интервенции. Что же, он сдался.
Колдомедики в Мунго просканировали его на все виды сглазов, отсроченных проклятий и даже медленнодействующих эликсиров. Всё было чисто — его аура переливалась золотистым и фиолетовым, мерцая вокруг головы. Колдомедик улыбнулся, вздохнул с нотками интереса, хотя Гарри не задал вопрос, что означают эти цвета, боясь проявить необразованность. Но рядом с ним была та, кто могла задать этот вопрос.
Он был не один — Джинни, нахмурившись, сжимала его ладонь (да-да, не забываем про Джин — согревающую, как камин в гриффиндорской гостиной, и столь же обжигающую, если подойти непозволительно близко), а у него даже не было сил сказать, что он хочет побыть один, что ему жарко от этого непрошеного тепла.
Он так долго не принадлежал самому себе, что, кажется, отвык от этой потребности. Кажется.
Быть может, фиолетовые вихри его магической энергии говорили именно об этом — о желании одиночества.
Такое бывает после каких-то завершённых дел, к которым ты готовился всю жизнь, и резко закончил, когда ещё на автопилоте ты продолжаешь бежать, разговаривать с друзьями, фальшиво улыбаться, запихивать в себя утром кофе, потеряв исходную точку в своём маршруте.
А внутри — не чувствовать ничего.
Похоже на маленькую внутреннюю смерть. Только не в эфемерном чистилище на Кингс-Кросс, а в суровой реальности послевоенного мира.
Иронично, что он не погиб тогда, когда должен был по всем заветам и даже чаяниям Дамблдора, и сдался теперь, когда его жизнь стала сияющей и идеальной (по сценарию). Он всегда всё делал наоборот.
Фактически оказался случайным выжившим, перенёсшим магическую клиническую смерть и очнувшимся совершенно другим.
Он мотает головой.
— Ты слабак, Гарри, — бросает своему отражению.
— Конечно, слабак, — соглашается с ним скверное язвительное зеркало, которое повесил Рон на прошлой неделе.
Гарри закатывает глаза. Спорить с предметами он пока не готов. Пока. Новое состояние ещё не подвело его к этой грани.
Он открывает кран, вода еле нагревается, будто в этом магическом доме есть старый магловский бойлер. Пф-ф.
Если бы он был настоящим «блистательным героем», как о нём пишут в «Ведьмином холостяке», — нашёл бы себе что-то получше для житья.
А знаете, где он укрывается от всего магического мира вот уже полгода? Ну, давайте, с первой попытки?..
Конечно, в проклятом особняке Блэков.
Ему настолько плевать, где просыпаться — после примерно десяти лет в чулане, ещё семи в общей факультетской спальне и года скитаний по палаткам, — что в этом доме он чувствует нечто, дарующее ему ощущения стабильности и безопасности.
Что-то неуловимое, незнакомое, отдающееся теплом в центре груди и животе, когда он вспоминает, что Сириус смеялся в этих стенах отрывистым хриплым смехом.
Бродяга оставил ему это место. Это что-то да значит.
И Гарри понимает, что в этот раз ощущает непрошеную собственность иначе… Она больше не гнетёт. Не вызывает жгучей боли в горле. Это связующая нить, которая даёт ему опору.
Теперь он чувствует успокоение. Раньше он был сопляком, борющимся с мнимыми оскорбительными обязанностями. А сейчас он бережёт воспоминания.
Особняк становится чем-то, предельно похожим на дом, из всех мест, где жил Гарри. Материальным, пыльным, тёплым, тем, что не рассыпалось с вновь обретённой реальностью.
Он становится якорем.
Ну, это, помимо того, что теперь Гарри может замечательно укрываться в нём от назойливых журналистов, ага.
Назойливых. Невозможных. Сующих свой нос даже в мусор журналистов.
Он пробовал разные способы, чтобы избавиться от них.
Последние несколько лет обучения Гарри проводил лето среди маглов, изредка выбираясь в Лондон. А остальную часть года — будучи изолированным в Хогвартсе. И благодаря этому почти отшельническому существованию, он не сталкивался с большим магическим миром, в частности, магическим Лондоном.
И, стоит признать, он недооценивал масштабы проблемы. Или же она увеличилась в этом году.
А здраво оценил он её примерно в конце осени. Наверное, темы разбирательств наскучили, громкие дела отгремели ещё в конце лета, и общественности требовались новые инфоповоды.
Но обо всём по порядку.
***
Октябрь 1998 года
Для встречи со старшими Уизли — Артур и Молли теперь ремонтируют опустевший дом, видимо, чтобы занять чем-то мысли, и Джордж на время арендует для них апартаменты недалеко от магазинчика, пока команда магархитекторов укрепляет фундамент Норы, — Гарри выбирает маленькое кафе за углом вновь открывшегося косметического магазинчика мадам Примпернель. Гермиона рекомендовала, кто же ещё? Только она читает в «Пророке» обзоры восстановления инфраструктуры Косого переулка.
Ему кажется неуместным звать старших Уизли на Гриммо — словно вернуться во времена Ордена и снова сидеть в четырёх стенах, вспоминая живых и ушедших. А Гарри хочется, напротив, как-то отвлечь их от плохо заживающих ран.
На веранде тепло, благодаря согревающим чарам, а по брусчатке тупика начинает накрапывать дождь. Иссохшие жёлтые листья платана лежат в углу у крохотного очага. Здесь уютно. В их духе: не вылизанное стеклянное нечто с пятью видами вилок и домовым эльфом в фартуке. Такие заведения тоже популярны среди магической аристократии.
Гарри многое узнал из возмущённых тирад Рона.
Они садятся за стол с клетчатой скатертью в синюю и зелёную полоску: Рон и его родители. Постаревшие, но при этом улыбающиеся грустной улыбкой сыну, друг другу… и Гарри, да.
Гарри замечает, что Молли периодически касается рукава Рона, то снимая невидимую пылинку с форменной мантии, то будто разглаживая складку. Рон устроился на работу в Поисковый отдел Министерства младшим стажёром, и Молли Уизли чертовски им гордится. Гарри понимает, что таким образом она пытается быть ближе, и не привыкла проявлять нежность каким-то иным способом, кроме бытовой заботы.
А Рон терпит это со стоической любовью.
Гарри приходит в голову неуместная и слегка завистливая мысль: он и сам был бы не против такой назойливой заботы.
Как только официант принимает заказ на напитки, а Рон хмурится, что сливочного пива нет в меню (как так можно, Гарри, это же самый популярный напиток?!), Гарри слышит щелчок и вздрагивает.
Он запоздало узнаёт звук вспышки от колдокамеры.
Круто обернувшись, он видит за соседним столиком троих деловитых мужчин среднего возраста в потрёпанных мантиях. Один, с пышными седыми баками, что-то быстро вытаскивает из колдокамеры; второй, в чёрном котелке, заряжает новую пластинку для проявки; а третий, с крохотными жёлтыми очками на длинном носу, невозмутимо смотрит Гарри в глаза, словно ища вдохновение, и начинает что-то судорожно записывать…
Точно не замечая его, а наблюдая за диковинным зверем в зоопарке.
Гарри недоумённо моргает.
К такому он не готов. Скитер была из ряда вон, и даже она не позволяла себе…
Он оборачивается обратно к Уизли.
— Это возмутительно! — Молли Уизли хмурится. — Артур, разберёшься с ними? Они мешают мальчикам обедать.
Она говорит это таким тоном, будто на сегодняшний день это самое страшное преступление в магической Британии.
Мистер Уизли потерянно смотрит в ответ, потому что из всех присутствующих он — самый мирный член семьи. Всё равно что спросить у пасхального кролика, не хочет ли тот облаять почтальона из-за забора.
— Нет, что вы, они охотятся… — Гарри не может произнести самодовольное «за мной».
Но не хватало ещё, чтобы его, как ребёнка, защищал бедный Артур.
Гарри отодвигает стул. Собирает в себе серьёзный взрослый голос, чтобы ругаться с наглецами. У него нет кризиса мужественности — он просто не любит конфликты.
— Пошли вместе, — говорит Рон, и Гарри видит, как тот багровеет ушами. Да, они именно такие кавалеры ордена Мерлина первой степени — избегающие публичных скандалов вчерашние школьники.
Он качает головой.
С большой силой приходит большая ответственность — бороться со всякой дракловой чушью! Видит Мерлин, он этого не просил. Но после всего съеденного им драконьего дерь… эм-м-м.
— Господа, — он поднимается, оборачивается и чувствует, что в нём против воли закипает раздражение. — Я бы попросил вас не мешать мне и моим друзьям… отды…
В этот момент его ослепляет очередной колдовспышкой, будто никто его не слушал и не слышал, и даже не намеревался.
А официант, несущий порцию их напитков, спотыкается, и чудом не выливает Гарри на рубашку согревающий винный настой. Молли Уизли в последний момент выкрикивает Глациус, замораживая поток.
В общем, дело обстоит так. Вы поняли. Хаос.
В тот день только чудо (буквально) удерживает его от неправомерного использования магии.
Теперь, куда бы он ни направился — если это магическая часть Лондона, — он нервно оборачивается, потому что за ним постоянно следуют один-два репортёра. Иногда они держатся вдалеке. Иногда следуют на расстоянии пары футов позади.
Вы скажете: ерунда. Особенно для того, кто не собирается дальше жить эту тривиальную жизнь.
Ну, поначалу он тоже так считал.
Месяц… второй…
Ерунда. Им надоест.
Он считал так, когда трансгрессировал посреди улицы, чтобы сбить их со следа…
Ерунда.
Он считал так, когда накладывал на себя заклятие отвлечения внимания. Это работало скверно. Если ему требовалось поговорить с кем-то, то собеседник не мог сосредоточиться на его лице.
Когда он ходил в музей Истории магии с Невиллом — Лонгботтом сам позвал его, видимо, тоже чувствуя незримую связь выживших — тот не мог смотреть Гарри в глаза, а глазел на его левое ухо, потому что чары заставляли смотреть сквозь голову. Зато никто, кроме Невилла, не оборачивался. Спасибо за эффект.
Тогда Гарри осознал, что нужно искать другие способы.
И он начал над этим работать.
Он, конечно, полнейший кретин в зельях, но не в трансфигурации.
После сотни попыток он кое-как научился менять длину и цвет волос, разрез глаз и удлинять нос, не расщепив себя попутно.
Гарри был чертовски горд собой. Впервые за долгое время.
В кои-то веки он чувствовал себя бодрым и азартным: у него появилась цель, с которой нужно бороться (или нужно достичь — он не был уверен в терминологии). Да, странные у него хобби, но он привык находить решения, чтобы чувствовать собственную нужность.
В виде длинноносого русого невзрачного парня Гарри встретился днём вторника с Гермионой, которая почти закончила первый семестр магического права. Ей хотелось поискать средневековый трактат о собственности и гражданстве Древнего Рима, поэтому они встретились у нового книжного магазина. Удивительное дело: никто не собирался составить ей компанию в этом «увлекательном» деле.
Гермиона поначалу его не узнала, пока он не сообщил, что её шапка с розовым помпоном похожа на клубкопуха. Она мигом отреагировала на голос, над которым Гарри пока не работал, и нервно улыбнулась.
Он счёл это успехом.
И на следующий день в «Пророке» вышла статья в разделе светских сплетен о том, что «ветреная девица геройского трио меняет мужчин как перчатки», с нелепой колдографией, на которой Гермиона, сосредоточенно нахмурившись, трогает его фальшивый нос указательным пальцем. В тот момент она, конечно, критиковала его работу над формой хрящей… Но выглядело всё так, будто она нажимает на «кнопку», как делают с малыми детьми или возлюбленными после поцелуя.
Клятый гиппогриф!
Гарри в гневе отбросил газету.
А Гермиона тем вечером хохотала так, что свалилась с кресла. Они с Роном пришли утешить его, зная, что в последнее время Гарри остро реагирует на лживые слухи. Остро — не то слово.
Рон сдержанно улыбался, но Гарри знал: он тоже не в восторге от того, что люди считают, будто Гермиона сбежит от него при первой возможности, пусть даже это и жёлтые статейки для юных ведьмочек.
Он не хотел портить их отношения даже своим… поддельным присутствием. И Гарри понятия не имел, почему Гермионе смешно и она не возмущена.
А потом, лёжа бессонной ночью в постели, глядя в потрескавшийся потолок за балдахином, он понимает очевидное.
Она счастлива.
Вот в чём её броня.
В ней искрилось много живой энергии — так, что на десять Патронусов хватит. И эта энергия, как магический щит невербального Протего, не давала всяким острым камушкам лжи и слухов пробить её спокойствие. Она была сильнее. Потому что была счастливее.
А Гарри в свои почти девятнадцать — нет.
Это всё то же… бессмысленное… муторное… и пустое размышление, лабиринт, из которого он ищет выход.
Он прячется отшельником в старинном особняке, не поступив на курсы авроров, потому что не хочет заниматься «праведным» Круциатусом на досуге. С него хватит.
Он также не хочет заниматься и квиддичем, потому что оценивает свой уровень адекватно. Он был звездой в школьной команде, соревнуясь с ещё тремя ловцами за учебный год. Но Гарри никогда не играл на профессиональном уровне: с грязной борьбой, продуманной тактикой, ежедневными тренировками. Сколько матчей проводит команда за игровой сезон?
Он представляет, как на весь стадион его имя и фамилию раскатистыми «Р-р-р-р-р!» будут объявлять раз в неделю. Это звучит слишком амбициозно для него, даже игнорируя тот факт, что он мог бы проигрывать каждый раз, а его стеснялись бы уволить, потому что он — национальный герой. Какой потенциальный позор.
Его жизнь будто развалилась на части. И он замер посреди нового мира.
Он берёт паузу в отношениях с Джинни, решив, что нечестно обнадёживать её, раз он в таком мрачном, необъяснимом ни одним проклятием настроении. Быть может, она найдёт кого-то более вовлечённого. Это звучит малодушно, да. Но будем честны: он искренне считает, что освобождает её от себя, непохожего на того Гарри, которым он был год назад, будто сломавшегося до истечения гарантии.
Она не очень хорошо относится к этой идее. Гарри видит, как болезненная злость мелькает в её глазах, но он ничего не может поделать с этим, не может лгать и притворяться, что хочет сжимать её в объятьях перед камином, когда он мало чего хочет в целом.
Будто кусочек его души этим летом тоже умер… Тьфу. Неужели это крестраж так влиял на него (помимо разговоров на парселтанге) и делал его наивным и весёлым дурачком все эти годы? И теперь, когда его больше нет — как и шрама, — Гарри превратился в кого-то незнакомого?
Что-то, что делало его им самим собой, действительно исчезло. То, что делало его кем-то настоящим — не выжившим героем, за которым любопытно наблюдать, не завидным холостяком светской хроники, а человеком, имеющим цель.
Человеком, который теперь её утратил.
Он незаметно наблюдает за друзьями, как смертельно больной наблюдает из стеклянного бокса за здоровыми людьми.
…Как Рон Уизли подпихивал Гермиону локтем, чтобы она передала ему последнюю «тянучку-липучку» Джорджи — новинку бесконечной жевательной ириски, окрашивающей зубы в неожиданные цвета. А Гермиона в ответ лишь закатывала глаза, напоминая, что её родители — стоматологи. Не слипнется ли у тебя что то?
Он наблюдает и понимает, что такого у него никогда не было. Ни с Джин, ни с — да, нелепо — с Чжоу.
У кого-то появляются новые отношения, работа, учёба. У кого-то развиваются старые.
У Гарри не происходит ничего. Напротив — исчезает даже то, что было раньше.
Он лежит без сна и чувствует, как что-то в нём рассыпается, больше не сдерживаемое липким чувством долга, оставляя внутри сухую каменную крошку, нечто мёртвое, бывшее раньше живым и тёплым… полным надежд. Теперь же ставшее ледяным.
Он не знает, что дальше делать. Никто не дал ему план.
Если бы его обследовали не колдомедики, а магловские лекари, то они сказали бы, что у него нечто вроде душевной тоски.
Но в магическом мире не существует такого диагноза.
***
Несколько недель спустя, он решает, что ответ найден.
Ему нужны перемены.
И единственное идиотское, что приходит ему в голову… Давайте не будем судить — Гарри раньше так не делал, он занудно шёл по прописанному маршруту, исключая эгоистичные и непредсказуемые желания!.. Но теперь… когда никто не ждёт от него ничего?
Ему очень хочется сбежать на какое-то время.
Желательно подальше.
Просто оставить старого себя и эту жизнь и поискать судьбу где-то в другом месте.
Вдруг там лежит какой-то новый Гарри — в ожидании, что старый Гарри его найдёт и примерит на себя. Целеустремлённый, желающий жить и делать что-то хорошее.
Сбежать. Подальше. Вот что ему поможет.
Это и стало основным критерием поисков.
Он нашёл совершенно нелепую вакансию младшего помощника зоолога… по совместительству смотрителя Шетландского заповедника в северном Оркни.
Это островная часть Шотландии в десятках миль от материка, изолированная от остального магического сообщества.
Не так потенциально далеко, как сменить континент или полушарие… но достаточно, для того чтобы увидеть что-то новое. Испытать себя. Отринуть своё имя и прошлые заслуги.
Он заткнул в себе маленький мерзкий голосок, говорящий, что всё в своей жизни он сводит к испытаниям, будто доказывает собственную пригодность.
Гарри встряхнул газету. Сомнения всё равно терзали его. Теперь, когда он не был обязан совершать какие-то подвиги.
В графе опыт загадочно стояло «умение выживать в суровых условиях и терпение», и, в общем-то, ничего кроме.
По счастливому стечению обстоятельств эти качества Гарри мог бы причислить к своим особым умений. Отлично.
Если у кого-то возникнут вопросы — почему столь заманчивая вакансия оставалась свободной… что же. Видимо, прошлые претенденты были не столь везучи, чтобы выживать на другом конце холодной Шотландии, омываемом Атлантическим океаном.
Спустя несколько дней, Гарри предпринял несколько действий, показывающих его отчаянный настрой, — одно из них нелегальное. Но об этом позже.
Ещё он написал запрос, фальшиво поинтересовавшись оплатой труда и обучением. И обозначив сроки, когда готов присоединиться к… к чему бы то ни было.
Письмо пришло спустя сутки — как можно скорее. Информацию о скромной оплате он пропустил, это его не интересовало. Он нацарапал ответ, что принимает предложение.
Сделав первый и второй шаги, Гарри знал, что уже начал свой новый маршрут. На ближайшие несколько месяцев он занял себя. И оставалось несколько формальностей.
Он попросил Гермиону заскочить к нему вечером перед выходными, отправив сову в обед, потом открыл камин, заблокированный большую часть дня. И судорожно вздохнул.
И принялся нервически ходить по вытертому синему ковру в гостиной. Тот был пыльного фиолетового оттенка, будто пять поколений Блэков точно так же нервно ходили по нему перед каминной решёткой, стаптывая рисунок, но Гарри, будучи прагматиком, принимал интерьер со всей привычной аскезой. Потому что знал: главное — не внешняя привлекательность.
А ещё он знал, что Рон и… остальная часть семейства Уизли не поддержат его желание уехать на полгода.
Полгода!.. Он представлял, как Молли произнесёт вслух этот срок!.. Она каким-то неведомым образом уже считала его частью своей семьи, и Гарри не мог игнорировать взгляды, которые она бросала на них с Джин. Ожидающие. И как Молли рассказывала о её новой стрижке на последней встрече в четверг… Блядь, Джинни. Он не был уверен — должен ли написать ей об этом лично?.. Ждёт ли она этого?
Чёрт, именно поэтому ему нужно вырваться отсюда… глотнуть другого воздуха, не пахнущего ожиданиями и душным туманом Британии… А каким-то другим туманом!..
Просто сбежать ему бы не удалось. И Гарри трусливо решил, что безопасней всего будет сказать самому рациональному человеку в его окружении. Хотя это не значит, что он не приготовился к целой лекции «активного неодобрения». Теперь он постоянно поправлял новую палочку (дуб и сухожилие дракона) в креплении на левом предплечье, будто ожидал нападения со спины.
«Ты такой параноик, будто с Пожирателями или заместителем министра будешь разговаривать!»
Это ещё не считая того, что на полке в его кабинете лежал поддельный магический сертификат зрелости, да такие есть, хоть он и накинул таким образом себе пару лишних лет. (Джордж Уизли знает разных талантливых людей, и как никто понимает, когда не стоит задавать вопросы.)
Без удостоверения совершеннолетнего волшебника в нынешнее время беглых Пожирателей и их пособников его могли не пустить даже на порог этого шотландского заповедника.
— Пресвятая Моргана, почему тебе приспичило решать что-то срочное вечером пятницы? — Гермиона вздохнула, одним движением села в кресло и скинула шарф. Потом кинула на него взгляд, намекающий поторапливаться. — И будь добр, сделай мне чай!
Гарри криво улыбается. Конечно, он не держит эльфа. Иначе она даже не переступила бы порог его камина. Ирония в том, что командует она им как самым настоящим эльфом…
Поэтому он направляется на кухню, а Гермиона следует за ним, фыркая от того, что он стал чертовски негостеприимным.
А потом… потом он сбивчиво рассказывает ей, про то, что решил на какое-то время покинуть Лондон, чтобы про него забыли… или как минимум, чтобы внимание газетчиков и магов переключилось на восстановление жизни, а не сплетни и слежку.
— Ну, мне нужно попробовать что-то… что-то такое, где никто не будет знать, кто я…
— Ты точно в порядке? — заинтригованно прищуривается Гермиона. — Это не похоже на тебя…
— Да кто вообще знает, что похоже на меня? — спрашивает Гарри устало…
Он и сам не знает.
— Прости, — говорит она тихо. — Тебе нужна моя помощь? Опять эксперименты с маскировкой?
— Не Оборотное же пить! — в отчаянии отвечает Гарри. — А то такими темпами превращусь в Крауча-младшего…
— Да, ты прав, это неприятный процесс, к тому же хлопотно постоянно пополнять запасы зелья!
Ему становится стыдно, что он разозлился на Гермиону, ведь она просто не восприняла его идею с восторгом.
— Ты злишься? На меня? — спрашивает он шёпотом.
Гермиона делает попытку улыбнуться.
— Нет, злишься — это неверное слово. Я просто… расстроена, что не могу помочь, и тебе приходится бежать.
Из её уст «бежать» становится более постыдным понятием.
— Я не сбегаю, — говорит он ворчливо. — Просто… Хочу побыть где-то, где никто не знает меня. Побыть кем-то другим, понимаешь?
— Но… ты всё равно останешься самим собой, — говорит она хмуро. — Ты понимаешь это?
Гарри застенчиво ковыряет ногтем массивную столешницу.
— Если меня не узнают… В новом месте никто не будет обращать на меня внимания, как в детстве… И… никто не будет… ждать чего-то, слышишь?
Гермиона хмурится ещё сильнее, опускает взгляд в кружку, которую держит ладонях. Словно пытается… вникнуть, решить эту задачку.
— Ох, Гарри, почему… На тебя давит, что от тебя ждут чего-то… экстраординарного? — спрашивает она задумчиво. — Кто ждёт от тебя? Мы любим тебя и так…
Он не может сказать, что чувствует себя опустошённым и высохшим, как мёртвый куст гортензии у крыльца. Он чувствовал себя так, когда в течение пяти часов кряду носил тот ублюдский амулет-хоркрукс. Тьфу. Зачем он это вспомнил?
— Не вы…
— А кто тогда?
Гарри выдыхает.
— Они. Все они. Они всегда ждут… Даже если я заказываю кофе в Фортескью, завязываю шнурки на ботинке, покупаю новый «Квиддич ревью»… Каждый человек, который узнаёт меня, — он… ожидает. Может, не специально, а просто… будто встретил какого-то персонажа из сказки. Каждый из них хочет от меня частичку, будто на счастье, — он криво улыбается. — Знаешь, как иногда забирают камушек из какого-то памятного места вроде Стоунхенджа… И каждый подсознательно хочет отломать от меня такой «камушек» или песчинку, чтобы положить в карман наудачу, — он сглатывает вязкую горячую слюну. — Улыбку или взгляд. Сотни людей, каждый день, из месяца в месяц — это разрушает…
Повисает пауза. Не похожая на ту, когда ты высказал сомнительный тезис и ожидаешь оценки, как на экзамене. А такая, будто вывалил что-то болезненное, что больше не можешь нести в одиночку.
— Поэтому… ты стал реже выходить? — спрашивает она тихо. — И Джинни… — она замолкает, вдруг осёкшись.
— Да, я не могу больше чувствовать это как бесконечную щекотку… Хочу вновь Мантию-невидимку… Почему всё не может быть как раньше? — говорит он еле слышно.
И, конечно, она понимает. Её карие глаза становятся печальными, а не скептичными.
— Ох, Гарри, — это всё, что она отвечает. — Почему ты не сказал раньше? Может, мы могли бы помочь тебе…
Он не спорит.
Но Гарри где-то в глубине солнечного сплетения чувствует, что в таких вопросах чужая помощь не сработает. Нельзя заставить себя вновь увидеть смысл в том, что уже сменило цвета и ценность… обернуть вспять мысли, будто применив Обливиэйт. Это лицемерно.
Он должен пуститься в путешествие… как делал всегда. Теперь в одиночку. И найти то, что ему нужно. В этот раз нечто, не имеющее физического облачения.
— Ты знаешь что-то об островной Шотландии? — задумчиво спрашивает она.
— Ну-у… Хогвартс же тоже расположен в Шотландии? Какая разница? — по выражению скепсиса на её лице, сменяющегося смирением, он понимает, что сморозил глупость. Но Гермиона не начинает спорить с ним. Говорит только: «Возьми тёплую одежду».
А потом… потом она помогает ему придумать новое лицо. То, что ему подойдёт. Это всё, что сейчас нужно. Такое уж у них развлечение — искать и придумывать.
Они ищут не одноразовое отталкивающее любое внимание лицо для магического Лондона и Косого переулка, а то самое, немного изменённое, но оставляющее его самим собой. То, с которым он сможет жить и смотреться в зеркало на протяжении нескольких месяцев, которое сможет повторить. Он не смог бы воспринимать себя, если бы стал огненно-рыжим красавцем, — он не настолько крутой парень, как Билл или Чарли… Или светловолосым и скользким убл…
Поэтому нынешние вмешательства должны быть незначительны.
«Только женщина может быть такой деликатной», — думает Гарри с внезапным удивлением. В нём самом нет этого терпения и осторожности. Она не стремится что-то менять мгновенно и кардинально. Колдует не так грубо, как делал он сам все эти месяцы.
Они садятся напротив болтливого зеркала в его личной ванной на втором этаже. («Наконец ты здесь не один, неудачник!» — паскудно замечает оно.)
Гарри мрачно кивает на зеркало, безмолвно жалуясь Гермионе на юмор её жениха. Но она в ответ лишь прикусывает губу, будто сдерживает смех. Гарри приходит в голову, что он не знает о своей подруге многого, что кажущаяся непохожесть с Уизли — лишь тщательная иллюзия. А на самом деле она может хулигански смеяться над выходками Рона. Если не стать их инициатором — Мерлин их всех убереги.
Эта нынешняя уверенная в себе Гермиона.
И она взмахивает палочкой.
Меняет цвет его глаз с зелёных на тёмно-серые, мутные.
Сразу же Гарри перестаёт видеть в зеркале себя. Он даже не представлял, что его обычные глаза так узнаваемы…
— Ты много видел волшебников с зелёными глазами? — спрашивает Грейнджер саркастично. — С этого надо было начинать! Так… следующее…
И да, они избавляются от очков, хоть он и запоздало удивлён, что никто из волшебников за всё детство и отрочество не помог ему в этом. Быть может, по магическим традициям это должно быть осознанным решением? Ведь Дамблдор и Макгонагалл продолжали их носить, добровольно.
Каждый этап Гермиона комментирует, чтобы он смог повторить этот взмах и такое же движение, нарисовать на своём лице копируемую маску при необходимости. Очень занудно, по-учительски. Главное — сделать самые выразительные черты его лица мягче.
— Зачем ты так трясёшь ладонью, когда укорачиваешь нос? Чудом не превратил себя в… Волан… — привычки сильнее рациональности, Гермиона запинается и злится на себя за это.
— В Волан-де-Морта? — спрашивает он, усмехаясь. Она кивает.
— Я знаю, что нелепо… просто… этот фильтр самоцензуры слишком прочно засел у меня в голове!
Гарри знает.
Она делает его непослушные волосы чуть короче и немного светлее.
Ему придётся постоянно обновлять чары, чтобы не вышло идиотской ситуации с разоблачением в процессе разговора с кем-то. Но часов на пять должно хватать.
Напоследок Гермиона останавливается перед ним, в уголках её глаз заметны крохотные смешливые морщинки, она щурится и со скепсисом оглядывает его лицо.
Как художник, критично ищущий собственные огрехи.
— Гарри Джеймс Поттер, — говорит она своим менторским тоном. — Пообещай мне две вещи: первое, ты не уедешь, не попрощавшись с нами.
— О, да за кого ты меня принимаешь? — обиженно бормочет Гарри.
— Я не знаю, за кого тебя принимать, незнакомец, — с печальной улыбкой отвечает она. — Но как минимум помогаю.
— А вторая просьба? — спрашивает он с подозрением.
Гермиона мнётся секунду.
— Что ты вернёшься… — тихо говорит она.
— Конечно, я вернусь, ты превращаешься в Молли Уизли! — отвечает он, стараясь отвлечь её нелепым сравнением. — Будто я собираюсь в Африку, а не в Северную Шотландию!.. Я буду писать вам!..
— Приедешь в гости? У тебя же будут выходные?
— Посмотрим, — говорит он с сомнением, поскольку хочет выдержать вызов в одиночку.
Она кивает. Наклоняет голову, будто заинтересовавшись носками туфель.
— Я знаю… просто раньше мы отправлялись в путешествие все вместе, а теперь… — она не заканчивает фразы.
— Когда я приеду на Рождество, ты будешь самым юным стажёром отдела Магического права, — улыбается он грустно, переводя тему.
А теперь он хочет оторваться от них. И она это знает. Она самая умная ведьма их выпуска.
— Минимум одно письмо в неделю, — говорит она ворчливо. — Иначе я продам «Ведьминому вестнику» сплетню о твоей тайной свадьбе!..
Он отворачивается, кидает взгляд на сумасбродное зеркало.
На него настороженно пялится коротко стриженный парень лет двадцати двух, с более квадратной челюстью, чем его собственная, мутными глазами и густыми прямыми бровями.
Гарри не уверен, что между ними есть сходство… С другой стороны, Дадли — его родной кузен, и на улице их точно не примут за родственников.
Этот парень выглядит взрослее и благороднее Гарри, и он пытается не завидовать. «О да, красавчик, так-то лучше!» — присвистывает одержимое зеркало. Гарри хмурится, и отражение хмурится в ответ.
К этому нужно привыкнуть.
— Мне кажется, он не очень похож на меня… — говорит Гарри смущённо.
На этот раз — он готов поклясться — Гермиона Грейнджер отводит взгляд.
— Похож… просто… на твою… эм-м… усовершенствованную взрослую версию, — она нервно почёсывает мизинцем подбородок.
— Даже знать не желаю! — возмущённо пресекает он. — Ты считаешь, что он хорош?..
— Я просто немного… В конце концов, он и не должен быть похож на тебя! — восклицает она, потеряв самообладание. — В этом же и заключается цель?
Ужасающая догадка пронзает его.
— Поклянись, что не вспоминала о… Викторе Краме, когда придумывала это, — ехидно шепчет он, скрывая неловкость. — Я пожалуюсь Рону!
Гермиона в ответ шлёпает его по плечу за неблагодарность.
— Могла думать о хорьке, вот смеху-то было бы!
Отражение в зеркале хмурится ещё сильнее.