Work Text:
Семья друзей была жива.
Со всех сторон
Звучали мне любви слова…
Но то был сон.
А.Плещеев (из Гейне)
— Эй, Росио, ты спишь, что ли?
Рокэ спал. То, что он видел сейчас перед собой, просто не могло быть ничем иным, кроме сна: цветущие сады Алвасете, кроны деревьев, позолоченные вечерним солнцем, далекие детские голоса, мощенная светлым камнем дорожка, вьющаяся меж розовых кустов, какой-то незнакомый человек, одетый в рубище — мешковатые синие штаны и нательную рубаху, которую, верно, забрали от белошвейки прежде, чем она успела втачать рукава.
— А где Ричард? Ты что же, один приехал?
Рокэ спал. Был второй день Весенних Волн; вечером он допоздна засиделся со своим бывшим эром, приехавшим в столицу незадолго до Фабианова дня и собиравшимся покинуть Олларию сразу после церемонии. Он помнил, как вернулся домой, помнил, как поднялся к себе, как разделся, как лег, как привычно приказал себе заснуть — и он совершенно точно заснул, и шел теперь от замка в сторону Западных террас в компании странно одетого незнакомца.
— Мама расстроится, — продолжил тот, не дождавшись ответа. — Она так его любит.
Мужчина выглядел довольно моложаво, но Рокэ отчего-то знал, что ему минуло пятьдесят. Приятное загорелое лицо — открытое, располагающее. Седые виски, короткая стрижка в духе Людей Чести, но без обыкновенно прилагающейся к ней бородки. Мягкая улыбка, на удивление белые зубы, лукавые морщинки в уголках глаз.
— С тех пор, как вы съехались, мы стали реже видеться, — ласково попенял ему незнакомец. — Так ты сегодня один?
Рокэ спал. Ему редко снились сны, но те, что он всё-таки видел иногда, обыкновенно бывали довольно занятными. Реки, выходящие из берегов, башни, объятые лиловым пламенем, яд, плещущийся в бокале… странно знакомый человек в на удивление чистом рубище, задающий вопросы, на которые у Рокэ Алвы ответов не было.
— Девочки прилетели к нам на выходные, — продолжал тот, словно и не ждал, чтобы ему ответили. — Так славно, что ты сумел выбраться. Но жаль, конечно, что один.
Девочки? Прилетели? Рокэ вновь взглянул в лицо незнакомца… нет, он определенно никогда не видел этого человека прежде, и все же было в нем что-то смутно знакомое. Успокаивающее. Исподволь вызывающее что-то вроде доверия. Где же я мог видеть вас, сударь, в каких снах вы грезились мне прежде…
— Ужин еще не скоро, — незнакомец озабоченно взглянул на небо, расцвеченное закатными облаками. — Может, шадди или чего покрепче? Я бы выпил. Эй, осторожнее! — он дернул Рокэ за руку, и они едва увернулись от вылетевшего откуда-то из-за кустов пестрого мяча.
— Дети, — незнакомец пожал плечами, подобрал мяч и швырнул его обратно, в бело-розовую пену цветущего сада. «Спасибо, папа! Дядя Рамон, спасибо!» — детские голоса зазвенели, рассыпались мелким серебристым смехом.
— Никакой управы на них нет, — пожаловался незнакомец, увлекая Рокэ за собой. — Дед с бабушкой слишком их балуют. Меня, помнится, в их возрасте отец в ежовых рукавицах держал — ну, пытался, по крайней мере.
Рокэ спал. Двое босоногих мальчишек в легком светлом платье, больше похожем на исподнее, с хохотом выбежали на дорожку впереди него, дразня палкой веселого лобастого пса. Где-то в глубине парка застенчиво подала голос кукушка, извечный глашатай погожих дней. За спиной, невидимая для него, но ощущаемая загривком, позвоночником, сердцем, скованным хрустким прозрачным льдом, высилась холодная громада родового замка, никогда не бывшего для него родным домом.
— Слышишь? — чем-то донельзя довольный незнакомец кивнул на птичий голос. — Стало быть, дождям конец — вот и славно, весна в этом году и так довольно прохладная… а все-таки ужасно жаль, что ты сегодня один.
Рокэ спал. Спал — и шел рука об руку с говорливым незнакомцем в сторону моря. Здесь, в Кэналлоа, говорят, что кукушка в одно утро выпьет воду, выпавшую за неделю, а на севере верят, будто она знает, сколько тебе осталось лет… когда-то давно эр Вольфганг учил его — никогда не спрашивайте об этом глупую птицу, юноша. Не доверяй, не привязывайся, не люби, — учила его жизнь. В огне плоть сгорает за считанные мгновения, холод же способен хранить ее веками.
— Ну да ладно, — незнакомец, кажется, вовсе не тяготился его молчанием. — Как все-таки здорово, что ты сумел к нам выбраться. Все ждут тебя на террасе — мы часа полтора как закончили с тизаном, а мама запретила убирать со стола, представляешь? Надеялась, что ты привезешь Ричарда, а он ведь всегда голодный.
Рокэ спал. В этом сне кто-то пил тизан на Западных террасах замка Алвасете, а потом чья-то мать велела накрыть полупустые блюда серебряными колпаками в ожидании неведомого Ричарда… его самого, кукушонком росшего в чужих гнездах, в детстве обделяли и лакомствами, и лаской. Волей отца разлученный с матерью, он вернулся к ней, когда та почти уже не вставала. Гладила его по голове невесомой прозрачной рукой, шептала что-то, глядя не на последнего своего сына — сквозь него, в незримо сгущавшуюся вокруг нее мглу. Слуги шептались потом, что, пока соберана отходила, вокруг ее ложа безмолвной стражей встали пять призраков — верно, это покойные дети пришли проводить ее в Рассветные сады.
— Да, весна в этом году припозднилась, зато посмотри, как дружно все зацвело! — незнакомец широким жестом обвел сад, в пенящихся прорехах которого уже синело ворчливое море. — Если так и дальше пойдет, с праздником урожая мы в два дня не уложимся, как бы не целую неделю гулять!
Рокэ спал. Похоронив родителей, он навсегда покинул эти сады — и шел теперь ими, узнавая их и не узнавая. Вон там, по левую руку, должны быть развалины старой абвениатской часовни, справа — каменный мостик через зимний ручей, обыкновенно пересыхающий в эту пору, дальше — Западные террасы, куда малышом он убегал вечерами смотреть, как огненная ладья дневного светила тонет в золотой воде. Кормилица учила — закрой ушки ладонями, ниньо, прижми их крепче, и тогда ты услышишь, как, вскипая, зашипит море, соприкасаясь с солнцем.
— Ну, готовься теперь объяснять им, отчего ты приехал один, — словоохотливый незнакомец указал вперед. Рокэ прищурился — там, вдалеке, у каменной балюстрады, отделяющей террасу от обрыва, у накрытых столов толпились какие-то люди. — Все, конечно, рассчитывали повидаться и с Ричардом тоже. Особенно девочки, разумеется — у них только и разговоров сегодня было: Дикон то, Дикон сё…
Рокэ спал. Его проводник прибавил шаг — и Рокэ торопливо шел за ним следом, туда, где ветер раздувал тонкое полотно скатертей, точно паруса, туда, где бегали дети и давешняя лобастая собака, где незнакомые, странно одетые люди говорили о чем-то, глядя на закат.
— Эй! — крикнул провожатый, призывно махнув рукой. — Вы только посмотрите, кого я вам привел!
— Росио! Росио! Это же Росио! — дружно отозвался хор незнакомых голосов. Его тут же обступили, принялись бесцеремонно обнимать, тормошить так, что он всерьез испугался, что вот-вот проснется — сон был таким занятным, что его и впрямь хотелось досмотреть хоть до какого-то более-менее логического конца. — Росио, ты что же, один? Ах, как жалко!
— Бессовестный ты! — рассмеялся загорелый немолодой мужчина, чем-то неуловимо напомнивший Рокэ портрет соберано Алваро, прежде висевший в его кабинете на улице Мимоз. — Мы два часа ждем! Где ты нашел его, Мончо?
— В саду, — ответил его проводник. — Он брел, и так, знаешь, медленно-медленно, словно сомнамбула, даже глаза закрыл, кажется… эх, видать совсем заездили мы нашего младшенького, скажи, Карлито?
… Карлито?!! Рокэ спал. Это не могло быть ничем, кроме сна — Карлос, маркиз Алвасете, которого Рокэ в последний раз видел четырнадцатилетним, Карлито, который умер, когда самому Рокэ сравнялось четырнадцать, подошел к нему, сгреб в по-медвежьему крепкие объятия.
— Да уж, — Карлито, странно взрослый, и даже почти уже пожилой, выглядел иначе, и говорил иначе, и все-таки это был он, единственный из братьев, которого Рокэ помнил хорошо. Рубен умер, когда он был совсем маленьким, Рамон за три года до его рождения… погодите, Рамон? Мончо?
— Ну, должен же был кто-то взвалить на себя эту ношу, Рубен, — весело отозвался его проводник. — Из меня соберано, как… как в общем-то из тебя, да и из Карлито тоже.
Рокэ спал. Его покойные братья, Рамон, Рубен и Карлос, обнимали его, весело хлопали по спине. Верно, будь они живы, они и впрямь теперь выглядели бы так — еще не старцы, но давно уже не юноши, крепкие, статные, в полном расцвете спокойной зрелой красоты. Три сына соберано Алваро, три маркиза Алвасете, обреченно наследовавшие проклятый титул друг за другом, три дерева, не оставившие после себя плодов…
— … твой младшенький совершенно замучал меня, Мончо, — странно знакомым голосом пожаловалась какая-то немолодая женщина, одетая в нательную рубаху и шальвары на манер багряноземельских, тщетно пытающаяся оторвать от себя мальчишку, вцепившегося в ее рукав. — Скажи ему! Я хочу обнять моего малыша Росио!
— Ну уж нет, Инес! — другая женщина, постарше, повыше, коротко остриженная, словно после тяжелой лихорадки, стремительно подошла к Рокэ, прижалась, обхватила обнаженными руками. — Это мой малыш Росио, моя радость, моя булочка! Дай мне потискать его всласть, я так редко вижу его теперь!
— Ой, ну вот можно подумать, я вижу его чаще! — первая, избавившаяся, наконец, от настырного ребенка, сердито пихнула вторую маленьким кулачком. — С некоторых пор он к нам совсем носа не кажет… ой, я же привезла наших сладостей твоему мальчику, Росио, где он?
Рокэ спал. Его сестры, одна из которых умерла за год до его рождения, а другая не оставила после себя ничего, кроме совсем смутных воспоминаний — шелест платья, запах мориссках благовоний, тихий голос, напевающий чужеземную колыбельную… они улыбались ему так, словно он, никому не нужный последыш, и впрямь был их любимым эрманито. Антония-Каэтана, Рамон, Инес, Рубен, Карлос — пять имен, высеченных на каменных обелисках, пять призраков, сгрудившихся вокруг смертного одра герцогини Алва…
— Сынок?
— Мама! — словно в кошмарном сне, он все пытался разлепить ссохшиеся губы. Мама, мама, живая, много старше себя прежней, абсолютно седая, но явно счастливая и здоровая, шла к нему от обрыва под руку с…
Рокэ спал, а может быть, был уже мертв — или нет, все-таки спал: только во сне его отец, соберано Алваро, мог бережно вести под руку свою жену и улыбаться младшему сыну так, словно и впрямь был рад его видеть. Только во сне он мог пировать среди праведников, а не гореть в Закатном пламени.
— Ну, здравствуй, здравствуй, Росио, сынок! — голос, прежде звучавший, словно розга, в этом сне был совсем мягким, густым и тягучим, словно горный мед. — Как же хорошо дома, правда? Иди-ка сюда, дай своему старику обнять тебя.
— Мама… — голос не слушался, срывался, сипел. «Мама, мама» — он рвался из отцовских рук к той, что умела быть ему матерью несмотря на постоянные разлуки. Той, чье имя согревало его в чужих домах, чья любовь, словно попутный ветер, раз за разом возвращала его домой. Той, что выносила его под сердцем… в час, когда это сердце остановилось, его собственное стало биться, кажется, вполовину реже.
— Малыш, — рука, тонкая, совсем уже старческая, но сильная и теплая, ласково потрепала его по голове. — Мы все так ждали тебя, правда, дети?
Рокэ спал, или все-таки умер — умер и попал в Рассветные Сады, утопающие в бело-розовых облаках вечной весны. Благословен полночный тать, проникший в особняк на улице Мимоз с отравленным кинжалом, — думал он, опускаясь на траву, судорожно обнимая материнские колени, — благословен супостат, поджегший двери его спальни, благословен тот, кто отправил его на тот свет в ночь со второго на третий день Весенних Волн.
— Ты, выходит, один? — соберана Долорес, верно, отчаявшаяся высвободиться, опустилась в заботливо принесенное мужем плетеное кресло. — А как же Ричард?
— Мама… — Рокэ ничего не хотел знать ни о каком Ричарде. Он спал, и, боясь проснуться, отчаянно надеялся, что уснул вечным сном. О, пусть бы и правда все это оказалось концом, финалом — ясный весенний вечер, широкая терраса, обращенная на закат, мамины руки, гладящие его непутевую голову.
— Да вон же он идет, вон, вон там! — воскликнул кто-то. — Эй, Дик, Диии-кооон!
— Ну ты и шутник, братец, — проводник-Рамон беззлобно пихнул его в бок. — Я, главное, его все спрашиваю — ты один что ли приехал? А он молчит и молчит, словно соглашается, вот партизан!
— Ричард! Дик! Дикон! — пели вокруг него голоса, уже почти знакомые, уже почти родные — а он все не в силах был оторваться от материнских коленей.
— Рокэ, ты в порядке? Эй! — кто-то подошел к нему сзади, озадаченно замер в полубье позади него.
— Пусти, сынок, — попросила мама, — дай я поздороваюсь с нашим Рикардо!
Рокэ нехотя встал, сделал шаг назад, споткнулся об кого-то, сердито обернулся — какой-то молодой северянин, темно-русый, плечистый и рослый, стоявший сзади, растерянно хлопал серыми глазищами и не думал убраться подобру-поздорову.
— Иди-ка сюда, бебито, — мама протянула к северянину руки. — Твоя старая мамита соскучилась!
— Ничего вы не старая, дора Долорес, — обнимая ее, смущенно пробормотал молодой здоровяк. — Выдумали тоже.
— Говори мне «ты», я же просила, — мама обращалась с ним ласково, словно этот теленок тоже был ее сыном. — А что же Росио сказал, что ты не приехал?
— Я не говорил! — неожиданно для себя вскинулся Росио.
— Ты молчал! — немедленно попенял ему Рамон. — А ведь я спрашивал!
— Где же ты был, ниньо? — Инес привстала на цыпочки в бесплодной попытке обнять северного бычка за шею.
— Да я, блин, парковался, — непонятно ответил ей этот неведомый Ричард. — А Росио сказал, что я копуша и он помрет меня там ждать, и что тизан у вас наверняка остыл уже, и что он так хочет всех вас побыстрее увидеть.
Я хотел всех вас увидеть, — думал Рокэ. Этот неведомый Ричард прав — я так хотел всех вас увидеть. Я и не догадывался прежде, как сильно этого хотел.
— Тизан мы сейчас подогреем, — мама решительно поднялась с кресла. — Эй, кто-нибудь, девочки, девочки! Дикон, иди к столу, садись скорее, ты голодный? Сыночек, а ты?
Рокэ спал, и надеялся, что ему никогда не придется проснуться. В этом сне он сидел между матерью и молодым северянином, пил непривычно крепкий тизан, ел какие-то странные сладости, выглядящие ненастоящими, смотрел, как солнце, вынырнувшее из низких облаков, стремится к порозовевшему горизонту. Северянин по имени Ричард ел за троих, почему-то вздыхал и то и дело поглядывал на Рокэ из-под длинных ресниц. Рокэ казалось, что он совершенно точно уже видел прежде этот взгляд и эти ресницы тоже, вспомнить бы только, где… нет, вспоминать не хотелось. Рокэ Алва был дома, в окружении родителей, братьев, сестер и еще каких-то совершенно незнакомых ему людей, и все эти люди абсолютно точно его любили, и он, кажется, любил их всех — и даже тех, кого видел впервые, и детей, и пса этого лобастого, и отца, и Ричарда, похоже, тоже…
— Эй, вы, часом, не поссорились? — старшая сестра, Антония-Каэтана, озабоченно покачала головой. — Вы обычно расцепиться никак не можете, а сегодня и двух слов друг другу не сказали.
— Да нет, вроде, — неуверенно сказал северянин. — Правда, Рокэ?
— Поцелуйтесь немедленно! — потребовала Инес. — Успокойте мое больное сердце.
Поцелу… что? Рокэ не успел даже удивиться — молодой здоровяк сгреб его за шею и решительно прильнул к его губам.
Рокэ спал. То, что сейчас происходило с ним, определенно было сном — будь он покойником, за подобные гайифские шалости его немедленно отправили бы гореть в Закат. Какой-то молодой северянин по имени Ричард у всех на глазах, не таясь, целовал его — его, герцога Алву! Соберано Кэналлоа, Первого маршала Тали… Дуэль, — завороженно думал Рокэ, невольно отдаваясь медово-сладкому рту. Линия. Немедленно. Как жаль, что у него нет при себе перчаток…
— Знаешь, сынок, я так рада, что ты нашел его, — тихо сказал ему мамин голос. — Теперь ты не один, это такое счастье…
— Доблестный капитан Арнольд Арамона счастлив сообщить своему государю и всему Талигу, что вверенные его попечению юные дворяне прошли должное обучение и ждут приказаний от короля нашего Фердинанда Второго! — голос герольда, зычный, словно полковая труба, разливался над площадью.
Был третий день Весенних Волн. Рокэ не спал — хотя, видит Создатель, он с радостью предавался бы этому малопочтенному занятию вместо того, чтобы, облачившись в парадный мундир, сидеть сейчас на галерее подле его величества.
— Да будет всем ведомо, что означенные дворяне…
Он проснулся резко, так, словно в легких у него закончился воздух и его вытащило из глубины омута на поверхность. Проснулся, сел в постели, долго смотрел перед собой, все еще ощущая патоку на губах. Посмотрел на часы, понял, что проспал. Вскочил, вызвонил слуг, попенял им, что не разбудили, приказал подавать умываться, одеваться, шадди, утреннюю корреспонденцию… Садясь в седло, железной рукой осаживая раскапризничавшегося мориска, поправляя шляпу, командуя эскорту поднять штандарты, он все пытался не расплескать остатки сегодняшнего сна. Сады Алвасете, сестры и братья, отцовская улыбка, мамины руки, сладкие губы того северянина… все это казалось ему таким настоящим тогда, что теперь он чувствовал почти физическую боль утраты. Соберись, Алва, — пытался он привычно командовать собой. Ну подумаешь, приснилось, с кем не бывает. Можешь считать это приветом с того света, если тебе так легче.
— …капитан Арамона ручается за верность и доблесть юношей, коих и называет друг за другом, сообразно их воинским успехам и прилежанию!
Рокэ не спал. Создатель свидетель, с каким удовольствием он спихнул бы с себя эту почетную обязанность, скучать в Фабианов день рядом с королевской четой и кардиналом, в десятый раз наблюдая за тем, как Лучшие Люди Талига разбирают в оруженосцы щенков, напряженно застывших на плацу.
— Маркиз Эстебан Сабве, наследник герцогов Колиньяр!
Каждый год его самого забрасывали письмами с просьбой взять под крыло чьего-нибудь недопеска. Рокэ не брал никого — он отказал в этом даже Лионелю, сунувшемуся было к нему поговорить насчет Арно.
— Барон Норберт Катершванц из Бергмарк, верный вассал маркграфа Бергмарк!
Его бывший эр, Вольфганг фок Варзов, учил своего оруженосца — никогда не спрашивайте у глупой птицы, сколько вам осталось, юноша. Не отдавайте свою судьбу в руки безмозглого бесполезного существа.
— Маркиз Луис Альберто Салина из дома Сагнара!
Не доверяй, не привязывайся, не люби, — учила его жизнь. Могильный холод, долгие годы царивший в особняке на улице Мимоз, надежно хранил его в своих ледяных объятиях. В его доме не было места опасному теплу. Больше — не было.
— Герцог Ричард Окделл!
Ричард? Рокэ машинально кинул взгляд вниз, на площадь, туда, где, напряженно застыв в церемониальном строю, двадцать недорослей ждали своей судьбы…
… нет, Рокэ не спал. Конечно, то, что он видел, просто не могло быть ничем, кроме сна, и все же сном не было. Четвертый мальчишка в черно-белом строю, темно-русый, бледный и тощенький, совершенно не походил на того Ричарда, что целовал его сегодня ночью, и все же определенно был им. Им, Ричардом Окделлом (Окделл! Ну конечно! Вот почему он показался ему таким знакомым! Кровь не водица, Повелитель Скал, ну надо же…). Моложе себя того, давешнего, лет на десять, на добрую голову ниже — и на целую жизнь несчастнее. Злой, нервный. запуганный, посеревший от какой-то хвори, оголодавший, словно волчонок, отбившийся от стаи.
«Ты нашел его, нашел, нашел», — ветер, прилетевший откуда-то с юга, а может быть, из Рассветных садов, полоскал черно-белые штандарты, путался в дамских вуалях, шелестел над ухом теми, ночными, полузабывшимися уже голосами, в хоре которых он мучительно пытался расслышать один, забыть который было невозможно: — «Я так рада, что ты нашел его, сынок».
Не вслушиваясь больше в слова герольда, Рокэ, герцог Алва, соберано Кэналлоа, Первый маршал Талига принялся припоминать формулу. Как оно там было — Ричард, герцог Окделл, я, Рокэ, герцог Алва…
Рокэ не спал.
Он больше не был один.
