Work Text:
Камень был холодным, мокрым и скользким. В почти кромешной темноте Рокэ опирался рукой о стену, позволяя узкому коридору вести себя всё дальше вперёд. Со спины подгоняло ледяным дыханием смутное беспокойство: казалось, что липкий сумрак провожает его тысячей глаз, что там, за углом, шевелится что-то иное, чужеродное, злое. Рокэ чувствовал, что времени у него мало. Но откуда-то он знал, куда идти, что-то звало его из темноты, подсказывало путь, помогало не пропускать нужные повороты, и, когда влажный холод под пальцами сменило вдруг шероховатое дерево дверной створки, Рокэ понял, что достиг цели. Он нащупал дверную ручку, нажал, и та подалась легко, бесшумно, впуская его в комнату.
Рокэ заозирался: распахнутое окно, за которым раскинул ветви каштан, заваленный книгами – Дидерих, Веннен, что-то из военной истории – и какими-то бумагами письменный стол, небрежно брошенный на спинку стула колет – синий с чёрным, – разворошённая кровать под пологом – он был в особняке на улице Мимоз, в комнате своего оруженосца. В памяти нехотя заворочалось нехорошее: опрокинутый бокал, злой, как у волчонка, взгляд исподлобья, а потом – череда абсурдных, бессмысленных каких-то поступков, кандалы, скамья подсудимых и наконец – темнота. Всё, нет больше Ричарда Окделла, и за этим Рокэ сейчас здесь, пришёл искать в пустой комнате что-то давно потерянное, полузабытое… Словно в ответ на его мысли откуда-то раздался тихий шорох. Рокэ повернул голову в сторону кровати и только сейчас заметил под покрывалом свернувшийся клубком человеческий силуэт. Он в два шага пересёк комнату, взялся за край и откинул ткань.
Ричард Окделл лежал под покрывалом: босой, в одних штанах и рубашке – бледный, встрёпанный, крепко зажмурившийся. Почему-то он показался Рокэ незнакомым, очень маленьким, хрупким, совсем не таким, как… Как когда? Когда Рокэ последний раз видел своего оруженосца? Он не мог вспомнить.
Ричард не спал: Рокэ понял это по тому, как судорожно сжимали простыни его большие ладони. Но он не шевелился, не открывал глаз, словно, подобно опоссуму, надеялся, что, если притвориться мёртвым, опасность пройдёт. Нечего было мальчику делать здесь, в этой темноте и сырости, нужно было забирать его и возвращаться на свет.
– Юноша, – громко, раздельно сказал Рокэ, – вставайте, мы уходим!
Ричард медленно открыл глаза: Рокэ успел увидеть, как сузился в сером море радужки бездонный чёрный зрачок – повернул голову, глянул тускло, безо всякого выражения и – не пошевелился. Это задело: Рокэ с раздражением отметил, что ожидал совсем не такого приёма: ожидал злости, удивления, испуга, а втайне надеялся на лучик радости, но никак не рассчитывал на равнодушие. В животе шевельнулось беспокойство: из-за двери, из темноты приближалась опасность, и нельзя было вестись на юношеские фанаберии.
– Вы оглохли, Ричард? – окликнул Рокэ нетерпеливо. – У нас мало времени, шевелитесь!
Юноша устало качнул головой.
– Вы не эр Рокэ.
Рокэ хмыкнул. Конечно, в подобном месте у мальчика были все основания сомневаться. Что ж, он молодец, научился наконец критически мыслить, иначе бы не смог продержаться здесь так долго. Но что делать, не доказывать же с пеной у рта, что он Рокэ Алва, растрачивая попусту драгоценные минуты?
– Почему ты так решил? – спросил Рокэ вслух.
– Потому что эр Рокэ не пришёл бы сюда за мной. – Ричард дёрнул плечом.
В груди болезненно кольнуло.
– А закатная тварь бы не стала с тобой языком чесать, – ответил Рокэ чуть резче, чем собирался. – Уже разорвала бы на части.
В глазах у юноши блеснул на миг огонёк сомнения.
– А может, вы хотите… ну, поделиться с другими?
– Не смешите меня, – фыркнул Рокэ. – Когда это чудовища страдали альтруизмом?
Ричард улыбнулся. А потом улыбка потускнела и растаяла, как снежинка на голой ладони в мороз.
– Неважно, кто вы, – пробормотал он. – Я с вами не пойду.
– Почему? – спросил Рокэ и оглянулся на дверь.
– А зачем? Кто меня ждёт там, наверху?
Рокэ смотрел сверху вниз на скорчившегося на кровати мальчика, а тот глядел на него в ответ своими серыми, как пасмурное небо, глазами и ждал. Потом он произнёс спокойно, отрешённо:
– Мои родители, мои сёстры – все они умерли. Мой кузен и дядя пытались меня убить. У меня больше никого нет. Мне лучше остаться здесь. Умереть. По-настоящему, насовсем. Уходите.
И такая за этими тихими словами пряталась боль, что Рокэ на миг зажмурился. Перед глазами тут же встала собственная семья: старик Алваро, Долорес, братья, сёстры – и так жутко, пусто внутри стало, когда он представил, каково это – в одночасье всех их лишиться… Постойте, но ведь он и лишился, последний остался из рода Алва на Великий Излом, как и мальчик перед ним – последний Окделл. Последний Окделл должен был жить, несмотря ни на что, должен был бороться, а не лежать пластом в закоулке Лабиринта, призывая на свою голову смерть. А ведь это всё ты, услужливо зашептал тихий голосок внутри, ты виноват, что так вышло, из-за тебя этот мальчик не хочет жить. Рокэ опустился у постели на корточки: глухо стукнула об пол шпага. Нужно было срочно найти что-то, какой-то веский довод, неопровержимый аргумент, как-то успокоить мальчишку, а Первый маршал был по этой части совсем не мастак…
– Вы забыли о ваших подданных, юноша, – заметил он. – Надору нужен его герцог, нужен Повелитель Скал.
– А кому нужен Ричард Окделл? – спросил мальчик с глазами цвета дождевых облаков и, не дождавшись ответа, отвернулся.
Змей разрубленный, да что же за чушь он несёт, этот бестолковый юнец, почему не хватается за жизнь так, как сам Рокэ делал это всегда, каждый кошкин раз, начиная с этого закатного кошмара на Винной, когда казалось, что никакого смысла уже нет выкарабкиваться из темноты на свет?! Конечно, он всем нужен, он ведь всегда всех спасал, этот Окделл, подумал Рокэ и сам удивился, откуда взялась в голове эта мысль, словно нарисованная на полупрозрачной бумаге, поднесённой к стеклу.
Рокэ глубоко вдохнул через нос, уговаривая себя не язвить, не срываться на колкости.
– Ну, вот хотя бы младшему Савиньяку. Он всегда вас защищал. Валентин Придд тоже, думаю, будет рад, если вы продолжите вносить в его скупую на эмоции жизнь необходимое разнообразие.
Ричард вскинул брови – кошки, кажется, этот жест он перенял у него, у Рокэ.
– Разнообразие? Я за этим вам понадобился?
– Создатель, Ричард, не говорите ерунды! Неужели вы не хотите просто жить? – Рокэ схватил мальчика за холодное тонкое запястье, потянул на себя, но тот оказался на удивление тяжёлым, не поддался.
– Уходите, пожалуйста. Или убейте меня сейчас, эр Рокэ. Я очень устал.
Он высвободил руку, снова набросил покрывало себе на голову, и стены комнаты вокруг Рокэ вдруг начали смыкаться, давить и одновременно тянуть во тьму, навстречу ждавшему за дверью первородному ужасу.
Он рывком сел на постели, слепо откинул одеяло, потянулся за шпагой, чтобы отбиться от затаившейся твари, но нащупал лишь телевизионный пульт. За распахнутой оконной створкой привычно шумело море, ленивый солнечный луч забрался на кровать, как огромный тёплый кот. Рокэ откинулся на подушку, щёлкнул кнопкой. Очередной сон. И какой же поганый снова, прости создатель. Он терпеть не мог быть во сне им, быть Первым маршалом Талига – той частью себя, о которой так часто хотелось больше никогда не вспоминать: слишком тяжёлым грузом лежали на плечах вина и стыд.
В телевизоре на стене зашевелились люди, заговорили тихо: шли утренние новости – а Рокэ всё лежал, невидяще глядя в потолок, и, словно список покупок, сверял в голове вечный нескончаемый список: жив отец, живы Рамон, Рубен и Карлито, живы сёстры и их многочисленная родня – жив Ричард Окделл, этот сумасшедший суицидник, который вместо того, чтобы пить яд из бокала, выбрал в этой версии их бестолковой бесконечной жизни носить на груди талигспасовскую эсперу. Ричард – уже не мальчишка больше, не юноша, тан Окделл, всю душу уже, кажется, из Рокэ вытянувший, замучивший его этой бесконечной игрой во флирт, такой вроде бы близкий сейчас, когда Рокэ не связывает уже ни присяга, ни проклятье, и в то же время бесконечно далёкий. После той конференции Рокэ больше ему не звонил. Не нужен Дикону в этой новой жизни Рокэ, не нужны воспоминания об их общем болезненном прошлом, пусть просто будет счастлив, пусть не тянет его ко дну якорь этого непонятного чувства, так напугавшего Рокэ… И всё-таки к чему был этот сон? Что он, Рокэ, мог бы сказать Ричарду там, в Лабиринте, чтобы заставить его подняться, чтобы уговорить пойти с ним? Рокэ повернул голову, глянул в окно на лазурное утреннее небо. В этой жизни мигрени случались у него намного реже, а вот спина периодически давала о себе знать: он поморщился, чувствуя привычную тянущую боль где-то в районе лопаток. Нет, у него никогда не было сомнений, что жизнь стоит того, чтобы её прожить, чтобы смеяться в лицо Леворукому, зубами цепляться за каждую спасательную соломинку, вдыхать жадно солёный морской воздух, смотреть на небо, которое разное такое всегда: иногда синее-синее, как сегодня, похожее на глаза Оставленной, а иногда – сумрачное, серое, цвета глаз человека, находящегося сейчас за полконтинента отсюда и наверное мчащего в очередной раз вместе со своей лихой командой на спас…
– …и к другим новостям прошедшей недели. Во время сложнейшей спасательной операции Талигспас едва не лишился одного из лучших своих сотрудников. Ричард Окделл, в прошлом году удостоенный премии “Спасатель года”, пережил остановку сердца, и только своевременное вмешательство медиков…
Ровный голос телеведущего вклинивался в сознание неумолимо, будто таран. Мозг улавливал сначала только отдельные слова: Окделл, сердце, медики. А потом Рокэ неожиданно обнаружил себя уже полностью одетым и обрывающим телефоны всем, о ком в этом коматозе вспомнила его медленно начинающая раскалываться голова. Дьегаррону: как он? живой? когда? что там у вас, к кошкиной матери, случилось? почему допустил? – Карлито: достань мне его адрес, Карлито, слышишь, где хочешь доставай, буду должен, – Хуану: мне нужен джет, в Надор, по делу, срочно.
Ричард не отвечал на сообщения, Ричард даже не удосужился написать – и смысл мерзкого сна наконец начал становиться Рокэ понятен: Ричард опять оттолкнул его, Ричард опять вместо того, чтобы выбрать сторону Рокэ, предпочёл умереть, и злость плескалась в груди у Рокэ штормовой волной, пока он не глядя швырял вещи в дорожную сумку, пока шипел себе под нос, мешая кэналли и талиг: “Я тебе покажу к кошкиной матери суицид, я тебе выберу смерть, я тебе…”. У него не было веских доводов, не было аргументов, которыми он мог бы убедить упрямца выше ценить свою жизнь, но он точно знал одно: Ричард Окделл не должен был умирать. Потом Рокэ повторял это про себя раз за разом, целуя обветрившиеся, бескровные губы своего бывшего оруженосца, будто пытаясь вместе со своим дыханием влить в него по капле саму жизнь, этот её особенный, ни на что не похожий вкус.
В этот раз не было никакого тёмного коридора, не было сырых холодных стен. Он сразу оказался в знакомой комнате, сидящим на коленях возле кровати, а юноша перед ним закрывал лицо краем покрывала и просил его уйти. Там, наверху, другой, взрослый Ричард недавно просил Рокэ о том же, теперь он всё помнил. Помнил их некрасивый, больной скандал, ричардову закушенную губу, собственную ядовитую обиду. В первый момент ему казалось, что это правильно, что так им обоим будет лучше, но сейчас, глядя на маленькую беззащитную фигурку перед собой, Рокэ чувствовал, как тянуще сжимается сердце от тоски по человеку, успевшему за прошедший Круг и за те несколько месяцев, что они были вместе, прочно угнездиться под кожей, стать почти таким же родным, как собственная тень, как ласкающий щёку солнечный луч. Он не мог избавиться от ощущения, что снова и снова повторяет одну и ту же ошибку, что Ричард ускользает от него, как морская вода сквозь пальцы, как серый влажный надорский туман, оставляющий на камнях тёмный след. Осторожно протянув руку, Рокэ кончиками пальцев дотронулся до бледного, полупрозрачного запястья. Этот Ричард был таким хрупким, хотелось согреть его, приласкать, накормить…
– Хотите, я попрошу Кончиту испечь вам пирог? С яблоками. Вы же любите яблоки, юноша? – мягко спросил Рокэ. Создатель, какой же он дурак. У него не было плана, но так хотелось успокоить мальчика, хотелось, чтобы он ещё хотя бы разок взглянул на Рокэ своими внимательными серыми глазами, может быть, даже улыбнулся, только чтобы не отталкивал, не говорил снова о смерти.
Из-под покрывала показался кончик носа. Потом раздался тихий, шелестящий вздох и бесцветный голос, который так разозлил Рокэ в прошлый раз, а сейчас – пугал, пугал страшно, потому что теперь Рокэ знал, что спит, и что сон его как-то связан с реальностью, и боялся этой связи, боялся, что она может означать для другого, взрослого Ричарда Окделла:
– Не хочется…
Чем же ещё соблазнить тебя, маленький, чем увлечь, раз уж даже пирог любимый нам не помог, лихорадочно думал Рокэ, всё ещё сжимая в пальцах вялую, несопротивляющуюся ладонь. Он начал рассуждать вслух:
– Так, ну хорошо. Чего бы вам хотелось? Хотите коня? Вы, помнится, любите лошадей…
– Тогда, в Надоре, на Излом матушка приказала отравить Бьянко, – тускло отозвался Ричард. – Не нужно мне больше коней, эр Рокэ, не хочу, чтобы они все из-за меня умирали…
Создатель. Почему он этого не знал? Тот, взрослый Ричард никогда об этом не говорил, наверное, чтобы не вешать на шею Рокэ бремя ещё одной смерти. Первый маршал хотел, как лучше, подумал Рокэ с тоской, а в итоге вышло всё равно, как всегда, и ничего, кроме боли, он этому выпавшему из гнезда птенчику не принёс. Но предаваться самобичеванию времени сейчас не было, это Рокэ будет делать потом, наверху, а сейчас надо было спасать Ричарда Окделла, пока дремала за дверью изначальная тьма. Рокэ крепче сжал чужие пальцы, такие бледные, целый Круг не видевшие солнца.
– Тогда хочешь… Дикон, хочешь, я тебя увезу? Мы поедем в Алвасете, поедем на море. Ты будешь там спать сколько хочешь, будешь есть фрукты, купаться, лежать на песке будешь, и никто там больше не обидит тебя, Дикон, слышишь, я тебе обещаю.
Ричард приподнялся на локте, и покрывало съехало с его головы, растрепав и без того взъерошенные волосы ещё больше. На бледных щеках блеснули жемчужные дорожки высохших слёз. В сером взгляде мелькнуло что-то давно забытое, но такое знакомое: далёкий отголосок безусловного энтузиазма, с которым юноша встречал все предложенные монсеньором авантюры, забывая враз и о кровной вражде, и о великой Талигойе, и о гневе Создателя.
– Монсеньор, а вы… можете?
– Конечно, – ответил Рокэ, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот неожиданный, детский совсем порыв.
Ричард посмотрел на него, по-птичьи склонив набок русую голову, а потом медленно качнул головой.
– Вы ведь не взяли меня туда в тот раз… Не хотели брать. Опять вы, монсеньор, врёте.
Рокэ распахнул глаза и увидел, что протягивает к потолку руку в тщетной попытке поймать мальчишку за рукав. Его выкинуло в реальность быстрее, чем он успел возразить, доказать, объяснить, что не врал тогда, что на самом деле очень хотел бы увезти Ричарда в Алвасете, но так беспокоился о его безопасности, что мнительность застлала ему глаза.
Тьфу, кошки, ругнулся себе под нос Рокэ, переворачиваясь на живот. У него в ногах сонно сопел Моро, за распахнутым окном собирался дождь, и небо сегодня было цвета ричардовых глаз. На душе было погано: хотелось позвонить Ричарду и убедиться, что он не при смерти в очередной раз, но суровый надорский спасатель имел привычку легко и бескомпромиссно заносить неугодных ему людей в чёрный список. Змей разрубленный, неужели придётся опять всё узнавать из новостей? Да, они расстались, конечно, да, Рокэ сам на это согласился в пылу скандала, но это не значило ведь, что забылся разом весь этот Круг их непростых отношений, и что ему разом стало всё равно, что там происходит с Диконом… с его Диконом. Тот, маленький Дикон из сна думал, что Рокэ ему врёт. Рокэ очень хотелось доказать обратное.
Он взглянул на лежавший на прикроватном столике телефон. Альмейда накануне просил Рокэ помочь ему собрать мальчишник по случаю его дня рождения, и Рокэ обещал позвонить Хорхе. Вот и план: позвонить сейчас Дьегаррону вроде бы по делу, а исподволь узнать, не валяется ли его пасынок сейчас на больничной койке. Рокэ поморщился. Сейчас он напоминал себе какую-то пожилую сплетницу из сериала “Великолепный Круг”. Но других идей у него всё равно не было, поэтому, выбравшись из-под одеяла, он подошёл к окну, отыскал в телефонной книге нужный номер и, рассеянно наблюдая за зависшей над морской синевой стайкой чаек, поднёс трубку к уху.
Гудки шли долго, и Рокэ уже хотел было сбросить вызов, когда очередная механическая трель на середине сменилась тишиной.
– Алло, Хорхе, mi amor, доброе утро! – начал Рокэ, не дожидаясь, что скажет Дьегаррон. – Не разбудил? Скажи, а ты…
– У эра Хорхе заняты руки, он сейчас… ой!
Голос, такой знакомый, такой родной. В удивлённом возгласе – даже не посмотрел, наверное, кто отчиму звонит, просто торопился поднять трубку поскорее – крохотный отблеск надежды, от которого сердце сделало сальто и заныло болезненно.
– Дикон?
– Здравствуйте, эр Рокэ.
– Привет… Как ты?
– Всё хорошо. Просто… дома в гостях.
Хотелось ещё столько всего сказать, хотелось, наплевав на гордость, признаться, что скучал, хотелось вспомнить так давно, с прошлого, кажется, Круга не срывавшиеся с языка слова любви, но страшно было, до кошек страшно, что всё это зря.
– Я скажу эру Хорхе, что вы звонили. До свидания. – И так тускло прозвучал его голос, так безжизненно, что тут же вспомнилось бледное, заплаканное лицо мальчишки из сна с синими кругами под глазами и торчащими во все стороны непослушными вихрами.
– Нет, стой, Дикон, подожди, не вешай трубку! – заорал Рокэ в телефон так громко, что спавший поверх одеяла Моро приподнял голову удивлённо, моргнул большими глазами и будто бы даже укоризненно покачал головой. А на линии стало тихо так, что Рокэ испугался, что опоздал, что Ричард уже нажал на сброс. Но через секунду снова раздался его голос:
– Чего вы хотели, эр Рокэ?
– Ещё один шанс. Ричард, пожалуйста.
– Чтобы было как в прошлый…
– Нет. Не как в прошлый раз. Нас измотало расстояние, я знаю, да, но послушай. Хочешь, я тебя увезу? Решу всё с Хорхе и с Рамоном, оформим тебе перевод в Кэналлоа. Я ещё Круг назад должен был это тебе предложить, прости меня. Работы и в алвасетском отделении хватит, зато тут морской воздух и солнце, тебе полезно ведь, ты же знаешь, для лёгких и вообще…
– Ты… уверен?
– Конечно, уверен. Хочешь, прямо сейчас Роберу позвоню, он подтвердит, что при предрасположенности к грудной болезни…
– Рокэ, я не про это. Ты точно уверен, что хочешь этого всего? Видеть меня каждый день, просыпаться всё время среди ночи из-за моих вызовов, и чтобы Баловник опять перепачкал ковёр в твоей гостиной…
– Да, – сказал Рокэ, зачем-то кивая оконному стеклу. – Да, пусть пачкает. Я даже готов разрешить вашему надорскому зверю грызть мебель, юноша.
Неожиданно Ричард рассмеялся, и Рокэ легче стало дышать.
– Баловник не грызёт мебель.
– Я знаю, – очень тихо сказал Рокэ. – Баловник не грызёт мебель, а я, кажется, без тебя не могу. Такие вот законы природы.
Ричард на другом конце линии, кажется, задержал дыхание. Через несколько томительных секунд тишины раздался его длинный свистящий вздох, а потом тихое:
– Ладно.
– Ладно? – Рокэ сел на постель.
– Ладно, ты меня убедил. – Он почти видел, как Дикон сосредоточенно морщит лоб. – Давай попробуем. Но это не значит, что я не злюсь, потому что в последний раз ты вёл себя как ызарг.
Рокэ откинулся назад, на смятые простыни. Недовольно тявкнул снова потревоженный Моро, но ему уже было всё равно. Неважно было, насколько строгий у Ричарда был голос, неважно, как он недовольно сопел в трубку, главное, он дал Рокэ, глупцу, постоянно наступавшему на одни и те же грабли, ещё одну возможность всё исправить.
– О, поверьте, юноша, я в курсе. Простите меня. Обещаю, от моих извинений вы не сможете устоять на ногах, – пробормотал Рокэ, прижимая трубку к уху двумя руками, словно коснувшуюся щеки чужую ладонь.
Ричард то ли фыркнул, то ли всхлипнул, и от невозможности обнять его сейчас заболели руки.
– Ловлю вас на слове, монсеньор.
Мальчик сидел на краю постели, склонив набок голову, глядя со страхом, с болью, с затаённой надеждой, и теперь Рокэ точно знал, что нужно сказать. Он снова коснулся пальцами холодной, как лёд, чужой руки, сжал её в обеих ладонях, баюкая, согревая. Нельзя было тащить его силой, нельзя было убеждать, давя на жалость и чувство вины перед оставшимися без герцога надорцами, не нужно было сулить золотые горы или рассказывать о том, как в следующей жизни Ричард Окделл станет спасателем и будет нужен каждому жителю Талига, потому что дело было совсем не в этом.
– Дикон, пожалуйста, послушай. Ты мне очень дорог, и я не знаю… Прости меня, я очень глупым был, раз сразу не сказал, но я испугался. Я думал тебя уберечь, думал защитить, но не смог, недоглядел, прости, прости меня, если сможешь, пожалуйста… Я так боялся потерять тебя, а в итоге сам же до этого довёл… Я очень люблю тебя, Дикон, mi tesoro, и я просто хочу, чтобы ты знал, что очень мне нужен, неважно, в Лабиринте мы, в посмертии, наяву или во сне, неважно, оруженосец ты мне или спасаешь меня из-под завала, потому что ты – это всегда ты, и ты самое прекрасное, что случалось со мной, просто поверь мне, ладно? Потому что ты всегда был настоящим. Потому что глаза у тебя красивые. Потому что ты всегда светишься изнутри, когда тебе радостно или хочется приключений. Потому что ты смешно морщишь нос.
Дикон улыбнулся неуверенно, смущённо, спрятал в ладонях покрасневшее лицо.
Рокэ мягко погладил его по колену.
– И если вдруг ты захочешь… если ты захочешь, то я тебе обещаю, что всегда буду рядом и никогда больше не отвернусь от тебя. Скажи мне, хороший мой, ты хочешь пойти со мной?
И Ричард отрывисто кивнул, поднялся на ноги, но тут же потерял равновесие, ослабший, истощённый, протянул к Рокэ руки, и тот подхватил мальчишку, обнял, прижал к себе, пряча в своём распахнувшемся камзоле, гладя по волосам и шепча на ухо:
– Всё хорошо, родной мой, мой любимый, теперь всё будет хорошо, не плачь, маленький, mi niño, mi corazon…
Не открывая глаз, Рокэ шевельнул рукой, почувствовал под пальцами тепло чужой кожи. Лихорадочно забившееся было сердце – вдруг не с ним Ричард, не здесь, вдруг Рокэ всё-таки его упустил – постепенно успокаивало свой вечный ритм, как море после непогоды, а губы сами сложились в тихое, едва слышное:
– Дикон.
Рокэ притянул Ричарда ближе к себе, ещё не проснувшегося, такого податливого, тёплого в витом коконе простыней, зарылся носом в отросшие волосы у виска, вдохнул запах какого-то особенного надорского шампуня с пчелиным воском, прочно обосновавшегося на полочке в их алвасетской ванной.
– Я так люблю тебя… Создатель, как же я люблю тебя…
Кажется, вышло слишком громко, или он слишком сильно сжал в объятии чужие плечи – в этой жизни его мальчик очень чутко спал.
– Ты чего, хороший мой? – Ричард приподнялся на локте, с тревогой заглянул Рокэ в лицо. – Приснилось что-то… оттуда?
Рокэ качнул головой, пробормотал:
– Мне только ты снился, caro. Прости, прости, не хотел будить. Я старый сентиментальный ызарг.
– Ну во-о-т, начинается, – закатил глаза Дикон. – Монсеньор, я вам серьёзно говорю, ещё раз я услышу что-то такое про ваш возраст, и…
Рокэ не дал ему закончить, потянул на себя, нашёл губами губы, скользнул так привычно и всё равно каждый раз по-новому будоражаще кончиком языка в приоткрытый рот, сжал ладонями талию до тихого стона.
– И – что, юноша? – не открывая глаз, не отстраняясь, касаясь губами губ при каждом слове. – Ну же, я слушаю.
– Залюблю тебя до потери пульса, подлиза бессовестный, – выдохнул Дикон и рассмеялся тут же, когда пальцы Рокэ невесомо прошлись по бокам, разбудив волну щекотных мурашек. – Ну всё, всё, хватит, сокровище, перестань.
Ричард склонил вихрастую голову, поцеловал Рокэ в обнажённое плечо. Потом поднял взгляд, посмотрел серьёзно из-под длинных пушистых ресниц и сказал:
– Ты моя любовь, моё сердце, мой смысл жизни, ты знаешь?
И тут же поцеловал снова, навалившись сверху, живой и тёплый, а потом, отстранившись, снова засмеялся: прядь волос Рокэ каким-то образом оказалась у него во рту. А Рокэ всё смотрел, смотрел на Дикона и не мог налюбоваться им, своим мальчиком, таким взрослым, таким загорелым теперь под кэналлийским солнцем, накормленным с рук гранатами и апельсинами, изнеженным тёплой морской водой и горячими поцелуями, смеющимся, счастливым и забывшим совсем о смерти. Рокэ боялся загадывать, но, кажется, у него получилось.
