Work Text:
иногда кейт ужасно хочет найти наташу романову, просто чтобы посмотреть ей в глаза и спросить, нормально ли ей делать больно хорошим людям.
клинт — хороший человек, как бы он ни пытался это отрицать. что бы он о себе ни думал.
романова, наверное, тоже хороший человек, просто все сложнее, чем всем им хотелось бы. это как пытаться нарисовать треугольник одной прямой линией.
кейт ненавидит чертову геометрию.
наташа уходит с барнсом — это понимает даже такой придурок как клинт. кейт нечего ему предложить, когда он заваливается в ее дом на восточном побережье и спрашивает, можно ли заказать пиццу.
кейт не хочет ничего ему предлагать.
лаки радуется. виляет хвостом, заглядывает в глаза, тыкается в клинта, докуда дотянется, чтобы получить очередную порцию глажки. клинт смеется и балагурит, и кажется, правда рад их видеть — но избегает смотреть в глаза.
у них одни на двоих привычки, одни любимые (и несмешные) шутки, какая-то хоукаевская связь, очень полезная во время заданий, но иногда абсолютно ненужная.
кейт знает, что он врет. знает, как ему плохо. иногда она думает — а что, если бы я видела смерть любимого человека и ничем не могла помочь, а потом этот человек от меня отказался? она запихивает эти мысли куда подальше. ей так не хочется быть на его месте.
герои, наверное, должны привыкать — видеть, как умирают люди, и не суметь помочь. главное не стать злой и циничной. лучше скрывать боль за тонной неуместных шуток и плохой ложью. тогда все будет на своих местах.
кейт садится рядом и утягивает себе кусок пиццы, пытаясь молча поддержать. лаки теперь тыкается и в нее, и их руки пересекаются на его шерсти.
***
клинт плохо спит. не то, чтобы ее это заботило.
***
клинт бежит. он никогда не признается в этом, но он бежит. прочь от нат, от ее выборов — которых он, конечно же, не достоин. кейт не нужны его признания — она все угадывает и так. клинту иногда снится та сцена с роджерсом: нат умирает в прямом эфире, а он находится в десятке штатов от нее и может только кричать и пытаться убедить себя, что все это неправда.
а потом он просыпается и снова пытается убедить себя, что это неправда.
если во сне получается так себе, то в реальности — и того хуже. клинт знает, что нат жива, а еще — что выбрала не его, и все смешивается, оставляя только обнаженный скелет, которому невыносимо больно.
иногда он думает, что эта боль никогда не пройдет.
кейт его не трогает. у кейт — свои дела, своя жизнь, совсем не похожая на его. к счастью, наверное. кейт заслуживает большего. кейт заслуживает имя хоукая — но без всего, что в это имя вложил он. без постоянных неудач, без глупых влюбленностей в тех, кто в конце концов выберет не его.
клинт не может винить наташу. наверное, за эту бесконечную погоню он что-то да понял.
(но ему бы хотелось вытравить ее из своих снов. выбросить вместе с письмом или сжечь его в огне цвета ее волос. как барнс.
пошел нахуй барнс).
клинт снова смотрит в потолок.
из семи ночей на гостевом диване наташа снится каждую. это, наверное, его проклятие.
под утро они с кейт пьют кофе на маленькой кухне. она возвращается с патруля, а он встает, чтобы выгулять лаки. и потому что больше не может видеть собственные сны.
кейт бесконечно зевает, — даже кофе уже не бодрит, — и кутается в плед, который она стянула с дивана.
— спокойной ночи, — говорит клинт.
— хорошей прогулки, — отвечает кейт.
лаки скребется о входную дверь.
***
— может, я тебе нужен? — как-то спрашивает клинт. кейт смотрит на него и вопросительно поднимает бровь. — на патруле, в смысле.
она хмыкает — выходит как-то безрадостно даже для их хоукаевской связи — и кивает:
— буду только рада.
не то, чтобы она считает — но клинт не спит вторые сутки и не собирается останавливаться. одна из вершин треугольника пропадает и виднеется вдалеке еле мерцающим маяком.
кейт ненавидит чертову геометрию.
если она когда-нибудь встретит наташу романову, она на самом не будет ничего спрашивать. только скажет, что та нужна клинту, и, может, молча уйдет. растворится в пространстве, снова забрав с собой лаки.
наверное, ей стоит сделать все по-другому. сказать “конечно, ты мне нужен” и перестать бегать — только вот они с клинтом похожи друг на друга больше, чем она хотела бы думать.
вылазка в город проходит быстро. они разбираются с парой несбывшихся ограблений, разбираются с аварией прежде чем та случится, и под утро оказываются в круглосуточной пиццерии, где у кейт уже набегает порядочная скидка.
— все в порядке? — вдруг спрашивает клинт.
— все отлично, — улыбается кейт.
между ними огромные пропасти, а отрезок между точкой к и точкой к2 нарисован пунктиром.
***
клинт все еще не спит. иногда он смотрит на кейти и думает, что ее что-то гложет. не так глобально, как его — но так же важно.
по ночам ему снится огонь волос и красная кровь. по ночам наташа говорит ему “надеюсь, ты научишься отпускать людей, которые делают тебе больно”. а потом снова делает ему больно. или наоборот.
по ночам он сжигает ее письмо, чтобы начать все сначала.
а под утро не понимает, как мог так поступить.
— если она снова тебя позовёт, ты прибежишь?
он вздрагивает, не сразу осознав, что это вопрос не собственного внутреннего голоса. что это голос кейт. (впрочем, иногда она и есть его внутренний голос).
— чего?
— ничего.
наверное, у него слуховые галлюцинации. это жестоко.
на всякий случай он поправляет слуховой аппарат.
— пойдём вечером к морю?
кейти улыбается:
— конечно.
***
лаки наворачивает вокруг них круги. ветер треплет волосы. хочется закурить — но клинт не курит. а зажигалку с собой носит на всякий случай.
он вытаскивает смятое письмо из кармана джинс. он знает её почерк наизусть — как и каждое слово.
— я не побегу, — вдруг понимает он. — ну или хочу в это верить.
— что? — переспрашивает кейти.
он достаёт зажигалку из одного из карманов. крутит колёсико и подносит письмо к огню.
смотрит, как все сгорает.
и надеется, что нат всё-таки перестанет ему сниться.
***
от отрезка, соединявшего точку к с точкой н, остаётся лишь пепел.