Work Text:
За первый год разлуки Цитадель, разумеется, нисколько не изменилась. С чего бы ей меняться? Этой громадине бог знает сколько тысяч лет, и с ней ничего за это время не сделалось. Все та же изогнутая, уходящая вверх перспектива. Все те же пестрые голографические вывески, тот же несмолкаемый гул техники и голосов. Скотт немного отвык от них за время службы и сейчас чувствовал себя дикарем, впервые шагнувшим из реальности в яркую фантасмагорию. Глазел по сторонам и помалкивал, заново привыкая к дому после тишины казарм. Благо, Сара могла трещать за двоих прямо на ходу.
— А когда провели анализ той чаши, Бен чуть не сдох от восторга: двести тысяч лет! Представляешь?! Гальваническая обработка! Это еще одна до-протеанская цивилизация! — глаза Сары горели, она размахивала руками, как будто помогала себе обрисовать грандиозность того, о чем говорила.
— Вау! — послушно изумился Скотт.
На самом деле он не был особо впечатлен. Очередные истлевшие кости и бесполезные черепки, ну и что? Какой в них прок? Но ему нравилось смотреть на сестру и видеть ее восхищение. Она могла сейчас болтать о чем угодно, хоть о хвостах кроганов, он слушал бы ее с той же радостью. Скотт отчаянно по ней скучал, особенно первое время.
Они никогда не расставались надолго. Но уже на вступительных экзаменах в Академию Гриссома стало ясно, что они попадут в разные группы. Сару определили в инженерный класс, а его — в боевой отряд. Тогда же стало понятно, что обучать станут по ускоренной программе — отец не зря все эти годы изводил их своими тренировками. У них было всего два года на то, чтобы привыкнуть к мысли, что служить им придется порознь.
Сразу после выпускных экзаменов им выдали направления на службу. Саре — в миротворческие войска, ему — в систему Арктур, на аванпост у ретранслятора 202. Прощаясь, Сара ревела, прижимаясь лицом к его плечу, хотя раньше всегда изображала из себя старшую и мудрую сестру, которой все нипочем. А Скотт только и мог — гладить ее по голове и клятвенно обещать, что будет писать каждый день.
И сперва действительно писал. Про новых товарищей из десантной группы, про крейсер «Монтевидео», к которому его приписали. И про ретранслятор 202, конечно. Тот порой называли воротами в ад. В переносном смысле: на самом деле он вел всего лишь в скопление Гамма Аида. Скотт не сразу понял, что мрачное прозвище ретранслятор получил не зря.
Пересказав все, что с ней происходило за год, Сара выдохлась и затащила их в какую-то азарийскую забегаловку немного отдохнуть.
— Ну а ты чего молчишь? Расскажи хоть что-то! У тебя там хоть что-нибудь происходило?
— Сара, я торчу в точке Лагранжа и смотрю, как летают корабли. И всё. Это как смотреть на аквариум, только рыбки металлические и иногда взрываются.
— Взрываются? — брови Сары взлетели.
— Ну, знаешь, техника. Бывает…
Особенно часто это бывает, если причина взрыва — ваш крейсер. Любой корабль, идущий из Гамма Аида без опознавательных сигналов, с молчащим транспондером или с признаками боевого повреждения останавливали, досматривали или уничтожали. Это называлось «пресечение прорыва». Но говорить об этом за вазочкой с азарийским мороженным не хотелось.
Про захваченные корабли пиратов рассказывать тоже не хотелось. Особенно сильно не хотелось описывать, что именно они порой находили в пиратских трюмах. Точнее — кого…
— Ну, допустим… — Сара бросила на него пытливый взгляд. — Но неужели совсем не о чем рассказать?
— Да ничего особенного. Скука. Разве что летал на учения на Требин. Дождь там был смешной.
— Дождь? — Сара снова округлила глаза. — На пустынной планете?
— Угу… Ну, с неба крысы падали. Лабораторные, наверное. С какого-то корабля сбросили. Странное зрелище.
На Требин их действительно отправили побегать и пострелять. И они честно пытались уничтожить «условного противника», разделившись на две команды. А потом прямо по коммам объявили тревогу и боевую готовность — к планете быстро шел неопознанный человеческий фрегат. Но едва они попрыгали в челоноки, когда прямо с орбиты начали падать серые, белые, чёрные и пятнистые тельца.
Тысячи крыс. Они долетали до поверхности уже мертвыми. Но Скотт запомнил это зрелище навсегда: серое небо, и с него, как град, сыплются мелкие тушки. Сначала редко, потом все гуще. Ударяются о песок с глухим стуком. Земля покрывается ими как ковром.
А потом во всех коммах ожила запись: «Не подходите к... — мужской голос прервался в мучительном нечеловеческом хрипе. — Они внутри... они в...», — снова хрип, и сигнал оборвался.
Фрегат даже не пришлось штурмовать — шлюз был уже распахнут. Именно из него крысы и падали. Там же стояли сотни открытых клеток. Тот, кто их открыл, сиганул потом вниз, следом за животными.
А сам корабль был полон мертвыми учеными. Они лежали в лабораториях, в каютах и просто в коридорах так, словно пытались от чего-то убежать, но вдруг обессилили. Их скрученные последней судорогой тела и вытаращенные в смертельном ужасе глаза напугали Скотта куда больше, чем какой-то там дождь из мертвых грызунов.
Но что такое настоящий страх, он узнал позже. Когда в одной из лабораторий они нашли странную штуку под герметичным прозрачным колпаком: мерцающий потусторонней зеленью шар, неведомым образом парящий над подставкой. При первом же взгляде на него в голове у Скотта возник тихий и тонкий писк. Который тут же окреп, смешался с невнятным шепотом на грани слуха. Шепот звал, требовал и умолял, отзываясь в каждой клеточке тела. И Скотт, наконец, понял, что ему жизненно необходимо взять этот шар в руки. Так необходимо, что он бы все за это отдал! У него мучительно зазудело под шкурой, вынуждая действовать.
Скотту и всей десантной группе повезло, что Сара все детство потчевала его своими археологическими страшилками. Он уже слышал о чем-то подобном: наведенном через древний артефакт сумасшествии. Скотт биотикой отбросил от шара командира, который уже тянул руки снять колпак. И точно так же, не касаясь, запихал эту штуку в контейнер, из которого, судя по всему, эти мертвецы ее и достали.
Писк разом стих. И всех тут же попустило.
Но Скотту все равно еще долго снились исключительно отвратительные кошмары. Он три недели ходил потом к штатному психологу. А что сделали с тем шаром дальше, он не интересовался. Хотя приказ о неразглашении подписать все же пришлось.
— В общем, работа как работа, — смущенно закончил он. — Говорю же — скукота.
Сара недоверчиво фыркнула и пообещала рассказать своим археологам, что у брата даже дожди из крыс — и те скучные. Кажется, она подумала, что он привирает. Скотт лишь улыбался. И молчал.
Ему было неловко за это молчание. И за эту стену, что впервые встала сейчас между ними. Он очень любил свою сестру, но эту стену, кажется, не разрушить даже самой крепкой семейной любви.
И не надо. Там, за стеной, ей будет спокойнее. И ему следом — от понимания, что своим молчанием он все еще ее оберегает.
Сара словно почувствовала что-то, взяла его за руку, крепко сжала. Поглядела на него с печальной улыбкой и тоже помолчала. Ведь любовь — это не только слова или поступки. Иногда это и молчание тоже.