Chapter Text
Гнев, гнев, всюду гнев.
Гнев слепит глаза, гнев туманит разум, гнев сам собой руководит его руками, сам машет его мечом, говорит его голосом, шевелит его губами.
Гнев, гнев, гнев.
Он даже не осознаёт до конца, что происходит, пока гнев вдруг не сменяется оглушающей болью. Он не чувствует ни рук, ни ног, и гнева не остаётся, остаётся лишь боль, боль, боль.
Боль — в голубых наполненных слезами глазах, что смотрят на него с родного лица. Боль — в дрожащем голосе, кричащем, что его любили. Боль — в руках и ногах, которых нет у него больше. Боль — пузырями расплавленной плоти вместо кожи, боль — вместе с кровью по венам гибнущего тела, боль — заместо воздуха в закоптившихся лёгких, боль — вонью сгоревших волос, сгоревшей дотла прежней его жизни.
Боль, боль, боль.
Накрывает с головой волна жидкого огня, топит собою, утаскивает в пылающую нестерпимым жаром глубину — не выбраться, не выжить, не бороздить больше галактику Энакину Скайуокеру, не выполнять безропотно любой приказ цепному императорскому псу Дарту Вейдеру. Нет его, нет, нет и не будет, будто не было. Жар, что породил его, поселил в пустыне, прибрал теперь к рукам то, что принадлежало ему всегда по праву.
Не находит император новообращённого своего ученика, только, скомкав узловатыми пальцами, отбрасывает прочь, в огонь, в лаву, две тёмных джедайских мантии да покидает пылающую планету ни с чем.
Он провожает старика, в котором едва теплится не высосанная ещё Тёмной стороной жизнь, задумчивым взглядом и велит огню не трогать мантий. Когда исчезает из виду чужой корабль, он выбирается на берег, садится, сложив ноги — ноги? — и задумчиво смотрит на плещущуюся лаву. Рука — рука? — тянется сама собой, хватает одну из мантий, ту, что светлее, подносит к лицу. От неё пахнет чем-то терпким — кафом? — сладким и будто бы тёплым — выпечка? — и водой. Солёным морем, пронизанной солнцем рекой, болотной тиной немножко. От неё пахнет будто бы чем-то самым важным и родным…
— Кто я? — тихо спрашивает он у лавовой реки. — Что я здесь делаю? Куда мне идти?
— Ты — мой сын, — отвечает ему лавовая река и лижет ласково своим жаром босые стопы. — Ты здесь — родился. Тебе идти — к своей воде.
— Кто я? — в непонятной растерянности вновь спрашивает он. — Что я здесь делаю? Куда мне идти?
— Ты — мой сын, — отвечает ему другой голос, звучащий будто бы отовсюду и ниоткуда сразу, и обволакивает за плечи нематериальными, но прекрасно ощутимыми объятиями. — Ты здесь — искупил грехи и возродился. Тебе идти — туда, куда зовёт тебя твоя путеводная звезда.
Он уже почти взмахивает рукой в негодовании, что снова ему ничего толком не сказали, когда объятия с плеч исчезают, а в затылок прилетает прекрасно ощутимой, но не существующей в осязаемой реальности ладонью. И он вспоминает всё, понимает, что и сам прекрасно знает ответы на свои вопросы.
Он — Энакин Скайуокер, предавший путь джедая рыцарь, так и не ставший ситхом Дартом Вейдером падший. На его руках — реки крови, на его совести — бесчисленное количество жизней. И все свои грехи он, по скромному мнению Великой Силы, искупил, когда лава накрыла его с головой и обратила всё его прошлое в ничто. Теперь он — дух огня, ставший воистину таким же неукротимым, неостановимым, как тот ужасный пожар, что пожрал Храм Джедаев. Теперь он — сын не только Силы, но и лавы, что вытекла из сердца Мустафара и побежала по его жилам вместо простой человечьей крови. Теперь он — воистину лишь часть Великой Живой Силы, к чему всегда и стремился любой джедай.
Он сжимает пальцы, и мантия, что была в них до сих пор зажата, осыпается пепельным крошевом на берег раскалённых камней. Он встаёт на ноги, и лава, покорная его воле, обнимает его тело, застывает, превращается в привычные тёмные робы, пусть и немного более жёсткие, чем обычно. Он вдыхает полной грудью раскалённый, пропахший огнём и пеплом воздух, раскидывает в стороны руки, открывая своё сознание для целого мира вокруг.
И вселенная раскрывается перед ним в ответ.
Она рассказывает, что на Корусанте его неудавшийся мастер потирает руки, доставая из закромов несколько лет хранившуюся до боли знакомую Энакину правую руку.
— Не бойся, — говорит своему сыну Сила. — У него ничего не получится. Ни один из твоих клонов не будет ко мне восприимчив.
Энакин скалится только в ответ — иного он и не ожидал от своего весёлого «отца».
Следом вселенная говорит, что вдова джедая Скайуокера находится на Набу, под опекой своих родных. Что у неё двое детей: мальчик Люк и девочка Лея. Что бабушка и дедушка души в них не чают, а тётя и кузины не отходят от Падме ни на миг. Спрашивает её семья, чьи же дети, где же отец, и женщина только вздыхает тяжело и молчит. Не отвечать же ей, что горячо любимый супруг, потерявшись в своём гневе, едва не задушил её, а потом пал в лаву от руки своего лучшего друга. Не отвечать же ей, что она вдова того, кто не дрогнувшей рукой убил юнлингов, тех самых, кого сам порой учил. Не отвечать же ей…
— Я не помню этого, — хмурится Энакин. — Это правда сделал я?
— Правда, — мягко отвечает Сила и сочувствующе гладит по спине. — Тебя подчинил своей воле Сидиус, но всё же это и вправду был ты.
— Это входило в твои планы?
— В один из вариантов — да, — и Сила смеётся в его голове. — Детям не место в том кошмаре, что разразится сейчас в галактике. Они переждут в безопасности и явятся миру вновь.
— Так будет лучше? — спрашивает Энакин, отчаянно желая простить самому себе это зверство.
— Возможно. А может, и нет. Но сделанного не воротишь, сын мой. Прими это.
Он молчит некоторое время, только смотрит, как мягко толкается в крутой берег огненная река, как лижет его босые стопы.
— Куда мне идти? — снова спрашивает он.
— А куда зовёт тебя твоё горячее сердце?
А сердце — мертвоё, сожжённое в прах — беснуется в его груди не хуже потревоженных штормом океанов Камино, бьётся в клеть рёбер, пульсирует и плачет, усталое, не понимающее, где же найти столь страсто желаемый приют. И тянется, тянется куда-то вдаль, куда-то…
— Татуин? — удивляется Энакин. — Опять Татуин?
— О, да, — ухмыляется Сила, и он чувствует её довольство, её веселье всем собой. — Татуин, всегда Татуин… С пустыней легко и приятно работать. Пустыня рождает сильных людей с удивительными судьбами.
— Играешь судьбами? — в его ухмылке нет веселья.
— Играю, — просто и бесхитростно соглашается Сила. — Ты — мой любимый ферзья знаю, что в далёкой-далёкой галактике не шахматы, а дежарик, но я не смогла подобрать из него адекватной альтернативы ферзю, извините.
— Тот, кто ждёт меня на Татуине, не похож на короля.
— Не похож, — хихикает Сила. — Твой король сейчас — на Корусанте. А на Татуине — ещё один ферзь.
— Чёрное и белое? — хмыкает Энакин. — Свет и Тьма? Не слишком ли клишировано?
— Огонь и вода, — оскорблённо поправляет Сила. — Противоположности, закономерности… Не мной придумано, но идея мне нравится.
И тут снова бьёт Энакина воспоминанием по голове. Встают пред ним события десятилетней давности, будто вчера были. Вот прилетает с одиночной миссии его мастер, бледный, измученный. Вот говорят целители, что у него переохлаждение, что у него рука сломана, а в лёгких отчего-то застоявшаяся вода. Вот Оби-Ван с зафиксированной повязкой рукой приходит в их комнаты, падает устало на диван — и не испускает привычного долгого вздоха, не просит Энакина заварить ему каф, ничего не просит. Только сидит, откинув голову на спинку, и будто не дышит даже. Энакину лет тринадцать. Вот подходит он к мастеру, садится привычно рядом, залезает под руку в надежде на приветственное объятие, на ласку. А ледяная ладонь пусть и мягко, но всё же отталкивает его прочь, и голос, далёкий, глухой, будто из-под толщи воды, просит дать времени прийти в себя.
С тех пор, Энакин помнит прекрасно, у мастера странной синевой переливаются глаза и руки вечно ледяные. С тех пор он улыбается дождям, не ворчит на болота и едва заметно машет любой воде, что встречает на своём пути.
— И он сейчас на Татуине? — удивляется Энакин. Чтобы сотканный из воды — да добровольно отправился в пустыню?
— Он ждёт тебя, — снова говорит Сила. — И он скучает.
≪•◦ ❈ ◦•≫
Энакин ступает на песок, когда на небосвод выкатываются с детства знакомые два солнца — белоснежное и кроваво-красное. Оно, второе, взберётся выше, успокоится, остынет, побледнеет. Станет равным со старшим братом. Равным… Кого-то это ему напоминает… Братом ли?
Энакин идёт по песку, и противные мелкие песчинки, пугаясь окружающего его жара, даже не смеют липнуть к его босым ногам. Он идёт по песку — и тот, холодный с ночи, не морозит стопы, как он привык, как он ожидал. Энакин идёт, и солнца улыбаются ему, будто старому другу, и сама собой вырисовывается средь барханов и скал тропка.
Оби-Ван сидит спиной к нему на краю ущелья и, спустив ноги в бездну и откинувшись на руки, с мягкой улыбкой глядит на рассвет. Энакин не видит его лица, но готов поставить и новообретённые силы, и жизнь на то, что она там, эта криффова улыбка, с которой в годы падаванства его мастер неизменно встречал каждый его успех.
А теперь встречает его бессмертие, его преображение в духа пламени.
Энакин не говорит ничего, и Оби-Ван не оборачивается, не следит за тем, как несостоявшийся Дарт Вейдер садится с ним рядом, как тоже спускает ноги в бездну и тоже откидывается на руки. Только улыбка его из мягкой и ласковой становится усмешкой, полнится весельем и довольством.
— Погорел? — с деланным равнодушием интересуется Кеноби.
Энакин переводит на него взгляд — отблески алого солнца переливаются на медных волосах, а в нереально голубых глазах скачут смешинки.
— Погорел, — соглашается он. — Заметно?
— Конечно. Ты теперь не безбашенное орудие массового поражения, ты вполне адекватно себя контролирующее пламя. Красота. Значит, всё не зря.
— А Орден? А Храм?
— Сами виноваты, — со знакомым равнодушием, будто они говорят не о тысячах смертей, а о прошедшей простой миссии, пожимает плечами Оби-Ван. — Им стоило измениться, стоило приспособиться к новым порядкам… А они не стали. Я пытался их предупредить, ты пытался… Получилось? Нет. Всё, мы ни при чём. Детей жалко, но Сила обещала дать им ещё шанс пожить.
— А магистры?
— А что магистры? Войну продули, себя и Орден продали, померли, в Силу поорали, а теперь в карты играют под бубнёж Винду. Что их жалеть?
— А на Мустафаре что за пургу ты мне плёл? — Энакин вскидывает бровь и толкает мастера правой — правой! Живой! — рукой в плечо.
— Финальный акт трагедии для Сидиуса, — пожимает плечами Оби-Ван и поворачивается к нему. — Тебе не понравилось?
— Ты знал, что я не умру, да? Знал же?
И, ситх побери эти эмоции, в голосе звучит неподдельный страх. А что было бы, если?..
— Знал, разумеется, — фыркает Оби-Ван. — Ты бы спросил ещё, знаю ли я, какого цвета уши Йоды. А про тебя мне Сила нашептала ещё задолго до войны. Да и кем тебе ещё быть с такой мощью и таким жаром в крови, не джедаем же, не ситхом. Тесноваты шкурки.
Слова застывают между ними отзвучавшей полной правды шуткой, и они молчат, думая каждый о своём и друг о друге.
Спустя пару минут — секунд? часов? дней? лет? тысячелетий? А есть ли им теперь разница? — Энакин кладёт голову на плечо Оби-Вана, и то, незнакомо холодное и чуть-чуть влажное, шипит от соприкосновения. Кеноби в ответ поднимает другую руку, запускает холодные пальцы в чужие горячие вихры, наклоняется, целует в висок.
— Я зря впутал Падме? — тихо спрашивает Энакин.
— Ну почему же — зря? — искренне удивляется Оби-Ван. — Это ранило её, разумеется, не могло не. Но ты детей-то своих видел хоть? Видел это пламя в глазах Леи? А шторм — в глазах Люка? А слышал сталь, появившуюся в голосе Падме?
— Не видел, — шепчет через пару мгновений Энакин. — Не слышал. Можно?
— Нужно, мой юный друг, — Оби-Ван улыбается и, руками обхватив его лицо, приподнимает, целует напутственно в лоб. — Семью успокоить, Палпатину задницу надрать, Йоде уши подпалить… Столько дел у нас с тобой, а? Покой нам только снится.
И после всего этого, после вновь поселившегося в душе равновесия, после смеха Силы на краю сознания — а ему нравится такой уровень взаимодействия с «отцом»! — остаётся лишь один вопрос. Самый-самый важный.
— А ты мне семья?
— Конечно, — Оби-Ван улыбается широко, искренне, тепло. И снова целует — на этот раз в щёку, под отчего-то не исчезнувшим шрамом. — Как иначе?
А теперь и горы можно свернуть, и новоиспечённого императора от души отпинать. Но сначала — сначала Набу. Сначала семья.
≪•◦ ❈ ◦•≫
Неведомая сила поднимает Падме с постели этой лунной ночью. Она идёт, медленно переставляя ноги, спотыкаясь, сонная, растрёпанная, идёт в соседнюю комнату, туда, где в кроватке жмутся друг к другу её дети. А могли бы, мелькает невесёлая мысль, жаться к ней и своему отцу, лежа на широкой — супружеской, семейной, тёплой — кровати. Но — нет. Не в этой, видимо, жизни.
Над кроваткой, сразу же замечает Падме, склоняются две широкоплечие фигуры.Мужчины, причём оба рослые, крепкие, сильные. Наверняка воины. Что они забыли здесь? Как прошли? Что им надо от маленьких детей?
Жаль, нет под рукой бластера. Нечем защищаться — да и зачем бы ей, она же в отчем доме, под охраной. И всё же — вот они, двое. Стоят, молчат, смотрят на её детей. Когда же кончится этот кошмар?
— Прочь! — разъярённой самкой нексу шипит Падме и уже готовится сама прыгать на одного из мужчин, лишь бы отвлечь, увести подальше от малышей. — Кто такие? Как прошли? Прочь!
Тот, что выше, оборачивается, поднимает руку — Падме уже почти хватается за горло, как тогда, на Мустафаре неделю назад, когда её душил её собственный муж. Но вместо этого чужая рука от середины предплечья до кончиков пальцев покрывается алым пламенем, и в его отблесках Падме наконец может разглядеть, кто же нарушил ночной покой.
В свете пляшущих по плоти языков огня она узнаёт лицо своего милого Энакина.
— Вот любишь же ты спецэффекты, — с шутливым недовольством бормочет второй мужчина и поворачивается тоже.
Объятая пламенем рука сдвигается, неузнанный человек подставляется под свет сам — и Падме признаёт Оби-Вана.
— Эх, а я так старался успокоить их, чтобы тебя не тревожить, — игнорируя подколы бывшего мастера, Энакин вздыхает, взмахивает рукой, будто стряхивая пламя прочь, и движением пальцев включает в комнате тусклый мягкий свет. — Здравствуй, Падме.
Если б Падме верила в богов — она бы непременно начала молиться. Но Падме не верит, уже лет тринадцать точно не верит, а потому и не молится. Смотрит только испуганно на внезапно воскресшего и снова адекватного мужа — и, кажется, не верит уже и своим глазам.
— Что. За. Крифф? — произносит медленно, почти по слогам, чтобы все поняли глубину её непонимания.
И Энакин, её милый Энакин, пускается в объяснения. Говорит совсем не так, как в их последнюю встречу. Снова словами захлёбывается, спешит побольше успеть, а не роняет каждый слог, будто приговор.
В подтверждение своих слов снова пускает по рукам огонь, Оби-Ван наколдовывает небольшую лужу прямо посреди комнаты — в метре над полом, разумеется. И Падме верит — так сильно и искренне, как даже в детстве в богов и добрых чародеев не верила. Кидается мужу на шею, обнимает, носом шмыгает совсем не по-королевски и не по-сенаторски, рыдая и от счастья новой встречи, и от пережитых ужасов.
Остаётся где-то позади, будто было давно и неправда, и сгоревший да разрушенный джедайский храм, и огненная пасть Мустафара, и мучительные роды на Полис-Масса.
Сильные руки мужа, куда более тёплые, почти горячие, живые обе, обнимают её крепко, прижимают к груди. Со спины подходит Оби-Ван, топчется неуверенно, но, влекомый улыбкой Энакина, делает последний шаг и опутывает их своими руками.
В кроватке сонно ворочаются и улыбаются Люк и Лея, тянут ручки к отцу, когда тот, через пару — десятков? — минут выпутавшись из общих объятий, снова склоняется над кроваткой.
И счастье ведь близко, правда?
≪•◦ ❈ ◦•≫
Палпатин вздыхает, откладывая прочь отчёт с Камино. Снова не вышло, снова пустышка — такого низкого количества мидихлориан даже у простых нечувствительных к Силе людей не бывает, что уж говорить о клонах самого Избранного. А вот, гляди-ка — ниже просто некуда, дальше только абсолютный ноль.
Нет Вейдера и не будет. Погиб он на Мустафаре, забрало его сердце огненной планеты. Зря только время тратит теперь Император…
— Что, негусто? — раздаётся вдруг знакомый голос, и из тени, на ходу зажигая тошнотворно-синий меч, появляется ненавистный джедай.
— Магистр Кеноби, — император растягивает в ухмылке тонкие бледные губы. — Давно не виделись мы с Вами…
— Ещё бы вечность Вас не видеть, — Оби-Ван выплёвывает слова с неожиданной и совершенно не свойственной ему злостью.
— Кажется, предательство падавана и друга пошатнуло Вашу верность Свету, магистр? — едва не дрожа от радости, Сидиус замечает, что в отражении джедая в Силе куда больше Тьмы, чем раньше. Неужели заместо одного ученика Тьма посылает ему другого?
— Мечтай дальше, — вступает в их перепалку ещё один голос, и из-за плеча Сидиуса на свет выходит Вейдер во плоти.
Нет, не Вейдер, понимает император спустя буквально мгновение.
Энакин Скайуокер зажигает свой по-прежнему светлый джедайский меч, но встряхивает рукой, пуская по лезвию поток Силы — синий энергетический клинок покрывается алым пламенем.
— Вейдер, мальчик мой, — пытается воззвать к ученику Палпатин, — разве ты не клялся мне в верности?
— Я клялся в верности тому, кто обещал сохранить жизнь моей жены, — Энакин ухмыляется. — Она справилась и сама. Так что тебе я ничего не должен, Сидиус.
— Ну что ж, раз так… Ты выбрал не ту сторону, мой мальчик. И ты поплатишься за это.
— Сила считает, что я за всё заплатил сполна.
Почти зарычав от переполняющего его гнева, Сидиус выхватывает собственный меч в тот же миг Оби-Ван срывается с места и первым нетерпеливо атакует — совсем как его беспокойный падаван годы и годы назад. Синее лезвие встречает красное, противники тут же отскакиваются друг от друга, чтобы атаковать снова, и в это мгновение с пальцев Сидиуса спрыгивают молнии, летят в двух его незваных гостей, обоих сразу. Свои Оби-Ван ловит мечом, а Энакин с ухмылкой позволяет зарядам достигнуть своего тела. Император уже ожидает, как неудавшийся ситх скрючится от боли, а тот только растягивает шире губы, поглощая молнии, и направляет в ответ столп пламени.
— Что за… — едва не пищит Сидиус, из-за искусавшего руку жара вынужденный разжать пальцы на рукояти меча. — Ты…
— Умер на Мустафаре, — хмыкает Энакин. — Сгорел заживо. А теперь, гляди-ка, огонь — мой лучший друг!
Глаза Сидиуса наливаются кровью, когда Оби-Ван, поймавший его меч, разрубает рукоять пополам. Нет больше у ситха оружия, и молнии его никому не страшны, и Тьмой он на своих противников воздействовать не может — неведомая сила не даёт. Смерть его становится делом лишь пары мгновений — вовсе не благородная смерть, но быстрая.
Духи Огня и Воды оказались милостивы к нему даже после всех тех ужасов, что он им причинил.
≪•◦ ❈ ◦•≫
Не найдут никогда тела императора его верные слуги, даже праха не отыщут. Будто не существовало никакого Сидиуса в этом мире.
После гибели Палпатина империя, так и не успевшая утвердиться на своём месте, разваливается, будто карточный домик. И всё же долго приходится трудиться сенаторам и правителям, чтобы снова организовать хотя бы подобие порядка в родившейся заново республике.
Пройдёт много лет, и снова расцветёт в галактике мир. Вернутся в Храм выжившие джедаи, изменят свои правила, чтобы идти в ногу со временем.
Что до клонов, то после удаления опасных чипов и им есть чем заняться. Всё же войско прекрасно обученных тысяч и тысяч солдат — не то, чем можно просто так разбрасываться. Пятьсот первый легион очень удачно прибирает к своим рукам королева Набу, например. Двести двенадцатый батальон осторожно присваивает себе Сатин Крайз, герцогиня Мандалора. Пацифизм пацифизмом, а проверенные временем и войной телохранители и стражники нужны и ей.
А что до одних из самых известных генералов, Оби-Вана Кеноби и Энакина Скайуокера, то считается, что они погибли в последние дни войны во время резни джедаев. И никто ничего больше о них не слышит. Только дети Падме Амидалы отчего-то носят фамилию Скайуокер, а на всех светских мероприятиях по обе стороны за плечами сенатора Набу неотступно следуют двое странных телохранителей, с ног до головы облачённые в закрытую форму, плащи и маски: один в багровом, второй — в кобальтовом.
И куда ни пойдёт Падме Амидала, куда ни влезут её непоседливые близнецы, ни огонь их не тронет, ни в воде они не пострадают — будто сама Сила их от бед хранит. Но об знает широкая публика, а вот о том, что не ложатся ожоги на оранжевую кожу одной юной тогруты, но грозит ей опасность утонуть — об этом знает лишь сама тогрута да двое духов, которых она когда-то звала мастерами.