Archive of Our Own

Chapter Text

Let’s ride, fly high
Hold on tight before it’s out of your reach
Let’s ride, fly high
Before you miss this chance
Stray kids - Ta

Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте... Херня это всё. Глеб вот, например, вообще не понимал, что говорили окружающие, и ему было очень грустно и печально. Тоже ведь своего рода мискоммуникация!

И дело было даже не в том, что он не знал языка, на котором говорили эти люди. У детей просто в принципе был отвратительный слух. Да и зрение подводило, будучи перевёрнутым и чёрно-белым, словно в фотокамере был выбран неправильный фильтр, искажавший картинку до неузнаваемости.

В общем, было Глебу грустно, холодно и голодно... Нет, ладно, голодно не было. Примерно раз в пару часов (около суток по внутреннему времени, если честно), когда живот начинало резать от желания сожрать уже ну хоть что-нибудь, рядом с ним возникала какая-то забавная ушастая штука. Она меняла пеленки и держала бутылочку с кормительной смесью, ворковала что-то, но Глеб едва ли понимал. Вместо этого он увлеченно пытался ухватить ушастую штуку как раз за одно из ух, просто чтобы посмотреть, накладное ли оно. Существо забавно пищало и продолжало что-то лопотать, сам звук голоса Глеб уже слышал, так что было хотя бы не скучно.

В перерывах между кормежками он просто спал, чувствуя себя до бесконечности уставшим стариком, познавшим уже все радости жизни и посмертия. И только, наверное, дня через четыре, если он правильно понял смену освещения в комнатке, Глеб всё же заподозрил что-то нехорошее.

Явившаяся на очередную кормежку ушастая штука была встречена громогласным, по его скромному мнению, рёвом. Глеб не желал успокаиваться даже после того, как его покормили и перевернули на живот, хотя кричать в такой позе было сложновато. Сил не хватало, детское тело было слабым и совершенно не слушало приказы мозга, словно вместо перерождения Глеб очутился в каком-то очень глубоком бэд-трипе. Был в его жизни такой опыт, был, он им не гордился, но сравнивать с чем-то всё равно было нужно, отвлекая себя от глупости и абсурда ситуации. Штука же испуганно пискнула и вдруг с хлопком исчезла, шокировав Глеба так сильно, что на некоторое время он замолчал, обалдело хлопая глазами. Это точно не было вывертом детского восприятия или следствием прихода…

Результатом демарша стало то, что ему наконец явилась Она. Мама. Ну, по крайней мере, Глеб очень надеялся, что это была она, иначе всё как-то совсем грустно получалось, ребёнок без родителей... То, что его родителем была та ушастая штука, Глеб не считал, себя самого он ощущал вполне человечным, в отличии от самой штуки... Интересно, у неё вообще было имя? Или хотя бы у её… вида? Это тоже немало озадачивало, потому как ни в одном справочнике такого ну точно описано не было, как и ни в одном переводе списка животных, попавших на Ноев ковчег.

Женщина подошла ближе и взяла его на руки, начав покачивать, так что Глеб, будучи парнем приличным и совестливым, всё же умолк окончательно, разглядывая её. Черты лица безымянной пока женщины, скорее даже девушки, были красивыми, тонкими и лёгкими, голову обрамлял ореол светлых кудряшек. Глеб всё ещё видел не слишком хорошо, но постепенно его зрение и слух улучшались, так что он мог только надеяться, что эта женщина действительно была его матерью, ведь если так - он вырастет редкостным красавчиком! Хотя, отца он не видел до сих пор, мало ли, что там с генетикой…
— Veux-tu juste voir ta mère mon petit ange? — тем временем проворковала девушка. Глеб, в целом, был «же не манж па сис жур», так что ошарашенно кивнул. Вот только французского ему не хватало! В школе он учил только английский, в институте - польский и итальянский, да брал отдельным курсом латынь, и помнил из этого всего великолепия ну максимум пару фраз, слишком уж много времени прошло, а здесь…

Женщина засуетилась, что-то снова воркуя. Глеб разбирал только предлоги и повторяющееся «avon». Было ли это молитвой Евангелия или ещё чем – он не понял.

Единственное, что он знал – сам себе устроил подставу. Привычка кивать начальству, даже если не знаешь, о чём оно говорит, шла с ним ещё со школьной парты, и если Глебу-студенту, стоя у доски, ещё можно было так делать, надеясь, что препод не завалит и поставит хотя бы тройбан «за участие», то Глебу-господи-он-ребенок-сколько-ему-лет-вообще так делать было нельзя. Маленькие дети, мать их Богородицу, не должны понимать чужие разговоры.

*

Эван Розье был эдаким мальчиком-зайчиком и божьим одуванчиком в одном флаконе, одним видом святой невинности не позволяя обвинить себя в любых проказах, совершаемых в силу человеческого любопытства и тяге к адреналину. Бледная кожа, правильные английские черты лица, широко распахнутые светлые васильковые глаза в обрамлении ресниц и мягкие блондинистые волосы, слабо вившиеся на концах в условиях повышенной влажности Туманного Альбиона. Он был до неприличия миловиден, являлся любимым внуком главы рода и обожаемым младшеньким всего семейства, вдобавок дружил с такими же правильными детишками других чистокровных фамилий, Краучем и Блэком, не позволяя и заподозрить себя в плебействе или связях с магглами. Помимо всего прочего он, разумеется, был ещё и одним из сильнейших магов крови как своего рода, так и островов в целом;, да и малефиком был отличным, слегка компенсируя внешность не самым лучшим характером... Но это было уже во-вторых, если не в-третьих. Потому что в первую очередь Эван Розье был попаданцем, и происходящее вокруг ему откровенно не нравилось. Он вообще по Поттериане не фанател, считая детской сказочкой, и мечтал попасть в Далёкую Галактику, раз уж на то дело пошло! Но кто же слушает бедных студентов.

*

С того дня, наконец, пошли хоть какие-то перемены, пусть Глеб и не был им слишком рад. На деле, в существовании младенца была своя определенная прелесть: жри себе спокойно, дрыхни, сколько влезет, никто не заставляет писать курсовую или в поте лица искать подработку, потому что стипендия - жалкие копейки, которых не хватает ни на что. Конечно, ходить под себя было унизительно, но терпимо, особенно учитывая то, что сам Глеб даже встать не мог, не то что дойти до туалета. Пока что он умел только держать голову, переворачиваться на живот и громко кричать, болтая непослушными конечностями в воздухе.

В общем, всё было не так уж и плохо. Глеб предпочел бы, чтобы его и дальше не трогал никто, кроме Ушастой Штуки. Та уже была родной, знакомой, в доску своей, даже если каждый раз, появляясь, пугала его до усрачки своими магическими выкидонами. Когда игрушки над его люлькой вдруг сами по себе начали двигаться и издавать звуки, Глеб честно чуть душу богу не отдал. Но Ушастая Штука все же была лучше незнакомых людей, повадившихся заглядывать к нему раз в эн-ное количество времени.

С определением этого самого времени у него всё ещё были проблемы: детское тело утомлялось до ужаса быстро; он спал большую часть суток, иногда отключаясь на середине какой-то мысли и обнаруживая это уже постфактум, открывая глаза спустя какую-то плавающую величину времени, смутно определяемую по положению света из единственного окна. Это немного раздражало, но, честно, Глеб наслаждался этим отдыхом, пользуясь возможностью, пока она была. Когда стали приходить люди, получалось спать меньше, потому что уснуть в чужом присутствии Глеб не мог, несмотря на лепет Ушастой Штуки, называвшей его «маленьким господином». Или «маленьким лордом»? В общем, лепетала себе что-то на английском, и постоянно эти слова повторяла. Глеб навострился вычленять их из общего потока речи, понимая, что это уже было обращение к нему, а не что-то более пространное. С чего Ушастой Штуке так его называть - вопрос, но, возможно, это было как-то связано с той француженкой, предположительно - его новой матерью. Неужели он родился каким-то аристократом с золотой ложкой в заднице? Вот это был бы номер!

Чаще всего его навещал какой-то парень, на вид - не старше двадцати. Он подолгу сидел в кресле возле кроватки, но ничего не говорил, только хмурился слабо, барабаня изящными длинными пальцами по подлокотнику кресла, и Штука в его присутствии тоже молчала. Кажется, она немного опасалась, но чего конкретно - Глеб понять не мог, у него было откровенно мало информации, чтобы делать хоть какие-то выводы. Единственное, парень ему не слишком-то понравился, потому что к нему самому, что показательно, Штука была очень добра: всегда появлялась, как только он начинал плакать, терпела дергания за уши и позволяла их даже жевать. Последнее произошло всего один раз, честное пионерское, Глебу просто было интересно, и на вкус Штука оказалась, ну. Штукой. Возможно, ему пора перестать называть Штуку Штукой.
Так или иначе, кожа у нее, по крайней мере, на вкус была похожа на человеческую, хотя сами эти уши, аномально-длинные, почти со всю его младенческую руку длиной, не позволяли отнести её даже к карликам. Если только к тем, что жили на Чернобыльской АЭС.

После безымянного парня по частоте посещений шел ещё один мужчина, но вот ему было уже хорошо за сорок. Темные волосы слегкой сединой у висков всегда были стянуты на затылке лентой, лицо пересекали борозды морщин на лбу и у внешних уголков глубоко посаженных глаз, кустистые брови постоянно были нахмурены, а взгляд исподлобья был такой тяжёлый, что проще было и вовсе не пересекаться с ним; всё в этом мужчине говорило о скрытой угрозе. даже на расстоянии Глеб ощущал какую-то немного подавляющую, тяжелую ауру, отбивающую всякое желание взаимодействовать с этим джентльменом. Одет тот был всегда в строгий черный пиджак, алую рубашку и такие же черные брюки. Вероятно, это был его отец, но, поскольку говорил тот в основном тоже на французском и скорее с самим собой, чем с окружающими, Глеб откровенно пасовал в определении статуса родства и другой информации. Никто же не думал, что представляться младенцу полным именем будет хорошей идеей, да он бы и сам не подумал ещё несколько месяцев назад… В общем, информационное голодание было штукой тяжёлой.

Потом были ещё мальчишки. Первому было, наверное, лет десять, а второму - пять-шесть, судя по отсутствию пары молочных зубов. Каждый раз, приходя в детскую, они галдели и поднимали шум, несмотря на писклявые причитания Штуки, и всем этим Глеба порядком так раздражали, несмотря на то, что против самого факта посещения он уже ничего не имел, смирившись, что стал теперь доступен более широкой публике.
Штука заламывала пальцы и что-то бормотала, вероятно, прося детей остановиться, но те не слушали. Они тянули руки к Глебу, норовя его ткнуть, словно какую-то зверушку в зоопарке, а после спорили между собой, размахивая руками, поднимая только ещё больший гам. Один раз, когда Штука снова попыталась их разнять, мальчишка постарше задел её рукой, отталкивая, и пусть это совершено было едва ли нарочно, произошедшее так взбесило Глеба, что он натурально взвыл, тут же заходясь истеричным плачем. Это всё ещё было его единственное средство для коммуникации с миром, но недаром говорят, что младенцы - самые могущественные существа в мире, обладающие непомерной властью. Стоило только заплакать, как желаемое было тут же достигнуто: мальчишек как ветром сдуло, а Штука снова оказалась рядом с ним, доставая из люльки и начиная укачивать, напевая что-то. Это, кажется, был даже не английский и не французский, но Глеб не особо вслушивался. Устранив главные раздражители, он сразу же смолк, привычно хватая коротенькими пухлыми пальчиками одно из ушей и закрывая утомленно глаза. Штуку никому не позволено было обижать, это он сам для себя решил крепко и не собирался отступать.

Последней по частоте посещений оказалась, к его удивлению и недовольству, мать. Она действительно была очень красивой и молодой. Глеб спустя где-то месяц наконец смог толково разглядеть её лицо и снова увериться, что вырастет просто красавчиком, даже если его отец, тот старик, выглядел не слишком привлекательно. В нем всё равно был определенный шарм, и если смешать его с генами молодой французской красотки, выходило прекрасное комбо, а быть красивым Глеб любил.

Мать тоже говорила с ним только на французском, кажется, надеясь, что её ребенок вырастет билингвой. Это могло бы сработать, будь Глеб действительно младенцем, а она - навещай его чаще раза в неделю. Но Глеб младенцем не был, по французски мог сказать только «мерси боку», а «ле маман» матерью практически не воспринимал, испытывая к ней только лёгкую симпатию за счёт приятной внешности и певучего, нежного голоса. Французский был действительно красивым языком, так что Глеб не слишком возражал, но смотрел на мать чаще насмешливо, заранее зная, что её попытка вырастить лингвиста не провалится только потому, что сам Глеб почти закончил университет и имел прекрасный опыт обучения навыкам с нуля в ночь перед зачётом. Что для него выучить язык, имея в запасе с десяток лет, неограниченное оправдание детским видом и почти законченное образование филолога?

Если бы не умер в аварии, точно бы закончил, через месяц была защита диплома. А так - оставалось только вздыхать, обживаться в новом мире и думать, что делать дальше. Семейка у него была странной, ни дать ни взять. Отцу под полвека, мать - вдвое его моложе, братья в количестве трёх штук, видимо, от первого брака, потому что самый старший был в том же возрастном диапазоне, что и его мать, насколько позволяли определить скудные сведения, собираемые практически по крупицам.
Были и другие родственники: однажды с младшими братьями появилась какая-то девочка. Её черные вьющиеся волосы отличались от светлой соломы на голове вечно взъерошенного среднего брата и рыжести младшего, так что Глеб принял её сначала за подружку кого-то из них, однако затем их представили друг другу. Ну, как представили, старший просто радостно гыкнул «а это твоя кузина Белла», явно дразня малышку, и был таков, вылетев из комнаты под недовольный вопль новоявленной двоюродной сестры. Девочка ещё немного задержалась, однако, бросив на него быстрый незаинтересованный взгляд, тоже удалилась. Младший, оставшийся в детской, ещё что-то болтал, но Глеб уже отключился и не слушал, переваривая новость, что в его семье, оказывается, ещё больше людей, чем он представлял (хотя, казалось бы, ну куда ещё больше?). Ну, ещё изрядно забавным было то, что вот уж детям точно без разницы было, кому говорить свое имя, Глебу откровенно надоело уже строить из себя Шерлока Холмса.

Ещё одним позитивным знанием, полученным в тот день, было то, что крайней мере, его английского хватило, чтобы понять разговор. Это правда было хорошим знаком, потому что, если бы и эти дети говорили на французском, стало бы опять очень грустно и французский учить пришлось бы ударными темпами. А так - он узнал имя своей кузины и самого младшего из братьев: уходя, Белла через плечо кинула «Пойдем, Гельф». Вероятно, это было сокращением, но от чего конкретно - Глеб понятия не имел, слишком уж странно оно звучало в любом случае, а уж зная любовь британцев к странному образованию коротких имён… Но Глеб был настолько рад, что родился всё же где-то в Англии, а не во Франции, что легко простил и это.

Ещё он, наконец-то, узнал имя Ушастой Штуки.

Это произошло где-то спустя месяц, и то только потому, что ранее Глебу было в любом случае слегка не до этого - он был гораздо более занят построением наполеоновских планов и попытками вернуть деревянному телу подвижность. Постоянные разговоры Штуки с самой собой давно стали привычным фоном, музыкой в наушниках во время тренировки. Однако, прислушавшись в один из дней к лепету Штуки, открывавшей щелчком пальцев створки окна, чтобы впустить свежий воздух, Глеб всё же понял, что её странное «Макки» было не междометием, вставляемым по поводу и без, а… именем. Ушастая Штука говорила о себе в третьем лице, но учитывая, что это была не самая большая её странность, Глеб просто принял этот факт как данность и не задумывался о нем. Вместо этого он попробовал повторить, но вышел только бесполезный писк с отсутствием согласных. Чертов детский речевой аппарат требовал более тщательной разработки, чтобы он мог нормально общаться.

С того дня Глеб принялся не только усиленно вертеться, но и разговаривать в меру сил, сосредоточенно тяня гласные и отчаянно шепелявя. Штука - точнее, Макки, - поначалу пугалась, тут же подскакивала к нему, пугая уже самого Глеба, но спустя пару часов от начала этой пытки смирилась и даже начала что-то говорить уже адресно ему. Глеб, сосредоточенный на своем занятии, её не слушал, но по интонации определил, что та была чему-то рада. Тому, что он начал говорить? Это сложно было назвать даже чем-то внятным, до полноценных слов ему было очень далеко, что ужасно удручало. Но Макки все равно радовалась, и Глеб запоздало спохватился, не слишком ли рано он начал этим всем заниматься. Он же даже не знал, сколько ему лет! Ну, понятно, что меньше двух, учитывая, что зубы у него если и прорезались, то очень и очень выборочно, но если он действительно сделает что-то слишком рано, какими будут последствия?

Впрочем, почти сразу Глеб успокоился, попросту плюнув на опасения. Будущее будет в будущем, а ему ну позарез нужен был способ коммуникации с окружающим миром, не всё же реветь в три ручья? Срабатывало каждый раз, но менее гадким от этого не становилось. К тому же, Макки была рада, особенно когда при очередном появлении (он перестал пугаться хлопков и отбросил попыткисхватиться за сердце разу так к двадцатому), стоило ей возникнуть в поле зрения, Глеб вытянул к ней руки и издал невнятное «аи». Гласные у него получались без проблем, а вот с согласными всё еще была такая беда, что только за голову хвататься. Но Макки хватило и этого.

Тогда Глеб впервые увидел, как плачут Ушастые Штуки, и крайне надеялся, что от счастья, а не от страха. Попасть на опыты в какую-нибудь лабораторию ему не улыбалось.

Постепенно установилась новая рутина, снова позволяя выдохнуть спокойнее. Просыпался Глеб часу в седьмом, может, чуть раньше, когда заканчивался восход. Или позже, если на дворе стояла зима. Ни дня, ни месяца он всё ещё не знал, календарь или хоть какой-то допотопный циферблат в комнате замечен не был. Но оно и понятно, зачем ребенку интересоваться подобным?

Дальше шла кормёжка, уже не настолько по часам, сколько по внутреннему ощущению Глеба. Он добился того, что мог бодрствовать больше чем полтора часа за раз, так что после завтрака начиналось время Страданий. Зарядки, если говорить точнее. Глеб учился сидеть, падать, стоять, ползать… в основном всё же падать. Тело всё ещё слушалось его из рук вон плохо, но особо делать было нечего, за него никто ходить -как и в целом разрабатывать мышцы, - не станет. А просто лежать и пялиться в потолок уже откровенно наскучило. Спустя три месяца попадания в это странное место Глеб всё же признал, что ему не хватало досуга. Сериалов, возможности от скуки полистать ленту, позвонить кому-то… Звонил он, конечно, в основном маме, но менее печально от этого не становилось. Как она там, похоронив единственного сына, ему думать не хотелось, просто чтобы не впадать в меланхолию, и приходилось занимать свой мозг хоть чем-то. Информационный голод продолжал его морально убивать.

Второй опцией, помимо попыток пробить лбом дно манежа, в очередной раз падая, была учеба. Французский было пока решено отложить, потому что единственные два его источника, доступные Глебу, появлялись слишком редко и не давали никакой базы. То, что Глеб привык изучать структуру языка, совершенно не значило, что он внезапно стал экспертом лингвистики, сходу щёлкая сложносоставные конструкции и морфологические разборы. Он привык заниматься с компьютером, с университетской библиотекой, с помощью профессоров и их ассистентов, имея на руках выкладки многих поколений таких же страдальцев, как и он сам. Из речи своего отца и матери Глеб вычленял междометия и знаки препинания.

С английским всё было гораздо лучше, потому что на нём говорила и Макки, и его многочисленные младшие родственники, технически являвшиеся старшими. Помимо уже упомянутой Беллы в детской отметились три других девочки, на сей раз - пока что безымянные. Одна из них была почти полной копией первой кузины, разве что выглядела чуть старше, а две другие, видимо, пошли во второго родителя, блондинистые и светлоглазые. Вместо своих имен девочки принесли информацию о том, что, оказывается, список родственников Глеба на них не заканчивался, и впору было хвататься за голову уже не только из-за собственных попыток в коммуникацию. Судя по обрывкам разговора (Глеб слишком поздно спохватился и прислушался, осудите его) существовали ещё два кузена, погодки, но были они слишком малы для совместного досуга, так что увидеть их было нельзя. Не так чтобы его это расстроило, если честно, детей всё ещё было слишком, слишком много.

А вот их словарный запас был откровенно небольшим, как и полагалось маленьким детям. Какие-то словечки Глеб всё же мог подцепить, но большую часть того, что говорили его кузины и старшие братья, он мог повторить спросонья и даже акцент нужный сделать, что было неплохим достижением, так как сам Глеб обычно получал новые знания из американских, а не строго-британских источников, и произношение у него было соответствующее. За приличного маленького лорда его говор сошел бы с очень большим напрягом, поэтому приходилось в срочном темпе переучиваться ещё и в этом. Особой радости это не приносило, свой американский акцент Глеб любил, если честно, но откуда бы ему взяться у ребенка, окружённого британцами и французами с пелёнок? Штирлиц ещё никогда не был так близок к провалу.

А потом Глебу исполнился год, если он правильно понял цель устроенного родителями торжества, на котором его впервые официально представили не слишком широкой, но всё ещё весьма многочисленной публике в лице родственников. Так Глеб наконец увидел этих плодовитых дядюшек-тётушек, обеспечивших его грядущей головной болью в виде доброго десятка кузенов и кузин, не учитывая собственных братьев. Из самих двоюродных родственников, кстати, на приёме была только буйно-кудрявая Белла, видимо, как самая социальная? А из сиблингов – старший, уже взрослый брат, который больше походил на этих самых почтенных леди и джентльменов, чем на ребенка. Сколько ему всё же было, интересно?

Сам Глеб всё больше уверялся, что посчастливилось ему родиться не абы где, а в чёртовой буржуазии… то есть аристократии. Для его простой наивной души, помнившей только, что нож должен лежать справа, а вилка – слева, грядущие уроки для маленьких снобиков прельщающей перспективой не были. Глеб по жизни был убежденным пролетарием, имевшим за душой только граненые советские стаканы, а не фамильный хрусталь, и культурно образовываться особо не спешил, предпочитая с головой погружаться в учебу, помогать матери или заниматься каким-нибудь хобби. От торжественных застолий и прослушивания оперы он был так же далек, как теперь от защиты собственного диплома, что вызывало лишь мрачную усмешку.

Аристократы оказались, кстати, настолько аристократичными, что даже «с днём рождения», то есть «хэпи бездэй» ему никто не спел и свечи задуть не дал. Глеб даже несколько расстроился, оправданно опасаясь, что в этом мире просто не существовало подобной традиции. Но нет, торт в какой-то момент всё же появился: его не то создала, не то телепортировала ещё одна Ушастая Штука, бывшая на этом вечере в роли официанта и уборщика, как заметил Глеб. Это что, все слуги в этом мире были такими? Люди взаимодействовали со Штукой относительно спокойно – по крайней мере никто не шарахался, словно от прокаженного, как он сам по первости, и не пытались с криками разбежаться. Надо полагать, привычные были. Это давало пищу для размышлений, однако еще больше её стало, когда начались произноситься тосты. Первым слово взял, разумеется, глава семейства, и долго о чём-то распинался, видимо, желая Глебу таких же долгих лет жизни, как у него самого, вот только скользнувшее в его речи и несколько раз «гран-сан» заставило Глеба невольно икнуть, сразу же привлекая внимание Макки, дежурившей у его детского стульчика. Хотя бы его изволили принести…

Отмахнувшись от настойчивой попытки напоить его водой, Глеб принялся усиленно скрипеть мозгами; те, благо, не атрофировались в последние месяцы за ненадобностью и отсутствием привычной нагрузки.
Можно было, конечно, предположить, что речь шла о будущем ребёнке самого старшего из сыновей, возраст был наверняка подходящий, да и сам Глеб не особо вслушивался, не горя любовью ко всем этим расшаркиваниям стиля «этот год был тяжёлым». Но почти всегда за тем конкретным, так напрягшим его словом, следовало «avon». А это, как Глеб уже уяснил, было его именем, а никакой не молитвой, как он счёл изначально из-за ассоциаций… Как говорится, спасибо что не эбонитовая палочка, такой позор Глеб бы точно не пережил. Впрочем, к людям, назвавшим своего сына «Гельф», вопросов возникать не должно было в принципе, особенно - если Глеб был прав, и переродился он в какой-то альтернативной реальности с магией и средневековыми пиршествами. Так что посидев немного, взирая на собравшихся гостей с буддистским спокойствием, Глеб путем недолгих препирательств с самим собой всё же решил признать что внук - это он сам. Тогда возникал логичный следующий вопрос – кто отец. Непорочное зачатие здесь вряд ли практиковали, Дарт Вейдер на заднем плане не мелькал, чтобы в нужный момент произнести пафосную речь...

Ответить, конечно же, было некому. Тост произнес сначала один из старших мужчин с тёмными волосами, на вид ровесник его… дедушки?.. Затем начала говорить мама, и уж в ней-то сомневаться не приходилось, к собственному облегчению. Из-за довольно сильного французского акцента было трудно разобрать слова, по крайней мере – Глебу, который в общем-то по-английски шпрехал, но, опять же, исключительно с американцами, и французский британский матери был ему не очень по зубам. Общий смысл, тем не менее, вычленился довольно успешно, пусть особой смысловой (ха!) ценности и не нёс. Эванa, то есть самого Глеба, в семье явно любили, ребёнком он был, судя по разнице между ним и самым младшим из братьев, весьма долгожданным. Это несколько льстило, даже если Глеб понимал, что его собственной заслуги в этом не было. Он, в конце концов, просто родился, даже осознавать себя стал ближе к году, то есть на первых порах не отличался от обычного ребенка ну вообще никак. Тем не менее, быть любимым дитятком оказалось приятно. В материнской любви Глеб в прошлой жизни не так чтобы прямо купался, но вкусил сполна и теперь желал ещё. Отсутствие второй родительской фигуры всё ещё несколько омрачало вроде как праздничный вечер, но к безотцовщине было не привыкать. Его собственный непутёвый папаша присутствовал в жизни только в качестве скудных алиментов и поездок в летний лагерь, предоставляемых вообще самим государством. Тут у него хотя бы была нянька, старшие родственники и, как Глеб смел надеяться, неоскудевший семейный капитал, дабы пользоваться впоследствии. Праздник, по крайней мере, выглядел довольно роскошно, как и платье ле маман.

Из мыслей Глеб вынырнул, когда общую атмосферу торжественной тишины разрушили сдержанные, прямо-таки аристократичные аплодисменты. Что и говорить, миры менялись, а стереотипы о снобах – нет. Глеб находил это до крайности забавным, потому как ощущать себя потерянным в новом мире, не иметь знакомства с местными порядками было бы чем-то вроде распространенной нормы, особенностью особенного человека в особенных обстоятельствах. А здесь же как будто Глеб вообще никуда не перемещался и не умирал, только тело и местность сменил. Стать для этих снулых рыбин своим в доску, задайся он такой целью, точно не представит особой сложности, по крайней мере, если они не ели младенцев на ужин. Мало ли, для чего людям такой прямо выводок детворы?..

После ещё несколько людей брали слово, но ничего полезного и нового для себя Глеб не узнал; в основном ему желали здоровья, успехов и всякого такого, обезличенного, как какому-нибудь неблизкому знакомому. Глеб их за это, конечно, не винил, - что вообще можно желать годовалому младенцу, - но постепенно начинал раздражаться, потому что организм всё больше утомлялся и хотелось только обратно в тишину детской. Если окажется, что ему, как виновнику торжества, нужно будет сидеть в своем именинном «троне» до конца этого приема, то пусть эти уважаемые господа и дамы заранее опасаются за свои барабанные перепонки. В детский лепет вслушиваться никто не будет, а вот орать на пределе возможностей голосовых связок Глеб навострился.

Однако же хоть что-то человечное этим буржуям было не чуждо, и оте... дедушка, первым заметив, что Глеб начал клевать носом, махнул в его сторону рукой. Макки тут же осторожно подхватила его, как совсем недавно левитировала бутылочку с водой, и щелчком пальцев переместила, сразу же укладывая Глеба в манежик, а тот был настолько утомлен, что даже анализировать ощущения уже второй в жизни телепортации не стал, отключившись практически мгновенно. Подумать обо всем он мог и завтра... И надо бы привыкнуть, что был у него не только неизвестно где шлявшийся отец, но и куда более вовлеченный в воспитание внука дедуля. Вот это уже было несколько в новинку.

Конечно же, после успеха его первого появления на публике, рутина Глеба снова перетерпела некоторые изменения. В частности, дед, который и так был весьма частым гостем, стал заглядывать в детскую как по часам, не оставаясь слишком уж надолго, зато принося игрушки и нехитрые вкусности вроде долек яблока и банана, кажется, в меду. Не бог весть что, но по сравнению с безвкусными, водянистыми кашицами и смесями, которыми его пичкала Макки, это было словно пища богов. Игрушки тоже были совершенно обычными, какие-то погремушки и фигурки, недостаточно мелкие, чтобы сунуть их в рот, не недостаточно тяжелые, чтобы ушибить себя ими во время игры. Подвох крылся в начинке, но к творящейся чертовщине Глеб медленно начинал привыкать; плюшевого дракона, плюющегося яркими цветными искорками, он только машинально осенил крестом, а оставляющую за собой радужный след трещотку, издающую, на деле, довольно мелодичный перезвон, и вовсе воспринял как нечто дарованное свыше. Музыки и плеера ему, как современному человеку без досуга, крайне не хватало.

Несметное полчище детей тоже заходило теперь почаще, хотя общалось в основном всё ещё между собой, но Глеб был не в претензии. О чем общаться с нормальными годовалыми детьми он и сам представлял слабо. Зато пару раз у него даже была встреча с самым младшим (или почти самым младшим, он не разобрался) своим родственником, которого просто приносили к нему в комнату и сажали на ковер, по которому тот, увлеченно что-то лопоча, возил своего единорога, тоже явно магического, потому что рог у него светился достаточно ярко, а выемки под батарею Глеб, увлеченный самой игрой намного меньше Сириуса, так и не заметил.

Будто бы в противовес всей этой кутерьме, самый старший брат перестал заглядывать к нему вовсе, и было неясно, хорошо это или плохо. Особого контакта у них и так не выходило, сидел тот всегда молча; кроме информации о том, что Макки его, похоже, опасалась, а родители, по крайней мере мать, у него вообще могли быть другими (потому как его собственная ле маман выглядела ну максимум на пару лет старше), Глеб о нем ничего не знал. Ещё Глеб не знал, с чем связаны такие изменения, но никакой ценности этот парень не имел, так что было, в общем-то, всё равно. Единственный раз, когда он все же появился в детской, был весьма примечательным, но делать из этого какие-то выводы было всё ещё затруднительно. Опираться на косвенные доказательство было ничем не лучше, практически то же самое, что не делать этих выводов вовсе. Вон уже, довыводился, записал дедушку в отцы. Так что Глеб просто принял чужие слова к сведению и промолчал, до лучших времен предпочтя бы просто игнорировать произошедшее, если бы не вмешательство дедушки, снова внесшее небольшую корректировку в его картину мира.

Хотя в первые минуты было сложно поверить, что этот парень был бесполезен и не нес особой угрозы, особенно когда сам Глеб всё ещё был маленьким, беззащитным ребенком, у которого из толковой обороны была только личная Ушастая Штука, неизвестно на что вообще была способная помимо смены пеленок и заламывания пальцев. Старший брат, будто бы пинком открыв дверь, из-за чего Глеб вообще и проснулся, в тот день не опустился на кресло в углу, как делал это всегда, а пару раз прошелся по комнате, то и дело зачесывая волосы со лба нервным жестом, затем приблизился к манежу вплотную и встал, опершись руками о бортик. Заспанному Глебу потребовалось несколько секунд, чтобы проморгаться, но лучше бы его и вовсе ослепили, хотя бы за кармические грехи и то, что ни разу ещё он не явился на субботнюю мессу, потому как выражение злобы и раздражения делали чужое лицо до безобразия уродливым, будто и не человек это вовсе был, а скалящийся бес. Эмоции были столь внезапными и беспричинными, удивительными в своей силе, что Глеб невольно усомнился, не путают ли его с кем-то. Что он уже успел сделать-то, не имея способа даже толком выбраться из кроватки? Претендовал на наследие? Даже не смешно, у семьи и так три сына было, понятное дело, что всё и так отойдет старшему...

— Если бы только ты родился девочкой, – брат вдруг впервые за всё время «знакомства» заговорил, ещё и на хорошем английском. Глеб даже вздрогнул от неожиданности, смысл сказанного ненадолго отошел на второй план. – Тебя бы хоть выдать можно было за кого-то, а так... Бесполезная трата ресурсов и времени... Ивонн точно не согласится на четвертого... Этот старик обезумел совсем... Но что ждать от крысы...
Под конец не особо внятной речи старший брат и вовсе скатился в бессмысленное для Глеба бормотание, взлохматив темные волосы, а после снова попытавшись их зачесать и пригладить. Глаза его странно блестели, а принюхавшись, Глеб понял, что тот был, скорее всего, если и не пьян, то точно в подпитии, алкоголем от него несло довольно сильно.

Вдруг с хлопком в углу комнаты появилась Макки и засеменила привычно к кроватке, видимо, намереваясь разбудить его для кормления или чего-то такого; за своим собственным графиком Глеб не следил, за более чем полгода пребывания в детском теле это до крайности опостылело. Не пройдя и пяти шагов, Макки остановилась как вкопанная, её большие уши опустились ниже, да и вся она словно бы сжалась, стараясь занимать как можно меньше пространства. От чужого внимания её это не спасло, старший брат, уже открывший рот, чтобы сказать что-то, кажется, в равной степени бессмысленное, обернулся на звук, слегка покачнувшись.
— А ты что здесь забыла? — недовольно и несколько гнусаво поинтересовался он, отчего Макки, и так не слишком радостная, будто бы посерела, тихо испуганно пискнув.
— Макки хотеть покормить маленького господина... Маленький господин долго спать, глупая Макки беспокоиться и...
— Довольно! — оборвав этот лепет гневным взмахом руки, горе-родственничек шагнул в её сторону и уже занес ногу, кажется, для пинка, но, не удержав равновесия, начал стремительно заваливаться набок. Впрочем, почти сразу его падение замедлилось, будто бы в слоумо, и, переведя взгляд на Макки, Глеб резюмировал, что это она что-то сделала. К моменту, когда пьяница оказался на полу, он уже вовсю храпел, а Глеб слегка переосмысливал свое отношение к ушастой няньке. На что ещё была способна магия этих созданий? Даже с такими простыми фокусами вроде замедления подвижности можно было очень много всего придумать.

Заметив на себе откровенно ошарашенный взгляд Глеба, Макки сразу же улыбнулась, засеменив к манежу, и щелчком пальцев призвала бутылочку со смесью, за которую он уже привычно ухватился, пережевывая невкусную резину соски недавно окончательно прорезавшимися передними зубами.
— Маленький мастер не спать, Макки радоваться... Маленький мастер много кушать и мало спать, маленький мастер расти... Макки заботиться, недостойный не обижать маленького мастера... — пока Глеб насыщался, Макки завела свою привычную шарманку о том, каким большим и сильным он когда-нибудь вырастет. В первые разы это напрягало, потом веселило, повторений через двадцать начало раздражать, через пятьдесят уже просто не вызывало никаких эмоций, став привычным белым шумом. Добавленная часть про то, что его ещё и грохнуть никто не сможет, была уже чем-то новым, поэтому Глеб и начал вслушиваться.
До этого за Макки проявления агрессии, да даже просто враждебности он не замечал совершенно, и это, пожалуй, даже немного льстило, что ради его спокойствия обычно вполне мирная Ушастая Штука решила применить магию в таком ключе. Что его действительно напрягало во всей этой ситуации, так это непонятное отношение старшего родственника, который ему, конечно, открыто не угрожал, но настроен был явно не слишком дружелюбно. К тому же он едва не ударил Макки, которую Глеб весьма ценил за заботу и отсутствие попыток прервать его самодеятельность относительно развития своего тела (хотя та всё ещё была откровенно не в восторге от его постоянных падений при попытках сначала сидеть, а потом стоять и ходить). Обижать свою няньку Глеб не позволял никому, за полгода его мнение по данному вопросу ничуть не изменилось, а попытка навредить Макки, возможно, даже летально, потому как не выглядела та особо крепкой, вызывала только гнев, как и общее непонимание ситуации. Чего-то не понимать Глеб ненавидел с детства, в школе и университете эта черта лишь усилилась благодаря не самым лучшим педагогическим навыкам некоторых учителей, а ничего не понимать и даже не иметь возможности получить новую информацию, будучи запертым в детском теле... В общем, даже отведя душу на несчастной бутылочке, швырнув ее в стенку манежа, Глеб был откровенно взбешён собственным бессилием. Даже из манежа он выбраться не мог без посторонней помощи, что уж говорить про защиту Макки или узнавание информации с этим бесполезным тельцем? Абсолютно все играло против него, замедляя любой прогресс до критической отметки, даже мысль о бессрочном отпуске больше не спасала. Глеб привык действовать, привык чем-то заниматься, много думать, учиться, тупо пялиться в потолок без возможности даже пройтись толком ему до того опостылело, что даже по ненавидимым учителям и матанализу, неизвестно зачем нужному на его профиле, скучалось. Тупое, бесполезное, ни на что не способное тело, тупые окружающие, видящие в нем только ребенка, тупой мир, в котором он действительно был ребёнком.

Первый магический выброс мгновенно успокоившегося Глеба оставил один на один с недоумением, «а что это вообще было», и желанием встать на колени, затянув Pater noster. Или хотя бы банальное «спасибо, Господи, за то что у меня есть, и трижды за то, чего у меня нет», как любила говорить мама, потому что обратно к матану всё ещё не хотелось, тут он всё же хватнул лишка. Точно так же как финансовому направлению ставили зачем-то философию, так и их, людей крайне далёких от всего подобного, заставляли кряхтеть над интегралами.
Возвращаясь к произошедшему… Никакой логикой это объяснить не выходило, никакой радиоактивный паук его не кусал, поэтому, сидя на потолке, Глеб смог выдать только русский нецензурный «бульк», пока Макки суетилась внизу, заламывая руки и причитая нечто трудноразличимое. Он, в целом, и не пытался различать, больше занятый внезапно навалившейся слабостью, а также мыслью, что второй раз ему умирать не особо хотелось. А при падении с такой высоты именно это и произошло бы, не сумей Макки поймать его в момент свободного падения... От потолка Глеб, конечно, отлипать тоже не спешил, но понимал, что рано или поздно это, вероятно, случится, потому как люди при нем по потолку или стенам всё же не ходили, и тогда всё ну точно будет ой как плохо. Судьба над ним, по ощущениям, откровенно насмехалась, помахав у носа фантиком на нитке. Хочешь выбраться из манежа и не быть ограниченным - да пожалуйста, держи. А дальше всё, дальше сам, м-мать его Богородицу.

Переведя взгляд на всё ещё лепетавшую что-то Макки, Глеб мысленно поправил себя, задвигая панику куда поглубже. Падать будет точно неприятно, но Макки и до этого демонстрировала чудеса паранормальщины, а сейчас особо ошарашенной не выглядела, только взволнованной через край. Но к этому Глеб почти привык, Макки в целом была существом несколько тревожным, обожавшим причитать по поводу и без до такой степени, что он переставал слушать даже при всем своем желании поскорее заговорить на английском как носитель. Макки бы наверняка подружилась с его престарелой соседкой по лестничной клетке, всякий раз хватавшейся за сердце, когда кто-то рядом с ней в лифте имел неосторожность обсуждать свои дела или свежие новости.

Поняв, что в его положении всё не так плохо, как могло бы казаться на первый взгляд, Глеб окончательно успокоился, доверяя свои чресла взволнованной няньке, и занялся тем, чем занялся бы любой русский человек после или вместо паники. То есть начал исследовать свежеприобретенные способности методом «как долго я могу делать Х до того, как произойдет Y», где ось «вай» являла собой его непосредственное падение с потолка, с последующим вариативным развитием событий… Короче, Глеб попытался встать, но это у него не получилось скорее в силу того, что и без причуд гравитации стоять на своих двоих выходило пока прескверно, только с опорой манежа или под руку с Макки. На мгновение забыв об этом, он только невнятно выругался под нос, плюхаясь на задницу, всё ещё верхом к низу. Или низом к верху, тут с какой стороны смотреть, на самом деле. Но Глеб смотрел только в светлое будущее, поэтому со второй попытки хотя бы просто перевернулся на четвереньки и двинул к центру комнаты в желании наконец полапать красивые хрусталики на люстре, манившие его с тех пор, как начали резаться зубы. Своим несколько плачевным положением он собирался воспользоваться на максимум.

Пыли на люстре, кстати, было не особо много, что удивительно, и доползти до нее Глеб смог за пару минут, ни разу не чихнув и не сделав попытку отвалиться, сдаваясь гравитации. Голова немного кружилась, но это было скорее от непривычки, видеть мир перевёрнутым - то ещё развлечение, хорошо хоть вестибулярный аппарат не сдавался. Проверять, в каком направлении в случае чего будут выплевываться его лёгкие и желудок, Глебу не слишком хотелось. Стоило оказаться у люстры, как несчастный пьяница завозился и поднял голову с глухим рычанием, на что Макки, испуганно пискнув, схватила лапками чужую руку, которую старший брат очень вовремя поднял, пытаясь сесть, и исчезла, кажется, просто телепортируясь вместе с ним.

Глеб только ошарашенно моргнул на такое стремительное развитие событий, но не успел даже толком начать беспокоиться об исчезнувшей подстраховке, как дверь в детскую снова открылась, отвлекая его одновременно от размышлений о всем приземленном (и не очень) и от попытки наконец сунуть один из кристаллов в рот, намертво вцепившись неуклюжими пальцами в висюлину. Глеб с недоумением посмотрел вверх… вниз… на вошедшего, радостно квакнув при виде дедушки, который с тем же недоумением посмотрел вниз... вверх... на самого Глеба, явно не ожидая от него столь разительных способностей к перемещению.

Надрывно звякнула, покачнувшись, роскошная люстра, свисавшие кристаллики тревожно бряцнули друг о друга, как колыбель Ньютона продолжая раскачиваться от переданного импульса и перезвоном воспевая молитвы за упокой собрата, который всё же был недостаточно силен, чтобы удержаться на месте, когда неумолимый ход предначертанных событий вдруг ускорился.

Глеб падал. Сначала медленно, будто гравитация сама не была уверена, как она работает, но постепенно всё быстрее и быстрее, так быстро, что из груди с жалким писком вышибло кислород. Это что же, хорошо не жили, нечего и начинать?!

Впрочем, пола он не коснулся, а нелепо завис в воздухе где-то в полуметре от земли. Достопочтенный предок резко махнул рукой и что-то гаркнул, не иначе как на французском, потому как Глеб ничего не понял. Или просто он был слишком сфокусирован на приближающейся скорой погибели, чтобы разобрать слова…

Пребывая в нешуточной задумчивости касательно работы отдельно взятых законов физики, Глеб вынужден был признать, что всё же у его вида и у вида, к которому принадлежала Макки, было нечто общее помимо антропоморфного вида. Например, чёртова магия. Ave Maria.

Гравитацию в очередной раз унизили и обесчестили, когда Глеб, и без того пребывавший в открытом воздушном пространстве куда дольше положенного, вместо того чтобы в конце концов опуститься на ковёр, медленно, чуть покачиваясь, поплыл вверх, пока не оказался у деда на руках. Это был первый раз на памяти Глеба, когда тот вообще физически взаимодействовал с ним на добровольной основе: обычно старик ограничивался десятком коротких фраз на французском и, надо полагать, будучи человеком практичным, не надеялся на то, что ребёнок его понимал. Это ошарашивало настолько, что Глеб даже передумал выдавать матерную тираду, понося на чем свет стоит и несчастную блудную душу его алкоголичного родственника, и черт-те как работающие суперсилы, которые в совокупности чуть не довели его до гроба во второй раз. Только сердце в груди бешено колотилось от испуга и всплеска адреналина.

— Сирсеститс, — зато дедуля, кажется, в выражениях не очень стеснялся, по интонации было вполне понятно, что тот выругался, но явно даже не на французском, не те интонации. Дальше этого в анализе Глеб не заходил, снова отвлеченный, на этот раз тем, что старик заговорил на вполне понятном британском английском, не вынуждая гадать над смыслом сказанного. — Ты и впрямь способен удивить, малыш. Я был прав, не позволяя Феликсу избавиться от плода, не иначе как судьба над нами смилостивилась... Подумать только, в столь юном возрасте... — дальше, кажется, прозвучал какой-то термин, но Глеб уловил только «мэджикс» и лишь сильнее утвердился в своем убеждении, что не только у Ушастых Штук в этом мире были паранормальные способности. Кем был неизвестный Феликс, блудным папашей? Он пока не знал как относиться к вороху полученной информации, мозг отчаянно тормозил и зависал, будто допотопный компьютер, слишком уж ошарашивающей была цепочка недавних событий. От недавнего взрыва эмоций и прилива дурной энергии не осталось и следа, единственное, чего хотелось в моменте – это оказаться снова в осточертевшей кроватке. Да, за полгода и она, и обстановка комнаты, и даже Макки успели опостылеть, но в кровати его обычно никто не трогал и можно было отрубиться хотя бы до следующей кормёжки...

Макки, легка на помине, возникла посреди комнаты с громким хлопком, как только дед назвал её имя. Глеб ощущал себя до крайности вымотанным, поэтому не нашел сил даже чтобы удивиться, только задался вопросом, была ли это личная способность старика или он тоже сможет позвать свою няньку, когда наконец сможет более внятно выражать мысли? Было бы неплохо, хотя бы потому, что Макки потенциально была способна защитить от всяких посягательств на его благополучие, а в то, что они ещё случатся, сомневаться не приходилось. Тот придурок, к примеру, мог снова перебрать с выпивкой и решить, что ратует за правое дело, пытаясь придушить беспомощного младенца... Да мало ли у аристократов интриг?

— Макки, — снова повторил дед, хмурясь, и было в его тоне что-то нехорошее, не злое, но угрожающее. Макки, и так весьма испуганная, словно бы сжалась в комок и опустила голову, склонившись так низко, что длинные уши коснулись пола. Глебу это не понравилось, так что, перебарывая сонливость, он снова выдохнул нецензурный русский «бульк», воспринимаемый всеми вокруг как детский лепет (что, в целом, было недалеко от правды, учитывая его положение) и ухватился за лацкан пиджака, привлекая внимание к своей сиятельной персоне. Его тут же принялись машинально укачивать, что тоже было весьма удивительно, от такого опасного человека как его дед сложно было ожидать подобного внимания к детям. План сработал, тем не менее, и говорить старик продолжил уже без очевидной угрозы в интонациях… Однако и бороться со сном стало гораздо сложнее, чертов детский организм вечно норовил подкинуть какую-то гадость. Открытыми глаза Глеб держал из последних сил, не желая пропускать и секунды из разговора.

— Почему ты не была здесь, когда случилось... — снова какой-то термин, практически задремавший разум даже не брался определить, был ли он тем же самым, что и ранее.
— Макки помогать господину Феликсу... — пискнула Макки, а Глеб нахмурился, чувствуя, как доселе разрозненные кусочки головоломки медленно занимали свои места. Казалось, если достаточно хорошо прислушаться, можно наяву услышать перещелкивания, с которыми детальки пазла соединялись в одну картину. Это кто «Феликс», это тот-то «Феликс»? Которому не давал покоя сам факт существования Глеба на этой грешной земле? Которого этот старик уговорил оставить и не убивать ребенка? У которого уже было несколько детей? Разве было такое возможно? Выглядел парень лет на двадцать максимум, Глеб потому и принял его за самого старшего из братьев. Второму по старшинству ребенку было лет десять и, даже практикуй эти буржуи крайне, крайне ранние браки, в голове просто не укладывалось, как стать отцом мог такой же десятилетний ребенок? С математикой у Глеба было всё в порядке, в отличие, кажется, от моралей этого мира.

— Какого... — старик, было вспыхнув, кашлянул, когда чутко прислушивающийся Глеб снова захныкал, вынуждая снизить обороты. — Почему ты оставила его... Нет, что важнее, почему именно ты занималась этим? Разве у нас не достаточно домовых эльфов, чтобы позволить тебе заниматься только им?

Диалог продолжал радовать обилием новых данных, но как-то обмозговать информацию Глеб не успевал. Макки рухнула на колени и стала биться головой об пол, а дед не спешил её останавливать, молча наблюдая. Подобное тоже вписывалось в нормы морали этого сумасшедшего мирка? Куда, во имя всех святых апостолов, он угодил?

— Не казнить Макки, Макки слушаться приказа хозяина... Макки защищать маленького лорда!.. — перемежая слова невнятными завываниями, в конце концов ответила Макки, продолжая биться лбом с такой силой, что на полу появлялось всё больше кровавых лужиц. Прибегнув к уже доказавшей свою полезность тактике, Глеб и сам завыл белугой, для большей наглядности вытянув в сторону Штуки ладонь. Как там назвал её дед, домовой эльф? Да настоящие эльфы сжевали бы свои любимые леса по веточке, сравни их кто с этими существами...

— Прекрати, — рявкнул старик, отчего Глеб синхронно с Макки замер, но не прекратил лить слезы. В детском теле были и плюсы, плакать можно было начинать по щелчку пальцев. — Как связана защита моего внука с помощью Феликсу?

Заметив, что даже после убаюкивания засыпать Глеб не собирался, дед всё же переместил его в кроватку и сопротивляться сну стало несколько проще, хотя всё ещё давалось непомерным трудом, словно бы не спал он несколько суток подряд, готовясь к экзаменам. Но спать было нельзя, пока эти двое не закончат выяснять отношения, слишком уж ценной была информация, которую они просто бросали в воздух.

Макки, дрожащая как осиновый лист, несколько секунд заламывала пальцы, а после, шмыгая носом, всё же ответила:
— Макки не хотеть... но господин Феликс снова быть в доме мистера Исанне... А потом прийти сюда и говорить плохие вещи... Маленький лорд плакать...
— Что он забыл в этой дыре, я же запретил ему ходить к Треверсам... Он что, снова надрался? — дед вздохнул, с явным раздражением проведя ладонью по лицу. Макки судорожно закивала с такой силой, что, казалось, ещё чуть-чуть и у нее отвалится голова.
— Да, да, пить, много пить, плохо пахнуть, Макки усыпить его...
— Усыпить? — ещё более раздраженно спросил дед, прежде чем досадливо цыкнуть, даже не обратив внимание, что невольно повторил дурацкую манеру Макки не спрягать глаголы. В английском это звучало ещё забавнее, но Глеб иногда опасался, что невольно и сам начнет так говорить за отсутствием более пригодных источников знаний. — Этот болван ещё и защитные артефакты снял?
— Макки не чувствовать... — она с тем же рвением замотала головой в разные стороны, создавая забавный звук мотыляющимися туда-сюда ушами. Дед постоял с секунду, а после вышел, громко хлопнув дверью, но даже это не стряхнуло с Глеба сонливость. Наконец сочтя диалог законченным, он попросту отключился.

Ко времени, когда Глеб наконец толково освоился со всеми конечностями и больше не пытался проверить третий закон Ньютона каждый раз, стоило оказаться за пределами манежа, жизнь понемногу начала ускоряться и приобретать краски. Большую часть времени он всё ещё был предоставлен сам себе, исключая, разумеется, Макки, остававшуюся подле него круглые сутки. Это вызывало всё большую озабоченность, потому как Глеб, пусть и не имел опыта в родительстве, был не слишком уверен, действительно ли можно так надолго оставлять ребенка одного, без себе подобных. Это было нормой для местных? Эдакая проверка на адаптируемость, сможет ли младенец, скинутый с Олимпа, подобно Гефесту забраться обратно? Ответов не было, а спрашивать у Макки было чревато привлечением лишнего внимания, потому что годовалый младенец точно не должен знать, что такое «отставание в развитии» и «психологическая нестабильность вследствие травмы брошенности»; репутации юного дарования, берущего знания напрямую с инфополя планеты, ему и подавно не надо было… Глеб, если честно, не был даже уверен, что сможет это нормально выговорить. Языковой практики все ещё было мало, единственным его нормальным собеседником оставалась Макки, из лепета и вокальных ужимок которой уже удавалось вычленять целые предложения, благодаря чему он и смог понять тот разговор с дедушкой, при этом не додумывая половину фраз по смыслу. Красавица-матушка появлялась в детской дважды в день, утром и вечером, на несколько минут, и её «бонжур, бонсуар» Глеб тоже уже тоже навострился вычленять и соответственно реагировать, вытягивая руки в её сторону и радостно лопоча. В остальной французский треп он не вслушивался, заранее принимая всю тщетность этих попыток и обещая себе заняться французским нормально, как только «научится» читать. Лепетать что-то в ответ и картаво повторять приветствия он мог и так.

Мать всегда улыбалась, но возилась с ним не слишком охотно, по крайней мере, у Глеба возникло такое ощущение всякий раз, когда его брали на руки. Для этой женщины он, кажется, был чем-то вроде красивой куколки, о которой можно вспомнить, поиграть полчаса и поставить обратно на полку, занявшись чем-то другим. Возможно, так было не с самого начала, но утверждать Глеб не мог. Первые месяцы в новом теле он себя не осознавал совершенно, или его просто ещё не было, так что и память о происходящем отсутствовала. Тем не менее, эта тенденция его откровенно напрягала, если не сказать большего, и всё меньше хотелось знать, каким вырос бы оригинальный Эван, не получивший в детстве ничего кроме разговоров по расписанию и размышлений вслух, что ему было бы лучше не рождаться вовсе. Лучше в детской психологии Глеб разбираться не стал совершенно, несмотря на непосредственное участие в происходящем, но что-то подсказывало ему, что именно так вырастают психопаты и гоняющиеся за каждой юбкой законченные эгоисты, желающие ощутить хотя бы толику любви и признания. Эдакий Тони Старк магического пошиба, только вместо гениальности и богатства получился бы богатенький нацист или таксидермист-любитель, делающий из обидчиков ростовые куклы.
Догадки ничего не давали и только приводили каждый раз к ухудшению настроения, потому что неминуемо за ними следовали воспоминания о его собственной матери, лет до десяти, кажется, проводившей каждую свободную минуту рядом, рассказывая что-то или просто гладя по волосам, простыми жестами показывая нежность и присутствие в жизни чада. Глеб поэтому даже стричься отказывался, будто бы длина волос могла удержать её от поисков очередной работы... Всякий раз «вечер памяти» заканчивался слезами, потому что Глеб хотел домой, неимоверно и сиюсекундно желал оказаться в родном подъезде, подняться до обшарпанной двери, в которую ключ вставлялся только с третьей попытки, зайти в прихожую, слепо щурясь в темноте, потому что свет включать не хотелось, – вешалку он всегда на ощупь находил, – а потом просто зайти на кухню и уткнуться матери в плечо, купаясь в чем-то неуловимо-цветочном и всегда следующим за ней, пока та расспрашивала бы, как прошла неделя и не голоден ли её блудный отпрыск, ведь совершенно случайно она сейчас готовила котлеты к картошке в мундире… Сравнивая эту гламурную француженку со своей настоящей матерью, Глебу хотелось выть только сильнее, а детское тело на все эмоции реагировало крайне активно и единственным утешением в этом всем было то, что хотя бы месячную квоту по соплям и слезам он выполнял без особых проблем, не привлекая к себе повышенного внимания безэмоциональностью.

Зато с ним продолжала нянчиться Макки, которую действительно получалось вызывать, просто произнеся ее имя. Это открытие стало большим облегчением, поскольку орать на всю ивановскую, когда хотелось есть или вылезти из манежа, порядком поднадоело. Рисковать и выбираться самостоятельно Глеба не тянуло, несмотря на панибратские отношения с гравитацией: после того раза, сколько бы он не пытался повторить самостоятельно фокус с полётом, ничего не выходило. То ли силы восстанавливались слишком медленно, то ли эмоционального накала не хватало, то ли ещё что, разобраться без должного знания теории было сложно, а вылезать из люльки головой вперёд, когда в прошлый раз смерти удалось избежать лишь чередой случайностей… Ну, Глеб бывал иногда отбитым наглухо, но не до такой степени, по крайней мере, пока что. Узнавать, ждал ли его третий шанс, откровенно не тянуло.

К самой Макки Глеб так и не разобрался, как обращаться; обдумывая её разговор с дедом, Глеб пришёл к мысли, что, возможно, вновь поспешил с выводами, а повторять свою ошибку тоже не хотелось. Макки могла как принадлежать к загадочным «домовым эльфам», так и не иметь с ними ничего общего: в диалоге на это ничто не указывало напрямую, а полагаться на интуицию, которая у Глеба, как выяснилось, изрядно прихрамывала на все четыре ноги… С появлением месье Этьена получать информацию об окружающих стало проще.
Месье Этьен был кем-то вроде гувернёра, судя по всему; лично Глебу его представить никто, конечно, не удосужился, как и назвать занимаемую им должность. Месье Этьен просто появился одним днём, зашёл в детскую вместе с матерью, сказал ей что-то на французском и остался. Было он довольно пожилым мужчиной лет семидесяти на вид, – сто сорока, как выяснилось после лекции про то что стареют чародеи медленнее, – немного занудным и говорившим всегда в нос, как и положено порядочному французу. На похвалу месье был скуп, но информацией делился весьма охотно, так что для Глеба это был просто джекпот, пусть и понимал он иногда с пятого на десятое. Ситуация с магическими терминами и все подобным удручала, но день ото дня понимать рассказы становилось легче, месье Этьен явно старался упростить все в десятки, если не в сотни раз, чтобы предоставляемую информационную пищу могла переварить даже такая козявка. Так что, пусть воспитатель из него был немного аховый, в квалификации как преподавателя сомневаться не приходилось.
На вопросительное «а»канье, сопровождаемое тыканьем пальца, месье тоже довольно быстро приноровился реагировать правильно и отвечать на вопросы хотя бы краткой сводкой, часто заставляя самого Глеба повторять «новоизученные» слова. Глеб был не слишком доволен, разумеется, но в более понятном способе коммуницировать с окружающими все ещё крайне остро нуждался, так что своего недовольства старался на показывать, а послушно повторял по десятку раз «книга», «окно», «единорог съел дракона» и прочую околесицу, которая, очевидно, должна была помочь ему с этой проблемой.
Про Макки месье Этьен тоже пояснил в рамках кампании «маленький почемучка» и явно очень старался при этом не уходить в теорию и какие-то более сложные вопросы, недоступные для понимания детскому мозгу. Так что для Глеба, отчаянно шифрующегося, чтобы не прослыть, не дай Бог, гением, Макки оставалась «домовичкой» и «эльфийкой» без пояснительной справки из Википедии. На данный момент этого было, в принципе, достаточно, в глубины всяких бесовских фокусов он погружаться не стремился, больше сосредоточенный на том, чтобы вернуть себе подвижность и свободу изъясняться.

Приходил месье Этьен шесть раз в неделю, обычно где-то после завтрака, который у Глеба всё ещё откровенно плавал как временная величина, и оставался на обед, для которого в комнату, не обремененную большим количеством мебели, принесли, точнее, телепортировали высокий стол из темного дерева и два стула. Это стало великой радостью, потому как бутылочки и соски Глеба откровенно достали, но возмущаться было нельзя, а ну как у ребенка что-то разовьётся неправильно из-за его слишком раннего стремления поесть «по-человечески»? Такой ошибки практически на самом старте он бы себе не простил, так что виду обычной тарелки со всё той же кашицей обрадовался едва ли не больше, чем Моисей дороге через Красное море.
Помимо утоления физического и информационного голода, в появление месье Этьена был ещё один приятный бонус, а именно - прогулки. Либо Глеб стал достаточно взрослым, чтобы наконец покинуть «родные пенаты», либо Макки не доверяли выгуливать его в одиночку, но выйти наконец из комнаты он смог только с появлением ещё одного взрослого в своем постоянном окружении. Сначала просто в коридор, потом в поражающий размерами холл, а после и на улицу, где его посадили в самостоятельно плывущую по воздуху люльку. Глеб мог только ошалело моргать, в который раз убеждаясь, что родился с золотой ложкой в заднице.
Не дом, а целое поместье, окружённое парком с разбитыми тут и там клумбами, фигурными кустами каких-то страхолюдин и кованными фонарями, в которых по вечерам зажигался самый настоящий огонь. Местные использовали магию для очень странных целей, но Глеб, наконец переставший ощущать себя узником опостылевшей камеры, был до того счастлив оказаться на свежем воздухе и видеть наконец небо не через окошко под потолком, что простил им и фонари, и странные понятия о прекрасном. Небо было большим, чистым и звездным, если месье Этьен оставался до вечера и в сад они выходили после заката. Звёзды были знакомо-незнакомыми, астрономией и астрологией Глеб никогда не увлекался, считая чем-то откровенно девчачьим, но как любой уважающий себя морской волк ещё в детстве навострился находить на небе ковш и малую медведицу, которые были и тут. Из чего, опираясь на мысль о том, что в ином мире и звёзды должны быть совершенно другими, можно было сделать вывод, что, исключая всяческую чертовщину, это место всё же не так сильно отличалось от его родной земли и Британия всё ещё располагалась в северном полушарии. Это знание несло в себе хотя бы небольшой комфорт.
Ещё несколько раз Глеб встречался с Сириусом, так и не поняв, каким по счету ребенком тот был. Говорил Сириус получше, чем он сам, да и выглядел старше, но всё ещё перемежал речь невнятными детскими взбульками и примитивными жестами. Его самым любимым, как, наверное, и полагалось аристократу, было требовательное «дай», и отказы личинка английского лорда не принимала, с поистине английской наглостью просто отбирая понадобившуюся игрушку, если Глеб не был достаточно расторопен, чтобы отдать её самостоятельно. Глеб, которому эта детская возня была, в принципе, до лампочки, мог только вздыхать и надеяться, что с возрастом к этому весьма мрачному карапузу с тяжёлым взглядом все же снизойдёт концепция чужой собственности.

Несколько месяцев, а то и все полгода, потому как календарь ему всё ещё не выдали, пролетели незаметно с помощью месье Этьена. Глеб старательно учился новому и вспоминал старое. Ходить получалось все лучше, как и бегать, прыгать, кувыркаться и делать колесо. Последние два были просто лихачеством, Глеб пользовался своими габаритами и тем, что на ребенка за такое поведение коситься никто, разумеется, не станет, а до земли с его ростом было рукой подать, так что даже падать было не страшно. Когда месье Этьен в один из дней принес с собой уже немного потрёпанную французскую азбуку, Глеб окончательно воспрял духом, как самое сокровенное прижимая к себе первую в этом мире книгу. Типографическая сноска в самом её конце говорила, что волшебная книга с оживающими картинками была издана в «что-то там, Париж, Франция» тиражом в пятьсот копий и датировалась одна тысяча девятьсот сорок седьмым годом. Глеб всё ещё не хотел делать выводы исключительно из имеющихся данных, но очень надеялся, что летосчисление всё же велось от рождества Христова, а не от чьего-нибудь завоевания всего континента. Историю прошлого, скорее всего, учить всё же придется, но чем меньше было отличий, тем лучше и проще.

Дело медленно шло к осени, температура падала, а редкие деревья теряли листву. Световой день становился короче, иногда месье Этьен прибывал ещё до того, как облака расходились в достаточной мере, чтобы разгоревшееся солнце можно было увидеть в ярких пятнах на противоположной от окна стене. Но в люльке было всё ещё тепло, и против такой удобной чертовщины, то есть, конечно, волшебства, Глеб ничего не имел. Правда и вылезать из нее хотелось всё меньше, так как в остальном доме царила прохлада не задеваемых солнечными лучами мраморных стен. Должно быть, обогревать такую махину было бы сложно и при помощи последнего слова техники, что уж говорить про весьма условное начало-середину двадцатого века без намека на какой-нибудь стимпанк.

Отвоевав с криками своё право хотя бы ночевать в этом чуде магопрогресса, Глеб решил, что первая осознанная осень в этом мире была не так уж и плоха. Кроме постепенно ухудшающейся погоды всё оставалось по прежнему, с месье Этьеном они учили французские слова, и здесь мозгами приходилось всё же немного скрипеть, в отличие от английского, но это было к лучшему. Создавать себе образ маленького вундеркинда Глеб, опять же, не стремился, да и учиться вот так, имея в наличии преподавателя, сосредоточенного исключительно на нем, а не на пяти группах по двадцать человек, было не в пример удобнее. Когда стало ясно, что и после французского Глеб начинал скучать, втянувшись в учебный процесс настолько, что и эта нагрузка казалась недостаточной, в расписании появились и уроки этикета, от которых наконец стало немного грустно, но познавательно в той мере, в которой он, скромной житель двадцать первого века, привык потреблять информацию. Как здороваться, жать руку, как обозначить одеждой и поведением свой статус, не прибегая к озвучиванию имён всей родословной, в какой руке держать десертную ложку, а в какой – рыбную вилку. Спойлер: в той же самой. Последний раздел вообще был всё ещё откровенно теоретическим, потому как питался Глеб всё ещё теми самыми кашицами или чем-то простым, вроде куриных супов и фруктов, где мелкая моторика не требовалась особо, знай себе работай ложкой или хватай руками.

Но случай продемонстрировать все свои успехи на учебном поприще довольно скоро предоставился, и ради торжественного повода его даже нарядили в какую-то явно дорогую одежду, эдакий Наряд Крайне Юного Джентльмена, спасибо хоть без галстука-бабочки. У кого конкретно был день рождения, Глеб так и не понял, да и не слишком-то стремился узнать, как только выцепил из разговора месье Этьена с дедом, что это кто-то взрослый, а не один из его бесконечного списка кузенов и кузин. Следовательно, брали его на торжественный прием по случаю праздника, скорее всего, просто потому что так полагалось, а не потому, что имениннику всенепременно требовалась компания. Это обнадеживало, потому как торчать на празднике до самого конца Глебу совершенно не улыбалось, особенно когда его окружали бы постные рожи холеных буржуев.

Путешествие на прием, вероятно, полагалось осуществлять на экипаже или чем-то таком, но тут маготехнологии вновь показали себя с крайне причудливой стороны и оказалось, что прямо в их поместье имелся портал. В виде чертового камина с зеленым огнем. Как, зачем, а главное почему – Глеб не имел ни малейшего представления, но, возможно, хотел бы узнать, просто чтобы в очередной раз подивиться тому, насколько альтернативной логикой иногда обладали местные маги.

В сознании что-то смутно заскреблось при виде того, как отец и мать этого тела чинно прошествовали к действительно огромному, особенно с точки зрения младенца, камину и исчезли в зеленых всполохах, предварительно что-то воскликнув. На призыв о помощи это было не похоже, да и панических ноток в голосе Феликса слышно не было, так что Глеб окончательно отмахнулся от всего окружающего его бессмысленного артхауса и покрепче ухватился за ладонь старшего брата, такую большую, что собственная детская ладошка просто терялась. Когда настала их очередь перемещаться, Глеб оглянулся на деда, стоявшего чуть поодаль и точно так же держащего за руку среднего ребенка, а после шагнул в огонь, чуть жмурясь от окружившего на несколько мгновений жара.

— Чёрный минор, — не очень разборчиво крикнул старший брат, и не успел Глеб удивиться странному названию, возможно, паролю активации для портала, как мир перед глазами завертелся, а содержимое желудка подкатило к горлу, так что пришлось зажмуриться и вцепиться в несчастного мальчишку крепче, чем держались бесы за тех дураков, что искали смысл мира на дне бутылки. У них в подъезде жил один такой, на третьем этаже, когда хватало сил подняться по лестнице после очередной пропитой зарплаты, на ступенях у входной двери, если не хватало. Его полагалось просто обходить стороной, шепотом произносить молитву за здравие и стараться как можно быстрее проскочить мимо, чтобы не дай бог не разбудить, иначе зелёных чертей тот начинал видеть во всех окружающих.

Выплюнуло их в довольно небольшой даже для него комнатке, где из освещения наличествовали только несколько настенных канделябров. От света толстых желтоватых свечей появлялись длинные танцующие тени, и Глеб едва не пропахал носом пол, в полутьме не заметив, что вынесло их прямо перед ковром. Устояв на ногах только благодаря старшему брату, Глеб покорно последовал за ним к выходу, и один не слишком длинный коридор спустя они оказались в просторном, светлом зале. С противоположной от входа стороны был расположен довольно длинный стол, видимо, с закусками, но с его высоты была видна только длинная белая скатерть с кружевами и горлышки стоявших тут и там бутылок.

— Леди Вальбурга, — старший брат тем временем довольно официально поклонился, замешкавшийся Глеб, отвлекшись от осмотра помещения, поспешил сделать то же самое, насколько позволяло тело. — Поздравляем вас с днём рождения. Долгих вам лет жизни и процветания.
— Благодарю, — немного жеманно отозвалась довольно красивая черноволосая женщина в строгом серо-серебряном платье. Её лицо было смутно знакомым, должно быть, она присутствовала на его собственном дне рождения, но прошло так много времени, что Глеб практически ничего и не помнил. — Не подскажете, почтит ли нас своим присутствием лорд Росиер?
— Разумеется, леди. Дедушка должен был воспользоваться флу сразу после нас, — с небольшой вежливой улыбкой ответил брат, а затем подтолкнул его куда-то в сторону. — Если не возражаете, я хотел бы отвести брата к другим детям. Он впервые на столь большом празднестве, не хотелось бы, чтобы он чувствовал себя некомфортно.
— Эрса! — позвала женщина, и тут же с хлопком возникла домовушка, одетая в какое-то белое полотно, замотанное на манер римской тоги. Хлопнув глазками, она застыла возле них, молча склонив голову. — Эрса, отведи молодых лордов в детскую комнату. Сириус и Регулус будут рады компании, — последнее она добавила уже глядя прямо на Глеба и звучала несколько мягче.
— Благодарю вас, леди. Ещё раз поздравляю, — кивнув на прощание, старший брат потянул его за руку, и вскоре, следуя за семенящей домовушкой, гораздо более спокойной, чем Макки, они оказались, очевидно, в детской. На полу был расстелен пушистый тёмно-коричневый ковер, на котором уже сидело несколько детей, а у шкафа с книгами стояли две девочки, к которым сразу направился старший брат. Глеб же скептически осмотрел малышню, с которой ему предстояло провести этот вечер, и, не увидев в их глазах даже проблеска осмысленности, тяжело вздохнул. Нахождению здесь он откровенно предпочел бы даже уроки французского, с месье Этьеном они уже добрались до дифтонгов и упорно грызли гранит науки. Но выбирать не приходилось.

Детишки были, по крайней мере, забавными, и он наконец познакомился с Регулусом, своим последним кузеном. Тот был довольно бледным, немного болезненным даже, но черные глаза смотрели на него с пытливостью, а стоило Сириусу по привычке потянуться за какой-то волшебной зверюшкой, которую с интересом энтомолога-натуралиста осматривал Глеб, возмущенный Регулус с криком «нельзя» от души треснул его по руке своей светящейся погремушкой. Сириус возмутился и заревел, так что разнимать и успокаивать их кинулись все собравшиеся в комнате детишки постарше, но в ряды своих Регулус был принят с почестью, несмотря на переполох и повысившийся уровень шума. Глеб даже пожал ему руку, отчего карапуз забавно надулся, ощутив собственную важность.
Заглянувший на пару минут Гельф осмотрелся, выцепил Беллу из кружка девочек, болтавших у окна, сосредоточенно пошептался с ней о чем-то, а после оба заговорщика медленно и беспалевно утекли за дверь. Глеб, которому довольно быстро наскучили даже новые знакомства и игрушки, как можно быстрее поднялся и поковылял за ними. Дети, разумеется, не вернулись в основной зал приема, а свернули куда-то в сторону, короткий и слабо освещенный коридор вывел его к лестнице вниз. Длинные кудряшки Беллы мелькнули и пропали за новым поворотом, так что Глеб, кряхтя и чертыхаясь, начал спускаться по лестнице, держась за ножки перил. Схема спуска и подъема была ещё не отработана, по большим ступеням главного входа он в основном путешествовал в люльке, так что времени на это ушло непозволительной количество. Мелких заговорщиков и след простыл, разумеется.

Возвращаться в комнату, где заняться было решительно нечем, кроме как слушать щебет маленьких модниц или продолжать налаживать отношения с Регулусом, не хотелось, так что Глеб решил просто развить успех исследовательской деятельности и прогуляться ещё немного. Из коридора, в который свернули родственнички, тянуло свежим воздухом и чем-то травяным, так что, логично предположив, что где-то там был и выход на улицу, Глеб всё же решил не отклоняться от намеченного маршрута. Хотя бы взглянет, как другие семьи относились к ландшафтному дизайну в рамках климата старушки-Англии.
По правую руку в коридоре было несколько дверей из такого же темного дерева, как и перила, но свежестью тянуло только и из той, что была в самом конце, довольно старой и очевидно не парадной, уж слишком скромно она выглядела даже по сравнению с дверьми в бальный зал. В комнатах, мимо которых Глеб медленно, по стеночке, прошел, было тихо, брата и кузину явно унесло куда-то дальше, но чем ближе к последней двери он подходил, тем отчетливее слышались взрослые голоса. Подойдя вплотную, он почувствовал ещё и запах табака, но размышления о том, было ли это просто специальным местом для курения, перебили знакомые интонации.

— Юнар, прошу, пойми, не могу я так, — говорил с истеричными нотками в голосе отец этого тела, обращаясь к кому-то с явно скандинавскими корнями. Судя по немного невнятной дикции, за те полчаса, что они были на приеме, к бутылке тот успел приложиться неоднократно.
— Исанне мог бы… — ответила ему какая-то женщина, не являющаяся матерью Глеба. Было ли это встречей двух любовников, сожалеющих о своем выборе? Если так, стоило ли ему вообще оставаться здесь? Оказаться втянутым в какую-то интригу взрослых как-то не улыбалось, сами разберутся.
— Да что толку? — с ещё большим надрывом продолжил Феликс и, кажется, затянулся, поскольку спустя секунду закашлялся. Кто-то постучал его по спине. — Это крыса ни за что…
— Давай все же подождем его, — вздохнула всё та же женщина. Звякнули бокалы. Они и пили прямо там? Ну, логично, в целом, если это действительно была какая-то веранда для курения. — Возможно, скажет что толковое про…

Про что такое должен был сказать что-то предполагаемый Исанне, Глеб уже не услышал. Его подхватили на руки, немного покружили, выбивая из груди визг, а затем слегка подбросили в воздух, отчего завизжал Глеб ещё громче, вполовину просто от страха, потому что какого вообще хрена, вполовину от того, что это был первый раз за всё перерождение, когда с ним проделывали нечто подобное, а контролируемо летать оказалось прикольно, особенно в сравнении с тем свободным падением, когда у Глеба обнаружилась магия.

— И кто это у нас тут? — немного хрипло поинтересовался незнакомец, засмеявшись, когда обескураженный и немного потерянный в пространстве Глеб невольно уцепился за его нос.
— Исанне, что ты… — поинтересовался отец, про которого Глеб на несколько секунд даже забыл. Впрочем, вопрос так и остался висеть в воздухе, когда, открыв дверь, Феликс вдруг заметил собственного ребёнка. Глеб, растянув губы в подобие улыбки, сразу же вытянул к нему руки.
— Дада! — со всей серьёзностью сообщил он, вызывая у, как оказалось, того самого Исанне Треверса ещё один приступ смеха.
— Ты гляди, небось на твои поиски отправился, — весело хмыкнул здоровяк, ещё раз немного подбрасывая его в воздухе, и на этот раз крик получился откровенно-довольным. Феликс же сморщился так, будто вместо собственного ребёнка увидел не иначе как Антихриста.
— Что этот маленький поганец вообще здесь забыл? — поинтересовался он, снова затянувшись толстой сигарой. Юнар, молодая женщина тоже довольно плотного телосложения, отвесила ему подзатыльник. Глеб ошарашенно примолк, бегая взглядом между взрослыми. Что у них за отношения были такие?
— Ты его не слушай, дорогуша, — с довольно наигранным весельем проворковала она, сосредоточив всё своё внимание на нем самом. Улыбка Юнар чуть подрагивала, но ребенок явно не должен был обратить на это внимание, так что Глеб просто радостно осклабился снова и ухватился за длинную каштановую прядь, качнувшуюся прямо перед носом, стоило Юнар немного склониться над ним. — Твой отец просто слишком пьян.
— Должно быть, нашел тебя по следу магии, — тем временем ответил на вопрос отца Исанне, передав его на руки все ещё кривящей губы в улыбке Юнар, и затянулся отобранной у Феликса сигарой. Та была явно магической, выдыхаемый им дым плыл по воздуху тоненькими струйками, складываясь в созвездия и причудливые узоры. Вот вам и ещё одна крайне странная веха магопрогресса. — У маленьких детей часто так бывает.
— Да много ли ты знаешь о детях, — лишенный сигары, Феликс одним глотком осушил стакан с какой-то выпивкой, крякнул и выдохнул настоящую струю огня, задрав голову к потолку. Вот уж чур его, чур, тут и выпивка была магической, оказывается… Дом эти горе-волшебники отопить нормально не могли, зато вот, драконов изображали.
— Тебе, пожалуй, хватит, — мгновенно переставшая улыбаться Юнар поджала губы. Лицо Исанне тоже помрачнело, на Феликса он смотрел без прежней приязни. Во имя всех святых, Глеб, кажется, и впрямь влез куда-то туда, где маленьких детей быть не должно. Но не начнут же они прямо тут отношения выяснять, особенно из-за сказанного по пьяни?
— Давай сюда, — сделав нетвердый шаг в их сторону, Феликс довольно грубо перехватил его поперек туловища, отчего Глеб сдавленно возмутился и начал барахтаться в воздухе. Нерадивый папаша крякнул, пошатнувшись, и опустил его на пол. — Пошли, паршивец. Пусть с тобой эта крыса разбирается. Всё равно нам давно пора поговорить.
И пошел прочь, да так быстро, что Глеб едва поспевал своими крохотными ножками. Обмыслить при таком темпе ходьбы новую информацию было задачей сложной, но хотя бы понять, к кому его ведут, было не сложно. В таком нелестном тоне на его памяти Феликс отзывался только об одном человеке.

Дедушка нашелся спустя один лестничный пролет, на котором Глеб снова едва не упал. Он стоял возле «детской» комнаты, скрестив руки на груди и хмурясь, пока незнакомый мужчина, примерно одного с ним возраста, что-то рассказывал, то и дело проводя платком по заметно лысеющей голове. Стоило им достаточно приблизиться, разговор прервался, так как безымянный старик с удивительной поспешностью ретировался, бросив на Феликса опасливый взгляд. Дед же, заметив Глеба, наоборот словно бы расслабился, даже приподнял уголки губ в лёгкой улыбке.
— Забирай свой приплод, — буркнул Феликс, весьма невежливо толкнув Глеба в плечо с такой силой, что он всё же растянулся на полу, громко айкнув. Колени засаднило, как и запястье машинально выставленной вперед руки.
— Следи за языком! — подхватив Глеба на руки спустя секунду, прикрикнул дед, став ещё более хмурым. От его пиджака тоже пахло алкоголем, но совсем слегка, так что состоянию душевной организации старика Глеб доверял не в пример больше.

— Да какая разница, Рик? Он всё равно ничего не запомнит, — от злости Феликс покраснел, но немного неравномерно, будто бы пятнами, икнул и пошатнулся, однако на ногах устоял.
— Зато я - точно запомню. Так что следи за своим поведением, особенно когда рядом твои собственные дети, — дед угрожающе прищурился, во все стороны от него потянуло давящей, грозной энергией. Обладала ли таким эффектом его магия, или это было чем-то ещё? Феликс вновь пошатнулся под влиянием странной ауры и стремительно сбледнул, однако сам Глеб никакой угрозы не почувствовал, он словно бы находился в оке бури.
— Да какое мне дело до крысы вроде тебя, Фредерик, — нерадивый отец, тем не менее, вел себя всё так же беспечно, выплёвывая оскорбления, хоть и подрастерял гонору. Перехватив Глеба одной рукой, не в пример осторожнее, дед сделал короткий шаг вперёд и просто ухватил продолжающего ругаться папашу за шкирку, как котёнка, что-то сказав. Перстень на его указательном пальце на секунду вспыхнул, а Феликс как-то обмяк и замолчал. Глеб во все глаза смотрел на творящееся волшебство, потому что чем ещё это могло быть. Добровольно этот парень явно не подчинился бы.

— Пойдем, я попрошу Ивонн отправиться с тобой. В твоём состоянии явно опасно перемещаться с домовиком, — дед же, будто бы ничего и не произошло секунду назад, довольно буднично сообщил о своем намерении и пошел в сторону зала, где проводился прием, очевидно, искать его мать. Феликс, не проронив больше ни слова, плелся за ними до самой комнаты с камином, где Глеба всё же опустили на пол. Глеб был немного против, колени всё ещё ныли и переносить на них вес было процессом малоприятным, но протестовать он не спешил. Во взрослые разговоры он сегодня влез достаточно, кажется, привлекать к себе внимание родителей не тянуло совершенно.
— Я провожу его и вернусь, — несколько недовольно вздохнула мать, прежде чем подхватить шатающегося Феликса под локоть. — Надеюсь, вы не настаиваете, чтобы я пропустила остаток праздника. Росиер манор!
— Разумеется, настаиваю. Лучше бы мужу своему мозги вправила, чем хвостом крутила перед местными кумушками, — уже после того, как опало зелёное пламя, проворчал дед, которого, оказывается, звали Фредериком. «Росиер», в таком случае, было фамилией, судя по обращению именинницы, и одновременно паролем для активации телепорта в их поместье. Святого духа во имя, почему же быть младенцем так сложно? Даже базовую информацию о людях приходилось узнавать окольными путями.
— Де, — Глеб подергал старика за рукав и состроил самое наивное выражение лица, на которое был способен. Детям всегда была простительна беспардонность, даже в вопросах семейных тайн, чем он и собирался в кои-то веки воспользоваться.
— Что такое? Где болит? — сразу переключившись, дед практически просканировал его взглядом. Глеб только покачал головой.
— А почему папа не называет тебя папой? Тебя надо звать по имени?
— Это довольно сложно объяснить, — как всегда неторопливо, чуть растягивая гласные, ответил ему дед, прежде чем поднять на руки. В отсутствии главного раздражителя он довольно быстро успокоился, так что попытаться растрясти его на новую информацию можно было хотя бы попытаться. Глеб сразу же ухватился за лацкан пиджака и свёл брови к переносице, делая сосредоточенную мордашку.
— Я пойму, я уже взрослый, — крайне взросло сообщил он, вызывая короткий смешок.
— Дело в том, что я не его отец, — через непродолжительную паузу всё же начал говорить Фредерик, и Глеб обратился в слух. Что сподвигло старика на откровенность – его показное благоразумие или просто любовь дедули к внукам – было уже не важно.
— Его отец... Больше не с нами, — выбрав нейтральную формулировку, продолжил тот, и Глеб слабо кивнул. Вряд ли от ребенка его возраста ожидали понимание такой сложной концепции как смерть. — Он дружил с плохими людьми, и это не привело ни к чему хорошему.
— Деда хороший, я буду с ним дружить, — снова насупившись, выдал Глеб. Фредерик кхекнул, но не возразил, так что можно было мысленно погладить себя по голове, награждая очередным Оскаром. Стоило, возможно, проводить в компании детей больше времени, чтобы претендовать на достоверность постоянно, а не только от случая к случаю, когда эмоции и мимика требовались для достижения какой-то конкретной цели. — А что это были за люди?
— Позже ты обязательно узнаешь о них от месье Этьена, — лишь покачал головой Фредерик. — Он очень хороший преподаватель, как и его отец… Попробуй как-нибудь поговорить с ним про открытия Доминика Эскероля…
— Не хочу-у, он скучный! И противный! Ты интереснее говоришь! — чувствуя, что такой шикарный источник информации начинает утекать сквозь пальцы, Глеб заканючил и сильнее сжал пальцами одежду. Взрослому человеку, конечно, это не помешает, но не будут же его насильно ссаживать на пол...
— Молодой человек, ведите себя подобающе, — строго одернул его дед, но без должного раздражения в голосе, и это позволило Глебу сделать вывод, что действительно, не таким уж сильно строгим был этот мужчина. По крайней мере, не с ним, возможно, на правах младшего. Или просто не с детьми, у мужчин иногда просто не хватало опыта воспитания для такого.
— Ну пожалуйста, — уже тише, вроде как взяв себя в руки, попросил Глеб, глядя вверх большими печальными глазами. Взгляд раненой лани с его внешними данными ангелочка Сикстинской капеллы получался замечательный, Макки вечно вздыхала, каким красивым он будет, когда вырастет, и позволяла поиграть или почитать ещё немного.
— Геллерт Гриндевальд был очень плохим волшебником, — со вздохом открыл ещё одну дозу «запретной информации» Фредерик, медленно начиная идти обратно в зал. Время секретов и семейных склок закончилось, но Глеб, наморщив лоб, толком об этом не сожалел, пытаясь выскоблить из мозга хоть какие-то данные. Мозг немного сопротивлялся, вспомнить прошлую жизнь так детально становилось каждый день сложнее, что не могло не напрягать, но пока что всё было в пределах нормы, как считал сам Глеб. Возможно, чуть позже, при должном усилии в тишине своей комнаты, всё же получится понять, что это был за крендель такой. Имя звучало знакомо, однако каким-то видным историческим деятелем он, должно быть, не являлся, или же просто в его первом мире звался несколько иначе.

— Он собрал таких же плохих магов, чтобы творить страшные вещи, — тем временем негромко продолжил рассказывать Фредерик, и по его интонации было несложно понять, что слова не показывали и десятой доли происходящего на самом деле, но на подобную достоверность Глеб не претендовал и указывать не спешил. Лицо старика явно намекало на то, что давить с вопросами конкретно на эту тему не следовало.
— Значит, папа папы был плохим тоже? — вместо этого спросил он, уже слыша приближающийся гул чужих голосов.
— Он был... Своеобразным, — вновь с небольшой заминкой ответил дедушка и печально улыбнулся. — Но он любил своего сына. И когда я занял место главы Рода, твой папа, разумеется, был против. Но ты и сам знаешь, что благополучие Рода...
— Первостепенно, — кивнул Глеб, немного надув щеки от собственной важности. Это они с месье Этьеном уже обсудили, если так можно назвать длинный монолог гувернера и его собственные, малоинформативные взбульки. Кажется, месье Этьен был уверен, что Глеб понял в лучшем случае треть, поскольку специфика происходящего была всё же несколько сложнее того, что мог бы осмыслить двухлетки, но это было к лучшему.
— Именно так, молодец. Я не мог позволить человеку, связанному с Рейхом и его людьми, управлять делами семьи, — Фредерик похлопал его по спине, а затем всё же потянул вниз, отпуская. Он всё ещё был довольно мрачным, но больше печальным, и, кажется, явно не считал, что Глеб до конца понял его объяснение. — Возвращайся к своим друзьям, Эван. Мне ещё нужно поговорить с леди Вал.
Глеб только молча кивнул и пошел, куда сказано, на автопилоте обходя людей и столики с закусками, успевшие появиться, пока его не было. Шестерёнки в голове, уже не такие ржавые, медленно крутились, складывая информацию в кучку. Эсэсовец. Его родной дед был чёртовым эсэсовцем и нацистом магического разлива, и воевал против его первой родины. Про этого типочка Гирдевальда Глеб, может, и не помнил, но что такое «Рейх» знал прекрасно, спасибо большое.

Слишком сосредоточенный на открывшемся знании, Глеб даже не запомнил, чем закончился приём. В один момент просто начали слипаться глаза, поэтому появившаяся Макки телепортировала его вместе с Гельфом домой. Почему нельзя было сделать так же и по прибытию, чтобы не кашлять после от сажи и не кривиться от огня, было загадкой. Возможно, заморочки этикета?
Лето окончательно уступило осени, на следующий же день после приема зарядили дожди, пока ещё короткие, но регулярные. У время от времени прибегавшей в его комнату детворы, всё ещё находящей компанию друг друга гораздо более интересной, чем его собственную, всё чаще в разговорах мелькали слова «класс», «урок», «домашка» и прочие прелести школьной жизни, из чего Глеб с облегчением сделал вывод, что домашнее обучение тут длилось не всю жизнь, а до какого-то определенного возраста, и выход в социум у него будет.

Где-то через неделю, пролетевшую, как один день, после завтрака и пары часов занятий его внезапно доставили всё в ту же комнату с огромным камином. Не успел Глеб напрячься, что на этот раз какое-то празднование будет аж с полудня, как появился самый старший брат. Выглядел он довольно потешно, на вполне прилично выглядевший костюм из жилетки, белой рубашки и черных брюк был накинут черный плащ. Если так выглядела местная школьная форма, Глеб не знал, что и думать. Единственным цветным пятном был забавный галстук, зелёные полоски перемежались с серебряными. Получается, хотя бы аксессуары можно было выбирать самостоятельно? Иначе Глеб никогда бы не поверил, что всё это мальчишка, на вид не старше тринадцати, нацепил бы на себя добровольно. Если он, конечно, не был поклонником ЛАРПов, но тогда разговор был бы совсем другой и, наверное, в школу его в таком виде не пустили бы просто чтобы не допускать позора всему аристократическому роду.

Пока откровенно позабавленный Глеб разглядывал родственника, в холле появился ещё один домовой эльф, не знакомый, с длинным крючковатым носом и большим количеством морщин. Поклонившись старшему брату, имени которого ему до сих пор сказать никто не удосужился, эльф щёлкнул пальцами и телепортировал в комнату довольно большой чемодан, плетеную корзину и клетку, в которой сидела натуральная, вашу в душу бога мать, сова. Прям такая, живая, моргающая и негромко ухающая. В натуральную величину, то есть с три четверти Глеба ростом. Прикрыв глаза, чтобы никому не стала известна степень и глубина его всё растущей ошарашенности, Глеб перекрестился, постучал по деревянному косяку двери и поплевал бы ещё за левое плечо, потому что во имя какого ангела здесь творилось, но месье Этьен очень вовремя заговорил.

— Волнуетесь, господин Максимилиано? — с ощутимой долей участливости спросил тот. Учитывая тот факт, как его самого звали все ещё Эваном, обращался гувернёр к старшему брату. Судя по всему, местные аристократы просто не могли удержаться и назвать ребенка обычным именем, обязательно должна была быть какая-то заковыка.
— Ерунда, — отмахнулся мальчишка, хотя Глеб бы сказал, что тот всё же немного храбрится. — Я уже достаточно взрослый, не нужно меня провожать.
— Для некоторых людей их дети всегда будут детьми, — качнув головой, сказал дедушка, заходя в комнату, из-за чего Глебу пришлось немного отойти от дверного проема, приблизившись к камину. Едва уловимое тепло от него на сей раз было довольно приятным. — Не важно, год прошел или тридцать.
— Дедушка! — стараясь скрыть радость в голосе, Максимилиано коротко поклонился в приветствии. Несмотря на все старания показать себя маленьким аристократом с постной миной вместо лица, уголки его губ чуть подрагивали, выдавая радость, и даже взгляд неуловимо посветлел.
— Я провожу тебя до поезда, раз уж твоему отцу и матери недосуг, — приблизившись ещё, дед в коротком жесте поддержки сжал плечо старшего брата, а затем обернулся к самому Глебу. — Попрощайся с братом, в следующий раз ты увидишь его только на Рождество… Когда вас отпускают в этом году?

Последний вопрос был адресован явно не ему, но Максимилиано не успел и рта раскрыть, за него ответил практически влетевший в комнату Гельф.
— Двадцать четвертого, после пира в понедельник! — немного запыхавшись, мальчишка быстро огляделся по сторонам, а затем намертво прилип к старшему брату и заныл. — Ну что тебе стоит, а? Я даже в чемодане согласен просидеть! Хоть всю поездку! Возьми меня в Хогвартс!

Глеб моргнул, медленно обрабатывая поступившие данные. Что ответил на это старший брат, он уже не запомнил, как и момент его отбытия на вокзал вместе с Фредериком. Должно быть, сразу после этого они с гувернером вернулись в комнату, чтобы продолжить заниматься, но на уроках Глеб сосредоточиться в тот день так и не сумел, поэтому сразу после обеда месье Этьен отбыл. На него не сердились, возможно, восприняв это состояние за печаль от разлуки с братом, но самому Глебу было честно все равно. В голове эхом весь день крутилось только «возьми меня в Хогвартс», и от нового знания хотелось только очень долго и протяжно выть.