Work Text:
Кабинет врача пахнет хлоркой и лекарствами. От белизны стен слезятся глаза и не хватает воздуха, растянутый по краям прямоугольный след на полу навевает мысли о весне и солнце. Жаль, что след — это въевшееся пожелтевшее пятно неизвестного происхождения, а за окном ветрено и стыло.
Ёндже сидит на кушетке, болтает ногами. Он не поднимает головы, разглядывая неровные края пятна. В коридоре раздаются шаркающие шаги; приглушенный смех медсестёр за стенкой звучит, как вырезки из юмористического шоу. Ему уныло и хочется в палату. Там ждут блокнот и карандаш, с помощью которых он может создать что угодно — любой мир, любую вселенную. Но приходится сидеть и ждать, пока все бланки не будут заполнены.
— Что ж, — доктор Ли поднимает глаза от бумаг, Ёндже в нетерпении вскидывает голову, — на первый взгляд всё в порядке. Анализы прекрасные, тесты — на отлично. Ещё немного — и будешь дома.
Лжец, думает Ёндже, растянув губы в улыбке. Завтра будет ровно два месяца, как они обещают отправить его домой. Два месяца, как они заверяют, что он идёт на поправку. Но Ёндже не хуже них знает, что ничего с ним не в порядке, и торчать ему в больнице ещё долго.
— Это здорово, — кивает Ёндже. — Надеюсь, в следующий раз вы скажете, чтобы я шёл собирать вещи.
Доктор Ли добродушно смеётся. Он на самом деле приятный человек — с ним интересно разговаривать, делиться, а его вытянутое, посеревшее от возраста лицо удивительным образом располагает, несмотря на множество морщин, испещривших лоб и щёки. Но он лжёт. Каждую встречу он говорит Ёндже только то, что нужно. Позитивная терапия — вот как они это называют. Но толку от неё ноль, потому что как только Ёндже оказывается в палате, всё возвращается.
— Непременно. А теперь иди, время обеда, будет нехорошо, если ты его пропустишь.
«Нехорошо», — повторяет про себя Ёндже, выскользнув за дверь. Это значит, что может стать ещё хуже? Потому что всё, что происходит с Ёндже сейчас, — уже сплошное «нехорошо», гротескное и уродливое. И если пропуск обеда может это состояние ухудшить, врач прав, нужно сходить.
В столовой стоит гул. Приглушенные голоса роятся над столами, склонённые друг к другу головы сливаются в разноцветные лохматые бусы. Ёндже берёт поднос, не глядя ставит пару тарелок и юркает к ближайшему незанятому столику. Он не пытается подсесть к кому-нибудь — знает, что его не особо любят. И долгая пронзительная тишина справа становится лучшим тому доказательством.
— Псих, — бросает кто-то из мохнатых бусин, пока Ёндже, ёрзая, устраивается на скамье.
Острые края врезаются в бёдра, под левой ягодицей торчит неровная шляпка гвоздя. Интересно, эта больница специально построена так, чтобы отсюда хотелось сбежать? Или дорамы настолько приукрашивают действительность?
Позитивная терапия в негативных условиях — противоречие в эн плюс один степени.
— Эй, я уж думал, ты не придёшь!
Ёндже дёргается, когда рядом кто-то усаживается. Он поднимает взгляд, ловит глазами широкую улыбку и невольно улыбается сам — не так, как улыбался врачу в кабинете. По-настоящему.
— И тебе привет, Джебом-хён, — тихо говорит он.
Джебом ставит свой поднос рядом, небрежно смахивает со скамьи невидимую пыль и устраивается поудобнее. На его подносе та же стандартная больничная еда: бледный суп, что-то похожее на запеканку и чай. Но Джебом, кажется, не обращает на это внимания — он смотрит на Ёндже с таким живым интересом, будто тот только что вернулся из кругосветного путешествия.
— Чего такой хмурый? — спрашивает он, зачерпывая ложкой суп. — Доктор Ли снова навешал лапши на уши и отправил долечиваться?
Ёндже пожимает плечами, ковыряет вилкой запеканку, которая упорно не хочет делиться на кусочки. Лапша. Он бы, наверное, душу продал за возможность поесть горячего, невыносимо острого рамёна, чтобы аж зубы плавились. Сейчас этот вкус кажется таким же далёким и ненастоящим, как мир за стенами больницы.
Вздохнув, Ёндже подпирает кулаком щёку.
— Да как обычно. «Всё хорошо, идёшь на поправку, скоро домой». Позитивная, мать её, терапия.
Джебом кивает, но не с сочувствием, а скорее с пониманием.
— А ты в это веришь? — вдруг тихо спрашивает он, придвинувшись.
Ёндже цепенеет, вилка замирает на полпути ко рту. Он медленно поворачивается к Джебому и едва не вздрагивает, наткнувшись на мрачный тяжёлый взгляд.
— Во что? В то, что я поправлюсь? Ну, учитывая, что я тут с детства набегами, а в последнее время почти прописался…
Ёндже дёргает уголками губ, пытаясь выдавить улыбку, но и без того тёмные глаза Джебома становятся похожими на чёрные провалы.
— В то, что ты здесь из‑за болезни, — уточняет он.
В столовой по-прежнему шумно: кто-то смеётся, кто-то переговаривается, звенит посуда. Но для Ёндже звуки отдаляются, становятся глухими, будто он погружается под воду. Во рту пересыхает.
— О чём ты? — шепчет он.
Джебом перекидывает ногу через скамью, пересаживается так, что почти влипает в Ёндже всем телом и, понизив голос, произносит:
— Помнишь, ты как-то говорил, что иногда тебе кажется, будто больница ненастоящая? — Ухо и шея начинают гореть от его дыхания, по спине лавиной скатываются мурашки. — Что стены меняются, когда ты отворачиваешься? Что коридоры будто становятся длиннее?
Ёндже ёжится, пытаясь разобраться — жуть его пробирает или что-то другое. Он действительно говорил об этом когда-то давно, но едва ли это имело под собой какие-то основания. Они тогда только познакомились и ему хотелось покрасоваться перед новым другом, а что может быть увлекательнее жуткой истории. Сочинять особо не приходилось — больничная атмосфера и без того нагоняла ужаса. Но со временем глупая детская байка стала обрастать правдоподобностью. Ёндже и в самом деле стало казаться, будто дверь в его палату иногда оказывается не там, где была вчера, а тени в углах становятся слишком густыми.
— Я… — Ёндже сглатывает, но головы не поворачивает — Джебом всё ещё сидит слишком близко. — Я думал, ты не воспринял это всерьёз.
— Я и не воспринял, — говорит Джебом. — Но, знаешь, как-то подозрительно, что нам чуть ли не каждый день говорят, какие мы молодцы и совсем-совсем здоровы, но домой не отпускают. Гаденькое ощущение. Ну типа будто больница и не больница вовсе. Вдруг тут всё ненастоящее?
Ёндже хочет возразить, но слова застревают в горле. В голове всплывают обрывки воспоминаний: как он часами сидел у окна, представляя себе другие миры; как рисовал в блокноте города, которых никогда не видел; как придумывал друзей, чтобы не чувствовать себя одиноким. Пока не появился Джебом. С тех пор поменялось если не всё, то многое, и пребывание на длительных терапевтических сессиях приобрело иной, менее тоскливый оттенок.
— Но ты же настоящий, — хрипло произносит Ёндже, скосив глаза. — Правда?
Джебом смотрит на него долго и внимательно, и во взгляде его вдруг мелькает что-то такое, от чего у Ёндже перехватывает дыхание. Несколько бесконечных секунд они молчат, впитываясь в сгустившуюся атмосферу, затем кто-то нарочно задевает затылок Ёндже локтем, бросает вместо извинений «Шизик сраный!», и наваждение проходит. Ёндже шипит, потирая ушибленное место, Джебом посылает проклятья вслед уходящему, после чего наконец-то отсаживается и с сочувствием спрашивает:
— Сильно больно?
Разом становится легче дышать. Ёндже криво улыбается и пожимает плечами. Вообще-то да, но он уже привык — такое отношение не было в новинку, и если раньше после каждой подобной выходки хотелось заливаться слезами и бежать жаловаться к доктору Ли, сейчас ощущение несправедливости притупилось. Как бы эти глупые людишки ни относились к нему, он не станет тратить на них ни грамма эмоций.
— Так, — Джебом поднимается, подхватывает поднос с едва тронутой едой и кивает в сторону выхода, — как насчёт сбежать отсюда к чёртовой бабушке? Аппетит всё равно ни к чёрту, а тут ещё этот… — Он зло цыкает.
— Расслабься, — Ёндже тоже встаёт, — ты же знаешь, что предпринимать что-то бесполезно.
Джебом закатывает глаза.
— Клянусь, однажды я всё-таки разрешу Джексону и БэмБэму наведаться в палаты этих уродов и насрать каждому на подушку.
Ёндже заливается смехом, почувствовав себя намного лучше. Он мог бы сказать, что им тогда неделю придётся терпеть, чтобы хватило на всех, но с Джексона и БэмБэма станется. Хорошо всё-таки, что однажды в его не самой радостной жизни появились такие друзья.
***
Палата Ёндже давно стала их убежищем — местом, где можно забыть о белых стенах, запахе лекарств и бесконечных процедурах. После отбоя, когда больница погружается в тяжёлую вязкую тишину, дверь едва слышно скрипит, впуская шесть человек, которые вроде пытаются быть незаметными, но толкотня и переругивания всё равно эхом отдаются в пустующих коридорах. К счастью, дежурный персонал становится слеп и глух, потому что знает — проблем эти посиделки не принесут, хотя все по-прежнему стараются соблюдать правила — красться и изо всех сил делать вид, что никто ничего не замечает.
Ёндже поджимает губы и по привычке бросает взгляд на соседнюю кровать, но та уже две недели пустует. Бывший сосед особо не обращал внимания на их собрания, но едва завидев, как Ёндже степенно усаживается у стенки в ожидании друзей, демонстративно закатывал глаза, бормотал что-то под нос и отворачивался. Было немного обидно и в то же время совестно, потому что как бы Джексон и БэмБэм ни затыкали друг другу рты, их голоса так или иначе прорывались сквозь шёпот. Но сколько бы Ёндже ни пытался извиниться наутро, сосед лишь отмахивался. Хорошо, что он уже выписался.
Джебом плюхается рядом, подпирает плечо Ёндже своим и улыбается; Джексон, БэмБэм и Марк напротив затевают шутливую возню, пытаясь одновременно усесться на одно место; Джинён устраивается с другой стороны и дёргает за рукав замешкавшегося Югёма. Лишь когда пространство оказывается поделено по справедливости, в центр круга водружается маленький ночник в виде перевёрнутой капли и в голубом свечении становится лучше видно лица собравшихся.
— Ну что, — Джексон азартно придвигается и обводит всех взглядом, — вчера последним нас пугал Марк-хён. Чья очередь сегодня?
Ёндже поджимает губы. Вообще-то его, но настроения на страшилки нет, особенно после разговора в столовой. Его весь день преследовало странное тревожное ощущение, так что к вечеру осталось только одно желание — молчать и слушать, как галдят остальные. Поэтому он поворачивается к Джинёну, собирает брови домиком, и тот, перехватив его взгляд, хмыкает и кашляет в кулак, привлекая внимания. Ёндже с облегчением выдыхает.
Джинён пересаживается так, чтобы ночник высвечивал его лицо снизу, воздух в палате вдруг становится гуще, напряжение пропитывает его насквозь.
— Кто-нибудь когда-нибудь слышал о Том, кто стучит по ночам? — начинает он непривычно низким голосом.
Остальные растерянно переглядываются, пожимают плечами, кривят лица в непонимании. Ёндже чуть сползает, приваливается к Джебому, ощутив прилив усталости. Он тоже не слышал, неужели что-то новенькое.
— Говорят, — продолжает Джинён, переводя немигающий взгляд с одного присутствующего на другого, — ночью в больнице небезопасно.
— Да гонишь, — вырывается у Джексона, Марк тут же тыкает его в бок кулаком.
Губы Джинёна изгибаются в зловещей улыбке. Он вдруг нависает над ночником, опершись на руки, и резко придвигается к Джесону, заставив того отпрянуть.
— Когда звучит отбой, все должны закрыться в своих палатах и лечь спать — так гласит регламент. Но задавался ли кто-то вопросом — почему он звучит так рано? И почему на ночь в коридорах остаются только дежурные, которые ничего не видят и не слышат? — Он прищуривается. — Потому что когда время переваливает за полночь, на охоту выходит Он — Тот, кто стучит по ночам. Он не шаркает по полу ногами, не кашляет, не вздыхает — не даёт о себе знать никаким образом. Его не видно, Его не слышно, у Него нет запаха. Но едва в дверь палаты раздастся стук, ты сразу поймёшь — пришёл Он. Потому что почувствуешь Его ненасытную жажду, Его желание добраться до тебя и сожрать. — Джинён жутковато усмехается, и Джексон сглатывает. — Тот, кто стучит по ночам, утаскивает своих жертв в тёмные коридоры, где время течёт по‑другому, где стены шепчут имена тех, кто уже не вернётся. Потому что Он ищет именно тебя, и если ты послушаешься зова, станешь таким же — будешь бродить по ночам, заманивать других. И ждать, когда тебе откроют.
Закончив, Джинён отстраняется, усаживается на своё место, разом перестав быть жутким, и довольно улыбается, наблюдая за тем, как Джексон безуспешно пытается взять себя в руки. Остальные переглядываются. Ёндже невольно сжимает края рукавов, теснее прижавшись к Джебому, — в палате будто становится холоднее, кожа покрывается мурашками. Не сказать, что он такой уж скептик, но вечера страшилок его скорее развлекают, чем пугают, особенно когда друзья начинают бурно реагировать и тут же шикать друг на друга. Но в этот раз в кругу собравшихся виснет гнетущая тишина. Взгляды пересекаются с взглядами, но ни звука не слетает с напряжённо сжатых губ.
— Что? — не выдерживает Джинён, не получивший на свою байку никакой реакции. — Неужели так пробрало?
И тут раздаётся стук. Три коротких, чётких удара.
Тишина накрывает палату, словно тяжёлое одеяло, даже воздух, кажется, замирает, став похожим на густой кисель. Никто не дышит, не шевелится, даже тени на стене замирают, будто испугавшись. Все смотрят на дверь.
— Это… кто‑то из персонала, — хрипло произносит Югём, его голос дрожит. — Проверяют спим ли мы.
— В первом часу ночи? — шепчет, хотя скорее шипит Марк. В его глазах Ёндже видит неподдельный страх.
Стук повторяется.
Ёндже боится моргнуть, во все глаза глядя на ручку двери — вдруг она начнёт поворачиваться. Но секунды вязко отщёлкивают время одновременно с участившимся сердцебиением, вздох следует за выдохом, а ничего так и не происходит. И лишь когда заледеневшие пальцы накрывает неожиданно горячая ладонь Джебома, Джексон не выдерживает. Он вдруг порывисто встаёт и делает шаг к двери. И хоть его лицо искажает гримаса раздражения, Ёндже всё равно замечает, что руки у него слегка дрожат.
— Да хватит уже! — громко говорит он. — Глупая детская страшилка! Хотите, я прямо сейчас докажу, что это Джинён кого-то подговорил?
— Не надо, — тихо просит БэмБэм, но Джексона уже не остановить.
Он моментально оказывается у двери. резко распахивает её и шагает в коридор. Ёндже зажмуривается прячет лицо в ладонях, его внезапно пробирает скользкое липкое ощущение неотвратимости. Но ни через мгновение, ни через ещё несколько криков ужаса не слышится, и Ёндже осторожно раздвигает пальцы, одновременно и боясь того, что увидит, и испытывая почти болезненное любопытство. Джексон стоит в дверном проёме, уперев руки в бока. Он выглядывает, вертится, затем картинно пожимает плечами и оборачивается.
— Ну вот, — объявляет он. — Никого. Просто…
Его голос обрывается одновременно с погасшими снаружи светом. Он снова смотрит в коридор, делает шаг назад, в палату, и в этот момент темнота за дверью вдруг становится… странной. Светильники начинают мерцать, отбрасывая на стены танцующие тени — и тени эти шевелятся, словно живые, тянутся к Джексону тонкими пальцами. Пол под его ногами будто слегка прогибается, как поверхность болота, а воздух начинает дрожать, плавиться, как от жары.
— Что… — подаёт голос Югём, но Джексон почти захлопывает дверь и сразу же возвращается к компании. Его лицо бледное, хотя он всё равно пытается улыбаться.
— Видели? — с наигранной бодростью говорит он. — Ничего страшного. Просто кто‑то пошутил. Наверняка медбрат… как его, Квон Тэн? Мы и наши собрания ему поперёк горла почему-то, постоянно жалуется, что регламент нарушаем и другим пациентам мешаем спать. Говнюк он, короче, пусть радуется, что напугал нас до усрачки. Ну что, кто там следующий?
Они сидят ещё около получаса, но настроение испорчено. Один за другим друзья расходятся, украдкой оглядываясь, вздрагивая от каждого шороха. Джебом задерживается до последнего. Ёндже очень надеется, что он останется, но попросить почему-то не может. Вместо этого он бледно улыбается, когда тот взмахивает рукой и желает спокойной ночи, забирается на скрипнувшую кровать и, укрывшись с головой, зажмуривается.
Той же ночью ему снится кошмар.
Во сне он стоит посреди бесконечного коридора. Под облупившейся краской неровно перекатывается что-то тёмное, проступая пятнами Роршаха, под ногами ходуном ходит пол. Ёндже в страхе оглядывается, пытаясь понять, где он и что тут забыл, его шатает, бросает из стороны в сторону, из-за чего приходится опираться на бугрящиеся стены. Под ладонями влажно, липко, а ещё — ощущение, будто бегают насекомые. Ёндже брезгливо отдёргивает руки. И лишь затем замечает что-то бледное впереди. Он вскидывает голову, щурится, стараясь разобрать хоть что-то в тусклом свете мигающей лампы — бледный отсвет появляется и исчезает, словно пойманный в движении окон. Но едва он становится ближе, обретает форму и плоть, по внутренностям проносится ураган. Потому что это Джексон — и он стремительно бежит навстречу. Или, скорее, убегает от кого-то.
Ёндже замечает искажённое от испуга лицо, раскрытый в беззвучном крике рот, и старается шагнуть к Джексону, протянуть руку, но ноги вязнут в дрожащем полу, как в трясине. Он тонет, цепляясь за осыпающиеся насекомыми и трухой стены, которые вдруг начинают сжиматься, словно гигантские челюсти. Джексон бежит изо всех сил, но в какой-то момент спотыкается и падает. Его мечущийся в панике взгляд натыкается на Ёндже, рот снова открывается, и в тот же момент коридор схлопывается, смяв его, как пустую банку из-под газировки.
Ёндже просыпается в холодном поту с застрявшим в горле воплем, он смотрит на часы — 3:47. Где‑то вдалеке слышится глухой стук в стену.
На следующий день Ёндже узнаёт, что Джексона выписали. Из-за посиделок и кошмара он проспал почти до ужина, поэтому новости о внезапном исцелении застают его врасплох.
— Поправился, — говорит медсестра, записывая что‑то в журнал. Её улыбка слишком ровная, будто нарисованная. — Новое лечение дало плоды — и вот результат. В обед за ним приехали родители.
Ёндже не верит. Он пытается спрашивать, пытается рассказать про сон и про то, как странно вышло, что стоило Джексону исчезнуть там — в реальности он тоже будто испарился, не оставив ни записки, ни намёка на то, что он был их другом. Но персонал только головами качает, а те, кто и так недолюбливает Ёндже, заслышав его вопросы, заходятся злобным смехом — псих окончательно съехал с катушек.
На следующую ночь их пятеро. Ночник-капля дрожит, отбрасывая на стены синюшные блики. Джинён молчит, глядя в одну точку, БэмБэм нервно теребит край пододеяльника, Марк кажется потерянным, а Джебом будто и не здесь вовсе — он кусает нижнюю губу, сжав пальцы Ёндже так, что тому становится больно. Один Югём пытается поддерживать атмосферу и даже выдавливает древнюю детскую страшилку про тёмную-тёмную комнату, но его старания быстро сходят на нет. Ни у кого нет настроения делать вид, что всё в порядке. Поэтому когда раздаётся стук в дверь — трижды, сухо и требовательно, — все резко вскидывают головы, но никто не шевелится. Несколько секунд напряжённой тишины все молчат, и лишь когда Марк, нервно пригладив волосы, шипит «Да ну вы серьёзно?!» и собирается вставать, побелевший БэмБэм опережает его и юркает за дверь, в секунду растворившись в густой темноте коридора.
В этот раз кошмар начинается с лестницы. В этом сне нет ни верха, ни низа — только бесконечный марш серых ступеней, уходящих в туманную высь и такую же бездонную пропасть. БэмБэм бежит впереди, его шаги не издают звука, но Ёндже слышит его дыхание — свистящее, как у сломанных мехов. Он старается не отставать, перепрыгивает по две ступеньки, — лишь бы не упустить спину друга из вида. Не потерять его, как Джексона.
Но в какой-то момент БэмБэм вдруг замирает. Его фигура начинает неестественно вытягиваться, конечности становятся тонкими и гибкими, как ивовые прутья. Он оборачивается, и Ёндже видит, что его лицо стирается. Глаза, нос, губы — всё превращается в ровную белую поверхность, похожую на чистый лист бумаги. БэмБэм пытается что-то сказать, его пальцы удлиняются, превращаясь в графитовые стержни, и он начинает лихорадочно чертить на стенах лестничного пролёта. С каждым штрихом его тело становится всё более прозрачным, двухмерным — он буквально втирает себя в бетон. Ёндже хочется схватить его, заставить прекратить, но вместо этого он в оцепенении смотрит, как от друга остаётся всё меньше человеческого.
БэмБэм останавливается внезапно и резко, он пошатывается, будто обессилев, после чего оборачивается, тянет к Ёндже руку-линию, но та рассыпается серой пылью, не успев коснуться его пальцев. На стене остается лишь незаконченный контур человеческой фигуры, который тут же закрашивает наползающая серая плесень.
— БэмБэм тоже пошел на поправку, — сообщает медсестра, методично перебирая карточки пациентов Её глаза за линзами очков кажутся огромными и неподвижными, как у насекомого. — Редкая динамика. Тебе стоит брать с него пример.
Ёндже попадает в непрекращающийся кошмар: до поздней ночи они как обычно сидят в его палате, затем слышится стук — и кто-то обязательно исчезает. Ровно после того, как приходят странные жуткие сны.
Марк видится ему запертым в стеклянном кубе, в котором он медленно костенеет, трансформируясь в безупречную фарфоровую статую; Югём исчезает в коридоре, где пол превращается в болото, пахнущее больничной едой и моющим средством; Джинён снится сидящим в кругу ночников, которые светят чёрным — он пытается читать книгу, но буквы на страницах превращаются в насекомых, которые заползают ему в уши и под веки.
Все друзья один за другим так или иначе исчезают в видениях Ёндже, а на утро медсёстры с наигранным воодушевлением сообщают, что они выздоровели и отправились по домам, при этом не оставив ни единой записки или хотя бы устного сообщения. Всё это выглядит до крайности подозрительным и жутким, и когда остаётся один Джебом, Ёндже чувствует, как от беспокойства у него начинает кружиться голова.
— Останься, — просит он, когда объявляют отбой и пациенты начинают расходиться по палатам.
Джебом в недоумении приподнимает брови, его губы на мгновение трогает усмешка.
— Что, боишься, что и я утром выпишусь? — фыркает он.
Ёндже со всей серьёзностью кивает. Он не просто боится — он в ужасе, потому что происходящее во снах и реальности мало напоминает истории со счастливым концом.
Джебом, уловив его настроение, тоже становится серьёзным. Он оглядывается на санитара с планшеткой, который следит за тем, чтобы пациенты нигде не задерживались, затем приобнимает Ёндже за плечи и шепчет:
— Приду как обычно и буду с тобой до утра. Договорились?
Ёндже с облегчением кивает. Он вообще-то не сомневается, что Джебом так или иначе всё равно придёт — это ведь их традиция с давних времён, но предчувствие, что под конец посиделок он опять струсит и отпустит его, когда вокруг происходит что-то жуткое, буквально толкает его вперёд.
На шестую ночь в палате остаются только двое.
Палата Ёндже дышит пустотой — воздух становится более сухим и едким, будто из него выкачивают жизнь, заменяя её концентрированной хлоркой, от напряжённого пугливого молчания уши начинает ломить. Кровать бывшего соседа, заправленная без единой складки, больше не кажется просто мебелью — она выглядит как экспонат в безжизненном музее.
Ёндже сидит в изножье кушетки, обхватив колени руками, и старается не смотреть на пол, где ещё неделю назад они собирались кружком, чтобы посмеяться, потравить страшилки и разойтись спать, игнорируя ранние подъёмы и завтраки. Ночник перегорел, и теперь единственным источником света служит луна, пробивающаяся сквозь мутное окно.
Джебом сидит напротив, в тени. Его ладони неподвижно лежат на коленях, но пальцы едва заметно подрагивают в такт внутреннему рваному ритму. Ёндже переводит взгляд на его руки и почти зажмуривается — глаза обжигают подступающие слёзы. Он так боится, что эта ночь станет для них последней.
— Иди сюда, — негромко зовет Джебом и раскидывает руки в приглашающем жесте.
Ёндже ни секунды не сомневается. Он перекатывается на колени, медленно переползает ближе, чтобы Джебом мог перехватить его предплечье и мягко потянуть на себя. Кушетка узкая, места мало, но в этой тесноте, в тепле чужого тела и знакомом запахе страх медленно отступает. Джебом накрывает их одним одеялом и переплетает свои пальцы с пальцами Ёндже. Его ладонь надежная и сухая.
— Тебе нужно поспать, закрой глаза, — шепчет он в макушку Ёндже. — Я никуда не уйду, обещаю. Хочешь, вместо страшилки я расскажу тебе сказку?
Ёндже слабо кивает, уткнувшись носом ему в грудь.
— Давным-давно, — мягко начинает Джебом, — жил-был мальчик. Он жил в месте, где стены всегда были холодными, а люди — равнодушными. И однажды ему стало так одиноко, что он решил построить себе убежище, но не из кирпича, а из мыслей. Он закрывал глаза и представлял, что любые двери обязательно ведут в прекрасные места, что окружающие любят его и никогда не предадут, что вселенная за пределами стен лучше, красочнее, добрее, чем внутри. Он настолько сильно хотел убежать, что однажды выдумки стали ярче и правдоподобнее реальности. Он создал целый мир и населил его героями, дал им имена и общие тайны... Спи, Ёндже. А ещё в этом мире всегда светило солнце. Пока однажды не пришла дождливая мрачная осень.
Голос Джебома, убаюкивающий и тёплый, медленно растворяется, оставляя Ёндже одного в зыбкой полудреме. Но вместо долгожданного покоя на него обрушивается ледяная стена абсолютного первобытного ужаса. Сон не приносит облегчения — он становится ловушкой.
Ёндже открывает глаза и понимает, что находится в бесконечном, искривленном лабиринте больничных коридоров. Но это не та привычная, стерильная больница: стены покрыты слоями старой облупившейся краски, которая под воздействием гнили вспучивается и отпадает, обнажая пульсирующую багровую плоть. Воздух, густой и затхлый, пропитан нестерпимой вонью разложения и старого железа. Свет мигающих ламп выхватывает из темноты жуткие картины: на полу, покрытом склизкой грязью, виднеются неясные очертания чьих-то силуэтов; вдоль стен свисают ржавые цепи и обрывки медицинских трубок, похожие на засохшие щупальца. И за каждой тяжёлой, обитой железом дверью, мимо которой Ёндже пробегает, слышится стук. Но стук этот не похож на обычный — он сухой, пронзительный, как треск ломающихся костей. Ёндже бежит, задыхаясь, сердце колотится, как пойманная птица. Гнилой запах забивает легкие, вызывая тошноту.
Ёндже чувствует Его приближение и знает, что в этот раз Он пришёл именно по его душу.
В конце коридора сгущается непроглядная тьма — в ней шевелится что-то огромное, бесформенное. Ёндже видит, как из вязкой, кажущейся липкой массы к нему тянутся длинные, похожие на ветки конечности. Существо издает тихий, клокочущий звук, от которого кровь стынет в жилах.
Стук становится громче, быстрее. Он сливается в непрерывный, оглушающий гул, от которого голова раскалывается. Ёндже из последних сил рвется к двери в конце коридора. В голове откуда-то берётся мысль, что там спасение — там его друзья, Джебом… Однако когда он с отчаянным криком вламывается внутрь, первое, на что наталкивается взгляд, — абсолютно стерильная бесцветная пустота от пола до потолка и Он — Тот, кто стучит по ночам. Высокая, неестественно тонкая фигура в идеально белом халате.
Существо поднимает голову, и Ёндже понимает, что крика не будет — горло перехватывает судорогой ужаса, потому что на него смотрит лицо доктора Ли. Но это не то доброе, усталое лицо с морщинками-лучиками и мягкой улыбкой, которое он знает. Кожа натянута так, что кажется, будто вот-вот лопнет, рот искривлён в неподвижной улыбке, обнажающей ряд заострённых зубов. А глаза... вместо глаз чёрные бездонные провалы, в которых клубится та же непроглядная тьма, что преследовала его в коридоре.
— Ты опоздал, — произносит существо. Голос его звучит отовсюду — кажется, будто вся больница говорит им. — Твоя сказка закончилась.
Он медленно, неестественно плавно делает шаг вперёд. Улыбка становится шире, уродливее, рука тянется к Ёндже то ли чтобы погладить, то ли чтобы схватить.
Ёндже парализует от страха. Он смотрит на Него, не в силах даже вдохнуть, и когда бежать становится уже поздно, зажмуривается. Будь что будет.
— Пора... — шепчет существо и с силой толкает его в грудь.
Ёндже летит назад. Пол под ним исчезает, стены растворяются. Он проваливается в ослепительную ледяную пустоту. Он кричит, но звука нет, и падает, падает, падает, пока ткань разума не рвется на мелкие кусочки, оставляя его один на один с первобытным, всепоглощающим ужасом.
Ёндже вскидывается, хватая ртом ледяной воздух. Сердце бьется набатом, в ушах всё ещё стоит трескучий костяной стук. Он инстинктивно ищет ладонь Джебома, пытается нащупать тепло одеяла, но пальцы скребут по жёсткому холодному кожзаменителю медицинской кушетки.
— Тише, Ёндже. Дыши. Я здесь, с тобой.
Голос доктора Ли звучит мягко, успокаивающе. Он сидит за своим столом, неторопливо записывая что-то в массивный блокнот в кожаном переплёте. Слышно только, как скрипит грифель карандаша по плотной бумаге. Когда врач наконец поднимает голову, на его лице играет та самая добродушная улыбка, которая во сне казалась оскалом монстра. Но сейчас его глаза обычные, человеческие, чуть выцветшие из-за возраста.
— С возвращением. — Доктор откладывает ручку и снимает очки, устало потирая переносицу. — Это был самый длительный эпизод на моей памяти. Почти четыре месяца ты не выходил на контакт, полностью погрузившись в «них».
Ёндже ошалело озирается: кабинет залит серым дневным светом — никакой гнили, никакой пульсирующей плоти. Но пустота в груди ощущается почти физически.
— Где… где они? — голос Ёндже звучит хрипло. — Джебом-хён… он был здесь! Он держал меня за руку.
Доктор Ли вздыхает и пододвигает к Ёндже пухлый скетчбук — тот самый, который он носил с собой везде, вкладывая всё новые листы, когда место заканчивалось.
— Здесь. Посмотри сам. Ты рисуешь их с восьми лет, Ёндже. С того самого дня, как… ну, ты знаешь.
Доктор Ли на мгновение прикрывает глаза, и Ёндже на то же мгновение перестаёт дышать, потому что уши наполняют вой полицейской сирены, ругань и плач мамы, а перед глазами появляется лицо — знакомое до каждой чёрточки. Ненавистное. Близкий друг семьи, который казался таким хорошим и добрым и который охотно возился с маленьким Ёндже, как со своим ребёнком, а потом вдруг резко изменился. Ёндже думал, что до самой смерти не забудет, как привычно мягкое лицо исказилось в жуткой гримасе, а затем стало очень больно.
И как он смог вычеркнуть это из памяти?..
— Твой разум не вынес одиночества и вины, и ты начал населять пустоту вокруг себя теми, кто никогда не причинит тебе боли. Теми, кто всегда будет рядом.
Ёндже дрожащими пальцами открывает блокнот. С первой страницы на него смотрит Марк. Затем — Джексон, БэмБэм, Югём, Джинён. И, наконец, Джебом. Портреты выполнены с пугающей детализацией: тени под глазами, изгибы губ, даже текстура ткани на их одежде. Но это просто карандаш. Холодный графит на белой бумаге.
Глаза обжигает слезами. Всё так и есть, он придумал их, придумал каждого: Джинёна и Марка, которые заменили равнодушный родителей, оставивших его наедине с нехорошим человеком, а затем отдалившихся из-за невозможности пережить тяготы пережитой их ребёнком травмы; Югёма, БэмБэма и Джексона, ставших братьями вместо более любимых мамой и папой сестёр. И Джебома — его личного супергероя-защитника, который позволил Ёндже чувствовать себя в безопасности. Защищённым, любимым, оберегаемым — таким, каким он перестал себя чувствовать с тех пор, как остался один на один с прошлым.
— Сначала они приходили ненадолго, — продолжает доктор Ли, подходя ближе и кладя руку на плечо Ёндже. — В детстве ты просто играл с ними время от времени. Но с годами стал уходить к ним всё чаще. Ты персонифицировал их настолько глубоко, что твоя собственная личность начала рассыпаться. Отдавал им свои чувства, свои воспоминания, свою радость. Ты перестал есть, перестал говорить с близкими, потому что твой «мир за стеной» стал для тебя единственной реальностью.
Ёндже смотрит на рисунок Джебома. Линии кажутся живыми, но они неподвижны. Он вспоминает тепло руки и понимает, что это было лишь фантомное ощущение, порожденное его собственным отчаянным желанием вырваться из омута одиночества и страхов.
— Ты называл это «позитивной терапией», — тихо говорит доктор. — Но это была самоизоляция. Твой способ спрятаться от правды. А стук, который ты слышал во сне — это реальность в лице меня пыталась до тебя достучаться, вывести из этого оцепенения.
Ёндже закрывает глаза, по щеке скатывается слеза. В груди разрастается горькое чувство, будто у него только что отняли семью. Все те месяцы смеха, споров и ночных посиделок — всё это было лишь монологом в пустой комнате.
— Теперь, когда ты проснулся, мы сможем начать настоящее лечение, — голос доктора Ли звучит обнадеживающе. — Больше никаких выдуманных друзей, Ёндже. Только ты и настоящий мир.
Ёндже смотрит в окно — там по-прежнему ветрено и стыло. Пятно на полу всё также напоминает о весне, которой нет. Он медленно закрывает скетчбук, и звук схлопнувшейся обложки кажется ему окончательным приговором.
Он наконец-то дома. Но в этом доме никого нет.
***
Два года стирают остроту боли, превращая её в глухое, едва различимое эхо. Городской шум, гул машин и бесконечный цикл «учёба — работа — дом» становятся для Ёндже лучшим лекарством. Он больше не рисует. Его блокнот, заполненный призраками прошлого, покоится на дне мусорного бака в той самой больнице, а пальцы, когда-то испачканные в графите, теперь пахнут жареным зерном и чистящим средством.
Семья принимает его осторожно, как бьющийся фарфор. Ужины по воскресеньям, дежурные вопросы о самочувствии — Ёндже научился отвечать правильно. Он научился быть «нормальным», чтобы мама и папа не чувствовали себя пристыженными в его присутствии, а сёстры перестали отводить взгляды. Но себе он таким не нравится, и временами кажется, будто там, в нарисованной жуткой больнице, он был более настоящим, чем когда-либо. Там он точно был живым.
Вечер в кофейне тянется удручающе медленно. За окном накрапывает холодный дождь, асфальт блестит, отражая неоновые вывески — очередная осень смазывает краски лета в ледяную акварель. Ёндже протирает стойку, поглядывая на часы: до закрытия десять минут, а дел ещё невпроворот. Под потолком коротко мигает лампа, но он даже не обращает внимания. Стерильный искусственный свет больше не пугает — он привык к его безжизненности.
Колокольчик над дверью весело звякает, и в помещение вваливается шумная компания. Шестеро парней, смеясь и толкая друг друга, рассаживаются за дальний столик, они галдят, перебивая друг друга и выкрикивая названия напитков. А Ёндже так и замирает с тряпкой в руках, сердце делает неровный болезненный толчок. Голоса. И этот смех — он слышал его тысячи раз в пустоте своей палаты.
Один из парней отделяется от группы и направляется к стойке. Он идет небрежной походкой, чуть сутулясь, тёмная куртка скрадывает очертания фигуры, волосы взъерошены влажным ветром. А когда он подходит ближе и поднимает взгляд, у Ёндже буквально подкашиваются колени.
— Привет, — говорит парень, и его голос — глубокий, с легкой хрипотцой — бьёт наотмашь. — Нам шесть американо, пожалуйста. И один сделайте покрепче — чтоб прям глаза повылезали, да, придурок? — Последнее адресуется столику, откуда доносится незамедлительное «Жопу пососи!».
Ёндже не может отвести глаз. Две родинки над левым веком, тот же разлет бровей, тот же взгляд, который когда-то обещал не оставлять его.
Джебом.
Пальцы Ёндже дрожат, когда он берётся за холдер. В голове набатом бьют слова доктора Ли: «Их нет. Ты их выдумал. Ты персонифицировал их». Но парень перед ним абсолютно реален: он барабанит пальцами по столешнице, пахнет дождем и дешёвым одеколоном, а затем, когда Ёндже ставит перед ним последний стакан с кофе, достает из кармана настоящую купюру, протягивает её и подмигивает.
— Вы извините нас за это, они всегда такие, — бросает он, кивнув на друзей. Там, за столиком, Джексон что-то доказывает Марку, Джинён с отстранённым видом читает меню, а Югём и БэмБэм пытаются сделать селфи. — Красивое у вас место. Уютное.
Ёндже, едва не брякнув «Я знаю», механически отсчитывает сдачу, его почти тошнит от ужаса. Если это галлюцинация, то она совершенна. Если это люди — мир сошел с ума. Он не решается спросить их имена — боится, что если произнесет «Джебом», реальность треснет прямо здесь, между витриной с десертами и кофемашиной.
— Спасибо, — улыбается парень, и Ёндже прошивает очередным дежа-вю. — Ну, хорошей смены.
Они уходят так же шумно, как и вошли. Колокольчик звякает в последний раз, и в кофейне воцаряется мертвая тишина. Ёндже стоит неподвижно, глядя на пустой столик. На столешнице остались капли воды от зонтов и несколько измятых салфеток.
«Рецидив? — бьется в голове. — Или они всегда были настоящими? Или я просто нашел их лица в толпе, когда был маленьким, а потом принес с собой в больницу?»
Он медленно идет к подсобке, чтобы забрать куртку и закрыть смену, ледяные руки кажутся чужими, когда он пытается пригладить волосы.
Доктор Ли говорил, что галлюцинации — это побег. Но от чего бежать теперь, когда он здоров?
Ёндже подходит к тяжёлой деревянной двери, дёргает ручку и чертыхается, вспомнив, как официантка заперла её перед тем, как убежала домой. Он тянется к ключнице, скрипит зубами, пытаясь поддеть непослушными пальцами колечко ключа. И в этот момент из глубины пустого помещения раздается звук.
Тук. Тук. Тук.
Три коротких, отчетливых удара. Изнутри. По самой середине двери — напротив истошно заколотившегося сердца.
Ёндже замирает, не в силах пошевелиться. Стук повторяется — требовательный, сухой, костяной. Такой же, как в его самом жутком кошмаре.
В кофейне пусто, в подсобке нет ничего, кроме темноты. Но кто-то очень хочет, чтобы Ёндже наконец-то открыл дверь.