Work Text:
— Проклятые фрошеры! — заорал за спиной адмирала Олафа Кальдмеера шаутбенахт Риммерхайм. — Мало было этим тварям красных флагов!..
«Оно же услышит, — обречённо и бессвязно подумал Олаф. — Оно нас заметит, неужели Густав не понимает…»
Эскадра входила в Хексбергский залив, когда справа по борту от флагмана возник чужой линеал. Он появился неожиданно — головной корабль не подавал сигналов, промолчали вперёдсмотрящие, — будто соткался из сгустившегося вокруг тумана. Опознавательных флагов на нём не имелось, а паруса были алыми, словно кровь. Олаф потянулся за подзорной трубой, пытаясь разглядеть странный линеал получше, но гладкая латунь выскользнула из ослабевших пальцев.
Ему вдруг стало страшно. Безотчётный ужас сдавил горло, сковал всё тело холодной тяжестью. С этим линеалом что-то было очень неправильно, он был опасен, и следовало немедленно развернуть эскадру и уходить прочь, но враз высохший язык не желал ворочаться во рту, и Олаф не сумел отдать команду. Он не мог даже пошевелиться.
Силуэт скользящего в тумане линеала расплывался перед глазами, алые паруса превратились в огромные мазки крови. Надрывная брань Риммерхайма звучала глухо, будто из бесконечной дали.
…Со стороны Хексберг налетел порыв сильного ветра, качнул «Элизу», брызнул в лицо холодными солёными каплями. Нарастающий звон в ушах сменил тональность, стал лёгким и серебристым, будто чей-то смех.
«Не смотри туда, — услышал Олаф женский голос. — Не смотри и не бойся, это не за тобой».
Голоса хексбергских ведьм были ему знакомы. Отношения между ними нельзя было назвать близкими, но Олаф знал, что им можно верить. Ведьмы не умели лгать и не ошибались. Парализовавший его неестественный страх отхлынул прочь, уносимый серебристым смехом и свежим ветром. Ощущение было такое, словно он выкарабкался из разверстой могилы.
Олаф вытер со лба холодный пот и обернулся.
— Отставить истерику, — у него получалось говорить спокойно и уверенно, хвала Создателю. И ведьмам. — Приказ эскадре: соблюдать порядок и следовать прежним курсом.
Риммерхайм поперхнулся очередным проклятием в адрес фрошеров. Посмотрел на Олафа растерянно, словно приходя в себя, вытянулся в струнку и отдал честь.
Сердце всё ещё колотилось как безумное. Линеал с алыми парусами растворялся в серой дымке, уходя в сторону Энтенизель. В ту часть залива, которая, как Олаф помнил по картам, была смертельно опасна для таких больших кораблей.
— Что это за фрошерские шуточки, господин адмирал? — тихо спросил Риммерхайм.
Он глядел в туман не столько со страхом, сколько со злостью. Тело его старшего брата покоилось где-то здесь, на дне Хексбергского залива, и будь у Олафа выбор, он бы не взял Риммерхайма с собой. Эскадра шла к берегам Талига отнюдь не с войной.
— Понятия не имею, Густав. Спросим у них, когда будем на месте.
***
— Если это и впрямь шутка, то не наша, — невозмутимо ответил Первый адмирал Талига, приподнимая изящную бровь.
— Вы обвиняете нас во лжи или хотите сказать, что не отвечаете за то, что происходит в ваших водах? В паре хорн от гавани, где стоит ваш флот?
Олаф пожалел о том, что невольно подсказал Риммерхайму способ спровоцировать скандал прямо посреди приёма по случаю прибытия дриксенской делегации. Первый адмирал Талига усмехнулся, в чёрных глазах затанцевали недобрые весёлые огоньки.
— Всего лишь хочу напомнить, что вы в Хексберг, шаутбенахт Риммерхайм. Хранительницы этого места любят пошутить, особенно над чужаками. Я бы на вашем месте соблюдал осторожность и не гонялся за призраками.
— Хочу заметить к тому же, — вмешался вице-адмирал Аларкон, — что подобная шутка по нынешним временам даже нам обошлась бы неоправданно дорого. Господин Риммерхайм, вы сказали, что все паруса увиденного вами корабля были красного цвета. Представляете, сколько будет стоить краситель для такого количества парусины? И это накануне экспедиции.
Кто-то громко фыркнул, кто-то невесело засмеялся. Риммерхайм с досадой отвернулся. Предстоящая экспедиция в Бирюзовые Земли потребовала от едва оправившихся от Излома Дриксен и Талига вложения значительных средств. По мнению многих, деньги стоило тратить на более важные и неотложные нужды — например, на армию, — но главы обоих государств бредили этой авантюрой. Мечты самого Олафа о неизведанных землях, лежащих за горизонтом, остались в далёкой юности, однако ради кесаря он готов был сделать всё, чтобы экспедиция состоялась. И во всех подробностях описать ему увиденные чудеса, пусть рассказчик из него и был неважный.
В то, что линеал с алыми парусами — шутка хексбергских ведьм, Олаф не верил. Они могли заморочить людям головы, но от их присутствия никогда не становилось так дурно. Однако от него не укрылось, как переглянулись командующие эскадрами, услышав про алые паруса. Как нахмурился второй адмирал Антонио Бреве — и как он посмотрел на непроницаемого Первого адмирала. Фрошеры явно что-то недоговаривали.
Первый адмирал Талига выскользнул из толпы, отошёл к окну, из которого было видно море, и застыл, вглядываясь в алеющий закат. Олаф не стал приближаться. Когда-то между ними установились почти дружеские отношения, но это, очевидно, осталось в прошлом, и поговорить с ним запросто теперь не вышло бы.
Он знал талигойских адмиралов лучше, чем стоило знать тех, с кем, вероятно, однажды вновь предстояло воевать, однако Первого адмирала узнал с трудом. Когда они виделись в последний раз, Хулио Салина носил другое звание и казался гораздо моложе, а сегодня его можно было спутать со старшим братом. Олаф встречал того всего однажды, и знакомство вышло незабываемым. У Первого адмирала Салины было теперь уставшее лицо моряка, который вынужден слишком часто смотреть на сушу, и Олаф хорошо знал это состояние — по себе и кесарю Руперту. Последний всего лишь повзрослел, но у его зрелости был тот же горький источник, что и у преждевременной старости Салины.
Олаф окинул взглядом просторный светлый зал. Вечер проходил спокойно, если не считать выходки Риммерхайма. На первых порах было сложнее, и казалось, всё сорвётся — не из-за сопротивления кесарских и королевских приближённых или нехватки денег, а из-за неприязни, которую испытывали друг к другу будущие участники экспедиции. Дриксенские моряки не собирались забывать ни хексбергское поражение, ни разорённое побережье, да и фрошерам было что вспомнить. Когда Первый адмирал прислал в Мехтенберг делегацию во главе с вице-адмиралом Вальдесом, Олаф малодушно подумал, что это конец. А тот был раздражающе многословен, неизменно дружелюбен, не поддавался на провокации — и своим людям не позволял — и в конце концов смирил со своим существованием даже Риммерхайма.
Сегодня на причале Олаф успел обменяться с вице-адмиралом Вальдесом рукопожатием и взглядом — лишь на миг более долгими, чем было прилично. Однако на приёме тот отчего-то не появился.
***
— Альмиранте терпеть не может все эти церемонии, так что я решил не ухудшать ситуацию и не портить ему настроение своим присутствием, — объяснил вице-адмирал Вальдес.
Сейчас, принимая заполночь в своём доме гостя, он был Ротгер.
— Кажется, ты испортил ему настроение своим отсутствием, — заметил Олаф.
Ротгер трагически вздохнул, разводя руками.
— Увы, у нашего Первого адмирала слишком тонкая душевная организация, чтобы ему можно было угодить.
Весь его вид говорил: он сделал всё, что было в его силах.
Олаф улыбнулся и сделал глоток вина. На приёме он не позволял себе пить, но сейчас, среди знакомого пёстрого уюта бергерских занавесок и марикьярских ковров, можно было расслабиться. Олаф впервые был здесь в полной мере гостем, а не пленником, но чувствовал себя так, словно вернулся домой.
Развалившийся в соседнем кресле Ротгер то и дело беспокойно подёргивал ногой, порой задевая его щиколотку. Олаф знал, что он нарочно, и знал, что дальше этого — и дразнящих взглядов — он не зайдёт, будет ждать, когда Олаф первым сделает шаг навстречу. Так у них повелось с самого начала. Это он поцеловал Ротгера в Старой Придде, когда думал, что ему уже нечего терять, и хорошо помнил робкую изумлённую радость в его глазах. Позже оказалось, что потерять предстоит ещё многое — но не Ротгера.
Внутри разливалось тёплое предвкушение, и это чувство хотелось продлить. Олаф не собирался торопиться сейчас и не желал думать ни о тонкости душевной организации талигойских адмиралов и собственных шаутбенахтов, ни о предстоящих хлопотах, ни о призрачном линеале с алыми парусами, страх перед которым сейчас казался далёким и ненастоящим. Тоже призрачным. Однако спросить о последнем всё же следовало, пока эта тема не сделалась совсем уж неуместной в их вечере.
Ротгер сорвался с места, не дослушав. Прошёлся быстрым шагом по гостиной, выглянул в окно, словно надеясь увидеть в кромешной тьме яркий парус, вернулся к Олафу. Чёрные глаза лихорадочно блестели.
— Вы в самом деле видели алые паруса?
— Да, — кивнул Олаф, немного сбитый с толку бурной реакцией. — Вице-адмирал Аларкон заметил, что красить их в такой цвет было бы для талигойского флота слишком дорого, но, принимая во внимание то, что в Кэналлоа имеются подходящие красильные мануфактуры…
Ротгер вновь упал в кресло и рассмеялся.
В жизни Олафа так и не случилось первой любви, трепетной, наивной, всепоглощающей, воспетой стихами и прозой. Он не сокрушался, полагая, что вся любовь, на которую он был способен, досталась морю — или он просто по натуре лишён способности чувствовать настолько ярко и безрассудно. Сейчас, глядя на смеющегося Ротгера, любуясь тем, как пламя камина подсвечивает его смуглое лицо и длинные вьющиеся волосы, как играет с серьгой в его ухе, Олаф понимал, что ничего не знал о своём умении чувствовать. Подумалось мельком, что раз он смеётся, то страшный корабль в самом деле не стоящий беспокойства пустяк. Мысль была совершенно неразумной, особенно если знать Ротгера как следует, зато в самый раз подходящей для влюблённого человека.
— А я думал, на нашем веку таких чудес уже не бывает, — сказал Ротгер, отсмеявшись. И со вздохом добавил: — Бедолага Антонио, не отвертеться ему теперь.
— Не отвертеться от чего? — терпеливо уточнил Олаф.
Ротгер подлил им обоим вина из кувшина.
— Полагаю, ты не знаешь марикьярскую сказку про алые паруса?
— Впервые слышу.
На глазах Олафа однажды воплотилась в реальность страшная марикьярская сказка про алые флаги, но речь шла явно о другом.
— Это очень старая сказка о любви, — вдохновенно начал Ротгер. — Когда-то давно на острове жила юная рыбачка, которой уличная гадалка предсказала, что любовь придёт к ней на корабле с алыми парусами. Рыбачка поверила и терпеливо ждала, отвергая другие варианты устроить свою судьбу. Ждать пришлось так долго, что над ней начали смеяться, хотя вообще-то у нас к предсказаниям относятся серьёзно и с уважением. Рыбачке пришлось нелегко, но однажды к берегу действительно причалил корабль под алым парусом, и его капитан — которому, к слову, тоже пришлось преодолеть немало препятствий, прежде чем он оказался на нужном берегу, — полюбил её с первого взгляда. Они зажили вместе и были очень счастливы.
Ротгер замолчал, с мечтательным видом глядя в огонь, и Олаф уточнил:
— В сказке не говорится, капитан полюбил рыбачку до или после того, как поднял алый парус?
Ротгер хитро улыбнулся.
— Мне в детстве рассказывали ту версию, в которой капитан полюбил девушку, ждущую корабль с алыми парусами, и взял судьбу в свои руки. Мне она больше нравится. Но существуют варианты сказки, в которых судьба свела их сама. Кстати, в некоторых из них речь идёт не о рыбачке, а о рыбаке, да и насчёт рода деятельности капитана существуют разные мнения, кто-то считает, что он был пиратом, кто-то — что богатым торговцем. Но поскольку сказка о любви, эти детали, как ты понимаешь, не имеют ни малейшего значения.
Ротгер сделал большой глоток вина.
— Так или иначе, на этом сказка не заканчивается. Однажды капитан вновь поднял алые паруса и ушёл в море. Он не вернулся, и постепенно всем стало понятно, что ждать бессмысленно. В те времена Померанцевое море было куда опаснее для мореплавателей, кем бы они ни были… Но рыбачка продолжала ждать — она очень любила своего капитана и знала, что он любит её, а значит обязательно вернётся. Любовь связывала их неразрывной нитью, и по этой нити капитан нашёл дорогу с того света через Лабиринт обратно в Кэртиану. Ясной ночью к берегу, где жила рыбачка, вновь подошёл корабль с алым парусом и забрал её с собой. С тех пор ни один марикьярский корабль не выходил в море под алыми парусами, чтобы не искушать лишний раз судьбу — иначе желающих щегольнуть нашлось бы предостаточно, видел бы ты палубу нашего флагмана, — и если где-то мелькнёт такой парус, все понимают, что это погибший моряк вернулся за человеком, который любит его и ждёт, несмотря ни на что. Такая вот сказка.
— Очень печальная сказка, — заметил Олаф. — Жаль, когда светлые чувства оборачиваются трагедией.
Ротгер возмущённо всплеснул руками.
— На Марикьяре считается, что у этой сказки счастливый конец. Двое любящих вновь смогли быть вместе, так какая разница, в каком из миров?
В камине треснуло полено, и в свете рассыпающихся искр Ротгер на миг показался Олафу каким-то чужим и незнакомым.
— Я не понимаю, какое отношение к этой сказке имеет господин Бреве, — он попробовал перевести тему. — Насколько я могу судить, с ним и его супругой всё в порядке.
Олаф видел их на приёме — тихого наблюдательного второго адмирала Талига и хрупкую смуглую женщину, чьё экзотическое имя он, к своему стыду, не сумел запомнить. Ротгер когда-то рассказывал захватывающую историю их знакомства, но из неё так и осталось неясным, выкрал ли Антонио Бреве будущую жену с Межевых островов, или это она взяла его на абордаж, а потом, как честная морисская женщина, ещё и в мужья.
— К сказке господин Бреве отношения не имеет, — помотал головой Ротгер. — У него и на этом свете всё хорошо. Но быть ему теперь Первым адмиралом, как бы он ни противился. Сердцем чую, что корабль, который вы видели, здесь по душу старины Хулио. Рамон к нему всё-таки вернулся.
Он торжествующе улыбнулся, а Олаф ощутил неловкость.
— Адмирал Салина и адмирал Альмейда… Я не знал.
Ему, наверное, и не следовало знать, но он успел увериться, что марикьяре таких связей не стыдятся и не скрывают.
— Они всё таились зачем-то, — на лице Ротгера промелькнула грусть. — Сначала от себя, затем друг от друга, потом от нас. Столько времени напрасно потеряли, а потом Рамона вдруг не стало… Но теперь у них всё наконец-то станет хорошо.
Олаф вспомнил жуткий линеал.
— Не уверен, — тихо сказал он. — В наших сказках, если мёртвые возвращаются за живыми, это не заканчивается ничем хорошим. А корабль, который я видел… он и впрямь словно явился с того света. Рядом с ним мне стало страшно, Ротгер, так страшно, как никогда ещё не бывало. На месте адмирала Салины я бы держался от него подальше.
— Знаю я эти сказки, у моей бергерской родни похожие, — отмахнулся Ротгер. — Про заблудившиеся души, про тварей, которые надевают обличье умершего и приходят пить кровь его близких, про выходцев… Впрочем, последние материальны до омерзения. Эти мертвецы не спрашивают, находят ли живые их общество приятным, а рыбачка своего капитана сама позвала и ушла с ним по доброй воле. И Хулио Рамона тоже звал, иначе тот не посмел бы его тревожить. Он всегда был очень деликатным человеком.
Поспорить с последним утверждением было сложно.
— А в том, что корабль показался тебе странным, нет ничего удивительного, он ведь чужд нашему миру. И явился не для нас с тобой.
— Твои ведьмы сказали приблизительно то же самое, — припомнил Олаф.
— Так ты с ними уже пообщался? Мне они ничего не сказали, — Ротгер с притворной обидой поджал губы. — Видно, решили, что это не моё дело. Но подумай, Олаф, подпустили бы они так близко к Хексберг недоброжелательную нечисть?
Олаф неуверенно качнул головой. Ротгер вздохнул.
— Это и впрямь сказка со счастливым концом. Для них двоих счастливым, я имею в виду, ты же видел, на что Хулио сделался похож. Я даже не знал, что этот ужасный бесчувственный человек может так горевать. Ему будет лучше уйти с Рамоном, а мы останемся тосковать по ним обоим и надеяться однажды свидеться вновь.
Сны Олафа той ночью были мутными и беспокойными. Сперва он видел Марикьяру, цветущую, как в те дни, когда он там побывал, но совершенно безлюдную, затем берег Полночного моря и вмёрзший в лёд линеал с алыми парусами. На палубе, привалившись к фок-мачте, сидел Ротгер и улыбался ярким северным звёздам. На его побелевшем лице не таял снег. Олаф хотел отвернуться, но это было страшнее, чем смотреть.
Ротгер, живой и горячий, прижался к нему со спины и крепко обнял, и больше ему ничего не снилось.
***
— Я безмерно благодарен тебе за то, что ты хочешь оставить дела в идеальном состоянии, — услышал Олаф голос адмирала Бреве, подойдя к кабинету. — Но ты бы отдохнул хоть немного.
— На том свете скоро отдохну, — ядовито отозвался адмирал Салина.
За приоткрытой дверью грянул дружный смех. Олаф впервые пожалел о том, что преуспел в изучении марикьярского языка. Присоединяться к смеющимся не хотелось, но подслушивать под дверью было недостойно. Он потянул резную ручку.
— Добрый день, господа.
— Добрый день, адмирал Кальдмеер.
Марикьяре, веселящиеся шутке о скорой смерти одного из них, враз сделались собранными высшими офицерами талигойского флота — впрочем, вполне доброжелательными. Сидящий на подоконнике Ротгер помахал с таким энтузиазмом, словно они не виделись утром в общей постели и за завтраком, и даже адмирал Салина слегка улыбнулся.
Он выглядел ещё более уставшим, чем в день прибытия дриксенской эскадры, будто в самом деле не отдыхал с тех пор. Но при этом он не казался таким… измученным и тусклым. Словно ожил от перспективы быть уведённым в Закат потусторонним существом, в которое превратился его любимый человек. И все его товарищи радовались за него, даже адмирал Бреве, на которого в обозримом будущем должна была свалиться нежеланная ответственность. Олаф давно принял мысль, что марикьяре — народ странный, и даже сблизившись с ними, он никогда не поймёт их до конца. Однако адмирала Салину он ранее считал самым понятным и разумным из них.
А тот, торопясь в Закат, словно вознамерился сперва отправить туда их всех, развив кипучую деятельность — особенно когда выяснилось, что его величество Рокэ не сумеет прибыть на торжественную церемонию отплытия экспедиции, а потому затягивать со сборами нет смысла. Олаф, занятый исключительно подготовкой к отправлению, падал вечером в постель без сил рядом с таким же утомлённым Ротгером и не понимал, на чём держится Салина, нагруженный ещё и текущими делами своего Адмиралтейства — на шадди, ведьмовке или на мыслях о скором конце.
Снова обсуждалось то, что было оговорено во время визитов Ротгера в кесарию и в дипломатической переписке, переутверждалось или менялось в соответствии с действительностью. Распределялись обязанности и давались обязательства, делились подготовленные на хексбергских складах и привезённые дриксенской эскадрой припасы. Последнее оказалось самым сложным — фрошеры, никогда не уходившие далеко от обитаемых берегов, недооценивали важность правильно подобранных рационов и норовили сократить список жизненно необходимых продуктов. На то совещание Олаф предусмотрительно взял Риммерхайма, который прослужил на Северном флоте дольше него и несколько раз зимовал в Седых Землях. Без драки обошлось только милостью Создателя, но списки утвердили окончательно в том виде, в котором они устраивали дриксенскую сторону.
Сегодня начиналась погрузка продовольствия, и за этим следовало проследить.
— Адмирал Бреве и вице-адмирал Вальдес отправятся с вами, адмирал Кальдмеер, — адмирал Салина откинулся на спинку стула и устало потёр висок.
— А вы не… — Олаф осёкся, кое-что осознав.
— Простите, адмирал. Не могу составить вам компанию, у меня слишком много других дел, — солгал адмирал Салина, глядя Олафу в глаза.
Ухмылка его была кривой и действительно немного извиняющейся.
За все дни обсуждений и беготни между Адмиралтейством и портом адмирал Салина, неуёмный и дотошный, по словам Ротгера, «как четыре бергера», ни разу не приблизился к причалам. Он не подходил к берегу с того дня, как в заливе впервые показались алые паруса. Их видели ещё не раз, и пару особо чувствительных моряков с ардорского торговца пришлось вылавливать из воды, однако в гавань линеал с того света не заходил.
***
— Господин Кальдмеер, добрый вечер!
Гуляя вечером вдоль берега, Олаф никак не ожидал встретить адмирала Салину на обыкновенно безлюдном пляже. Тот стоял у кромки воды и глядел в закатное небо, и было очевидно, что это последний раз, когда Олаф его видит. Следовало уйти, но адмирал Салина заметил его и приветственно махнул рукой. Что ж, если его тянуло перед смертью пообщаться со старым дриксом, тот не возражал.
— Добрый вечер, господин Салина. Выходит, вы не станете нас провожать?
Талигойского мундира на Салине не было, и одет он был слишком легко. Такие рубашки, припомнил Олаф, надевали по праздникам на Марикьяре.
Салина покачал головой.
— Надеюсь, вас и шаутбенахта Риммерхайма это не оскорбит. Все приготовления окончены, документы подписаны, а если за оставшиеся два дня случится что-то неожиданное, Бреве справится. Должность Первого адмирала ему подходит лучше, чем мне. Я не могу больше ждать. Вернее, Рамон не может, он и так ждал слишком долго.
— Я понимаю, — кивнул Олаф. Живым становилось плохо от близости мертвеца. Вероятно, и ему в мире живых приходилось нелегко. — Я крайне признателен вам за то, что вы задержались и помогли с организацией. Без вас пришлось бы гораздо труднее.
— Это всё Росио. Его величество. Он повесил на меня ваше безумное предприятие, хотел… отвлечь. Я обещал ему сделать всё, что в моих силах.
— Тем не менее, спасибо вам.
Салина пожал плечами и невпопад заметил:
— Красивый сегодня закат. Никогда не любил это серое место, но закаты здесь такие же, как дома, — он запнулся и торопливо добавил: — Только не говорите, пожалуйста, Вальдесу, что я так сказал.
— Ни в коем случае.
Салина глядел в закат и улыбался. Никогда раньше Олаф не видел его таким безмятежным — даже на Марикьяре, когда всё было хорошо. Они молчали, а солнце медленно тонуло в море, пока от него не осталась тонкая алая полоса на горизонте.
— Господин Кальдмеер, — сказал вдруг Салина. — Не подумайте, что меня тяготит ваше общество, но, думаю, вам лучше уйти. Живым не стоит лишний раз вставать под тень потустороннего.
Пожатая напоследок ладонь была сухой и горячей, хотя Салина должен был продрогнуть до костей в своей шёлковой алой рубашке.
— Прощайте, господин Салина, — сказать это оказалось очень просто. — Лёгкого вам пути.
Куда бы этот путь ни вёл — в Закат, Рассвет или Царства Абвениев, в которые верили марикьяре.
Отойти далеко Олаф не успел: спину лизнул смертный холод, сердце сжало необъяснимой жутью — слабее, однако, чем в прошлый раз. Он обернулся.
Несмотря на сгустившуюся темноту, вошедший в гавань линеал с алыми парусами был виден отчётливо, словно подсвеченный призрачными огнями. Оснасткой он походил на «Франциска Великого», но тот, ничуть не пострадавший в той мелкой стычке с пиратами, которая стоила жизни адмиралу Альмейде, стоял на якоре в военной гавани. Прочесть название линеала не удавалось, казалось, буквы путаются или написаны задом наперёд. И весь он был неописуемо неправильный, искажённый, чуждый. Его не должно было здесь быть.
От линеала отошла шлюпка, двинулась к берегу. Никто не сидел на вёслах, а единственный человек на борту был под стать своему кораблю. Олаф узнал адмирала Альмейду и заранее пожалел о том, что не сможет забыть его таким, явившимся с того света не до конца и не насовсем. Король Талига тоже возвращался, вспомнил он. Но того к этому миру, верно, привязало не нитями — корабельными канатами, воспринимался он иначе и не пугал своим присутствием.
Салина, бросившийся по мелководью навстречу шлюпке, не боялся. Олаф видел, как он забирается на борт, как смотрит, запрокинув голову, на пришедшего забрать его мертвеца, гладит его по лицу и неловко обнимает. Мёртвый адмирал Альмейда крепко обнял Салину в ответ.
Дальше Олаф не смотрел.
Поворачиваться спиной было страшно, рубашка промокла от холодного пота, перед глазами плыли тёмные пятна, но с каждым шагом прочь от берега становилось легче. Где-то на грани слышимости — или на границе спутанного сознания — недовольный женский голос шептал о том, что он глупец и что его предупреждали.
***
— Они уже ушли? — спросил Ротгер, едва Олаф шагнул на порог гостиной.
Он кивнул, не уточняя, о ком речь, и устало опустился в оставленное для него кресло. Кто-то — кажется, вице-адмирал Берлинга — тихонько выругался. В гостиной собралось всё высшее командование талигойского флота; в углу притулился молодой капитан Альберто Салина, и глаза у него были красные, словно он долго плакал. Все знали, что Хулио Салина умрёт сегодня, все, кроме Олафа, но он, похоже, оказался единственным, с кем тот попрощался.
На столе стояла огромная чаша, полная голубого пламени. Пляшущие зыбкие огоньки напомнили о призрачном свете, окружавшем линеал с алыми парусами, и Олафу вновь стало тошно. Но кубок ведьмовки из рук Ротгера он, конечно, принял.
— За Хулио Салину и Рамона Альмейду, — провозгласил адмирал Бреве. — И за их любовь!
Странная это была попойка — то ли свадьба, то ли поминки, и горечь мешалась с радостью, но радости было куда больше. Ведьмовка обожгла рот и горло, но согрела и растопила лежащую на душе тяжёлую ледяную глыбу. Даже Альберто Салина развеселился к моменту, когда настал его черёд произносить тост. А после в красках рассказал о том, как дядя Хулио в детстве брал его с собой смотреть на драконоподобных тварей, обитающих в марикьярских скалах. И как однажды им пришлось спасаться от одной такой в море, а потом прятаться в гостях у Альмейд от узнавших об их приключениях родителей Альберто. Твари были ядовитыми.
— Когда я видел их в последний раз, они улыбались, — сказал Олаф, когда пришла его очередь. Язык слегка заплетался в звуках чужой речи. — Они были счастливы в тот миг, так пусть будут счастливы и впредь, где бы ни оказался их корабль.
Ротгер, сидящий на подлокотнике кресла Олафа, крепко сжал его плечо.
Понимание обожгло не хуже ведьмовки: он бы тоже вернулся, будь у него возможность. Если бы Ротгер позвал, он бы не смог не вернуться. Алых парусов ему не полагалось, он ведь не был марикьяре, но Ротгер узнал бы его под любым парусом, Олаф был уверен.
Больше всего на свете он не хотел, чтобы кому-то из них пришлось возвращаться.