Work Text:
Какие же у Наоми красивые глаза.
Сью боится шевельнуться, смотря в них, а Нао лишь озаряется улыбкой, увидев ее. Такой широкий, яркий, искренний.
О Боги, как же они обе скучали.
Тела движутся в переливающемся цвете, воздух пропах потом, чужими духами и палёным спиртным. Влюблённые парочки переплетаются руками и телами, дикими и живыми, молодыми и разгоряченными в своём запретном, грешном экстазе. Сью даже присутствует позади парочки знакомых парней и даже не удивляется - хаха, Бред слишком явно проявлял интерес к бедняжке Майку. Мало кто разглядел это что-то, кроме издевательств первого парня школы на заучке продвинутого класса.
Но она здесь не за этим. Не за признание парой, не притаившихся с хитрыми улыбками, знакомыми за столиком в кафе, не ради сменяющихся пластинок и вездесущего аромата безнаказанной раскованности, что не замолишь в церкви.
О нет. Сью пришла сюда за ней.
Наоми движется плавно, как большая кошка. Грациозная, почти плывущая, с мягкой поступью, словно призрак. А Сью боится. Ну зачем такая богине посмешище вроде нее? Зачем что-то прекрасному ее трогать…
Сью не представляет даже размышления. Рука девушки оказывается у нее на щеке. Мозолистая, грубая от долгого упорного труда. Родная, любимая, самая желанная, Сью от этих касаний хочется завыть и растечься в неге. Она такая теплая…
С губ срывается жалкий глухой всхлип, и девушка бросается прямо в объятия Нао. Слёзы из глаз с влажными дорожками идут щёкам, туш точно размажется, и она станет ещё некрасивее, чем раньше.
Наоми вздыхает и утыкается носом ее в волосы, а в объятиях думает, как вздымается грудь в цветной олимпийке. Интересно, остался ли ещё аромат духов, чует ли его Нао?
«Вот мы и снова встретились, принцесса»
Сью снова всплывает бледными ручками, сжимая ткань ее одежды. Она так тосковала по этому голосу, по этой глупой кличке, которая в устах Наоми звучала так ласково и нежно. Эта разлука казалась вечностью.
«Я скучала», — звучит непривычно собственный голос. Так беспомощно и глупо.
Они тихо открываются под такую музыку. Медленно, смакуя запахи друг друга, тепло желанного тела.
Сью взяла свои губы на свою щечку. Что бы ни говорили эти идиоты в школе, красота их превосходит самые великолепные картины музеев. Пухлые, нежные, с отзвуками запаха клубников, от которого дрожь по телу уже по памяти.
Они обе расплываются в улыбке.
Сью еле обеспечена, чтобы не замурлыкать в своих объявлениях, как котёнок. Словно услышав ее мысль, Наоми гладит ее по волосам, осторожно и мягко, не торопясь с объяснением. Она отзеркаливает жест. Волосы Нао темные, мягкие, бесконечно пушистые. Их оба собирают смешок от синхронности.
Пластинка меняется, уступая чему-то более резкому и бодрому. Девушка оживляется и утягивает ее глубже в толпу, крепко держа за пятье. Живой океан расступается меж ними.
О боги, как же она движется. Сью глаз не оторвать от этих бёдер, что в свете огней сами, как вспышка. Собственные потуги в танце исключительно смешными и глупыми, как давно она не думала. Да, это определенно забавляет Наоми, но «большая кошка» ласково щурится и под воздействием этих движений. Они едины, их ритмы звучат в унисон и сливаются с музыкой, говоря по венам общей незамутнённой кровью.
Маменька бы умерла, если бы увидела, папа бы убил ее саму.
Но плевать. Плевать на них, плевать на мир снаружи, плевать на людей, плевать-плевать. Их нет. Есть только она и Наоми.
Есть ее ладонь, скользящая по телу, пробивая на сладостную дрожь, есть ее лицо, выражающее такую безграничную влюбленность, о какой не пишетт в книгах, есть бесконесчная грация ее сладостных телесных слов, произнесенных томным баюкающим голосом. Как бы громко ни кричала музыка, она его услышала и падёт.
Сью хочет раствориться. Хочет утонуть в этом голосе, погрязнуть в объятиях и слиться воедино, умереть прямо здесь и замереть с ней, не отпрянув никогда.
Не покинув снова.
Они двигаются в танце, умрая и оживая с каждым движением. Нао ласкает ее, проходя пальцами по оголившимся плечам и лицу, а Сью и поддаётся ласке, не контролируя себя. Большая кошка играет с маленькой белой мышкой, отчего та уже видит небеса.
Ну или хотя бы одиного конкретного ангела.
Лицо Наоми проходит хитрой улыбкой, и быстрым движением Сью оказывается захваченной за талию. Негромкий смех срывается с губ, пока Нао лихо кружит ее, словно пушинку. Скользнувшие босоножки требуют опору и кажется, что вот-вот произошла встреча с полом. Ноги лишь отрываются от земли. Сердце делает кульбит, а руки обхватывают тонкую шею спасительницы.
О, как же близко ее лицо, дыхание щекочет, обжигающее и…
Губы Наоми открыли ее самостоятельно. Кульминация, взрыв, пламя души находят революцию. А он всё не кончается.
Они неловко пересекаются зубами, дурашливо кусаются, вдыхая в перерывах, блуждают друг в друге. Может и ошибаюсь, но некому было учить, они всё освоили сами. Вместе.
Едино.
В темных манящих омутах играет что-то, что человечество никогда не придумывает названия. Скорее всего, это что-то ловит отражение и в глазах Сью, разгораясь от единодушия.
Разум туманится, переплетается, всё лишнее стирается, идёт лёгким туманом с болотом родного состояния и растворяется, будто призрачное и ненужное.
Стирается страх, приближаясь по венам дрожью и ступором, калечащим и больным. Стирается боль и небольшие пятна на ногтях, алые пятнышки на светло-тонкой коже. Стирается удушливый запах, заполнивший легкие и сдавивший их хриплым с вдавливающим кашлем. Стирается чернота. Бездонная и блуждающая, вспыхивающая редкими заревами, валящая вперед, беспощадная, вышибающая слезы.
Стирается звон. Пустой, обращающийся в панические крики ужаса и боли стоит, бесконечно громко молящие о помощи под треск балок и вой.
Стирается дверь. Стальная оплённая дверь.
Стирается глупая белая девочка из богатого пригорода, боящаяся церкви, осуждения соседей и тяжелого кулака и злобных глаз давно мёртвого отца
Стирается умная темная девочка, своим трудом пробившая путь, но сломанная чужой ненавистью, чья нить жизни оборвалась давным-давно, в страшном пожаре в подпольном ночном клубе.
Стирается….
***
– Видит Лорд Бог, я сейчас разревусь, – молодой охотник сдергивает с головы кепку и падает на ближайший брошенный ящик, обмахиваясь бейсболкой, как веером.
– На сочувствие каждому покойнику нервов не напасешься, – фыркает его старший товарищ и порывается закурить. Но мимолетный взгляд на стальную дверь, ведущую в подвал, заставляет его убрать пачку обратно в карман джинсовки.
Инструменты хаотично валяются вокруг, дробовик с солью, изрядно побитый жизнь и нежизнь, Лежит рядом, как немое напоминание о тяжёлой ночи.
– Не ври, что не рад за них, грёбанный ж ты циник.
– Рад, рад, только то, что женщина делала это ночью в такой котельной полиции, возможно, придется объяснить нам, – невольно произнёс он, упаковывая свою доброту в сумку.
– Пришла помянуть погибших товарищей и словила аневризм, ничего необычного. Всё равно удалось оставить предсмертную записку.
– По-хорошему мы должны были ее отговорить.
– По-хорошему она всю жизнь мучалась, и это было осознанное решение.
– …к чёрту этические дилеммы.
– К чёрту.