Work Text:
С Игорем всегда было сложно. И легко, конечно, тоже: даже когда они были мелкими, мотались друг к другу между Москвой и Питером, пытались урвать несколько часов между выездами — всегда было легко, когда он был рядом. Не нужно было думать, что сказать, что сделать: всё было естественным, как дыхание. Но эта магия улетучивалась, когда они разъезжались — по домам, по клубам, по континентам. Илья никогда не был дураком, к тому же он был вратарём — и он всё прекрасно видел. В Игоре всегда было слишком много жизни, слишком много жажды, чтобы он мог принадлежать кому-то одному.
Единственный раз Илья дал слабину — это был январь двадцатого года. Игорь уже уехал в Рейнджерс, сам он доигрывал свой контракт с ЦСКА, и они созванивались постоянно, конечно, но Илья чувствовал, что Игорь утекает, ускользает от него. А у Костина в его Ижстали был перерыв между играми, он прилетел в Москву на пару дней, так что они безобразно напились, и Илья вывалил на Дениса все свои панические страхи. За это было, пожалуй, стыдно, зато то, что сказал тогда Костин, он запомнил навсегда.
— Ты, Илюха, — Денис смотрел своим непроницаемым, всегда насмешливым взглядом на Илью сквозь стакан, — любишь размышлять об уже принятых решениях. Но они приняты, поздняк метаться.
Это значило: ты видел его и ты знал, на что шёл; посчитал риски приемлемыми. Дальше уже нужно работать с последствиями. Как когда видишь, что игрок может отдать на другой угол или бросить сам, и принимаешь решение остаться или, наоборот, переместиться. В любом случае, если шайба уже в сетке, думать, что было бы, если бы ты решил иначе, бессмысленно. Нужно просто разобраться с ошибкой, чтобы в следующий раз прочитать лучше. Словно вторя его мыслям, Дэн добавил:
— Если тогда ты ошибся, нужно это исправить. Ты ошибся?
В тот раз Илья помотал головой — и сейчас ответил бы также. Признать отношения с Игорем ошибкой? Это значило бы признать ошибкой все шутливые перепалки, все бесконечные разговоры, все горячие взгляды тёмных глаз. Отменить всё, сказанное полушёпотом в темноте и в трубку телефона, стереть каждый раз, когда гладкая влажная кожа проскальзывала под ладонями. Он посмотрел на Игоря тогда, в девятнадцать, словно увидел его впервые, и впитал всего целиком — не сомневаясь. Забрал, чтобы сделать своим, хотя знал, с самого начала знал, — Костин не ошибался в этом, — что ни у него, ни у кого-либо другого это не получилось бы. Тогда Илья был мелким, глупо самоуверенным, может, поэтому и вляпался, решил, что сможет сделать всё по-своему. Теперь стал умнее и старше, вот только это ничего не меняло; когда он посмотрел Игорю в глаза, пути назад уже не было — коготок увяз, и вся птичка пропала.
Нет, Шестёра не был блядью — просто в его системе координат не существовало такого понятия, как лебединая верность. Если он этого Илье прямо не проговаривал, то лишь потому, что был уверен, что Илья и так это знает. Говорил ли он об этом жене?
— К тебе это не относится, — сказал Игорь сразу после того, как поделился новостью о помолвке. Это было не «не твоего ума дело, Сорока», конечно же; это было — «это никак не влияет на нас с тобой». И правда, летом они встретились в кэмпе, где между ними всё было как всегда, а потом, уже в Нью-Йорке, пошли ужинать втроём. Лиза знала, конечно. С самого начала знала или сама поняла потом, это было неважно. Илья думал, что она должна злиться, может, даже ненавидеть его, но у неё всё было хорошо. В конце концов, у неё было кольцо на пальце и два темноглазых ребёнка. У него — нечастые вечера, звонки, зарубы в приставку онлайн и их ежегодные две недели в Майами. Не то чтобы этого было достаточно, но он будет довольствоваться тем, что есть.