Work Text:
Идиотский сезон. Андрей ругает себя, хотя хочется — Ларионова, конечно. Нормально всё было в Спартаке, и предложение они ему приличное сделали, но позвонил Игорь Николаевич, и Андрей решил, что это хорошая идея: сменить обстановку, пойти к тренеру, который зовёт под себя, знает, какую роль дать. Будто бы забыл, что такое Профессор — особенно когда он уже не твой агент (четыре ужина в год, раз в месяц в трубке, сейчас, Андрюха, мы с них стрясём отличные условия), а твой тренер — каждый день, каждую игру. Предсезонка кошмарная, он проводит всё свободное от общих занятий время в зале со своим тренером по физподготовке, но всё равно чувствует, что не может набрать форму. И очень скоро Ларионов ставит его в третье звено, в четвёртое, сажает на лавку, как зелёного мальчишку, воспитывает, как Полякова или Короткого. От этого Андрей злится, нервничает, не может сохранять хладнокровие, делает всё больше ошибок, и спираль продолжает круто заворачиваться вниз. А потом звонит агент.
В Сибирь из Питера — почти что ссылка, но Андрею уже так тошно и нет сил, что он рад любым переменам. В Новосибирске вливаться приходится быстро — центров не хватает, травмы; Андрей уже на льду буквально через пару дней после того, как прилетел. Выходит в голубом со снежинкой на груди — и будто легче дышать, будто сибирский морозный воздух очищает голову, сдувает паутину неоправданных ожиданий. Он собой доволен: уверенно забрали игру у Минска; Серёга после игры треплет его по волосам и подмигивает: «Молодчик, Андрюх», Андрей пихает его в плечо вместо ответа и улыбается. Он будто заземляется, успокаивается, внимательнее работает, тренеры им довольны, партнёры вроде тоже, даже ротация не напрягает. И вроде всё потихоньку налаживается, вот только… Максим. Он выбивает из колеи, оставляет в недоумении — он хоть понимает, что делает? Андрей с ним раньше не пересекался, ну, только на послематчевых рукопожатиях, поэтому оказался не готов к такому.
Максим всегда улыбается — так, будто эта улыбка предназначена лично тому, с кем он разговаривает, специально для собеседника придумана. И глаза у него светло-голубые, прозрачные, ясные, в них смех и симпатия; Андрею не хочется отводить взгляд. Максим смеётся, и шутит, и приваливается к чьему-нибудь боку — кажется, пацаны привыкли к этому. Серёга, например, просто треплет его по круто вьющимся кудрям, как какого-нибудь кота, и тот разве что не мурчит. Но когда Максим так же заваливается на него, кладёт руку на плечи (отличная была игра, отдал ему на гол, заработал первое очко в новой команде, и на поле в его объятьях Макс сиял, как солнце), Андрей замораживается, не знает, как реагировать.
Они летят в Омск, в самолёте Максим останавливается в проходе, бросает на него вопросительный взгляд, Андрей кивает, поднимает с соседнего кресла сумку. Максим выглядит очень домашним, в футболке, в очках, — вроде очки не для зрения, хотя кто их знает, стёкла совсем прозрачные, — и он падает рядом, вытягивает длинные ноги. Их колени касаются друг друга, в этом нет ничего такого, но Андрея будто током прошибает. А Максим, кажется, ничего не замечает: улыбается, убирает наушники в кейс, спрашивает, как ему в команде, всё-таки уже три недели прошло. Андрей что-то бормочет, что да, всё здорово, хорошая организация, болельщики классные, ребята супер — вот этот весь буллшит, который положено отвечать на такие вопросы, а Максим улыбается ярче, говорит доверительно:
— Я когда вернулся, просто как дома себя почувствовал, как будто бы я здесь и должен был всегда быть.
Это правда, он здесь как дома — расслабленный, спокойный, ну совершенно как кот, который чувствует себя хозяином. Они болтают ещё о чём-то незначительном, Андрей отвечает почти автоматически, потому что всё, о чём он может думать — тёплая рука Максима на подлокотнике рядом с его рукой, колено, упирающееся в его. Лететь всего час, так что смысла пытаться вздремнуть нет никакого, но разговор исчерпал себя, и Максим снова щёлкает кейсом, укладывает голову к Андрею на плечо и включает музыку. Андрей сидит, не в силах пошевелиться; от его волос пахнет сладковато-терпким, не этим обычным ядрено-ментоловым шампунем семь в одном. Это так тупо, почему он чувствует себя так — почему не может реагировать на Максима так же, как остальные? Об этом думать опасно, потому что в голову тут же приходит следующий вопрос: почему он, взрослый, блядь, мужик, ведёт себя как влюблённый подросток?..
Ну тут он, конечно, нет, просто — нет. Ни в коем случае. Никаких влюблённостей, как минимум, это просто глупо: он не может влюбиться в Максима Сушко, который на восемь лет его младше и просто… просто ведёт себя так со всеми, не то чтобы он какие-то особенные авансы лично Андрею раздавал. Да ведь?
Омск, Нижнекамск, Уфа — Макс продолжает садиться в автобусах и самолётах рядом, втягивает его в обсуждение «Очень странных дел», хотя Андрею пока комфортнее наблюдать за командой со стороны; постоянно тормошит, трогает, обнимает сзади за плечи, смеётся, «да ну что ты, Андрюх, такой загруженный». В Уфе Макс заваливается в их с Серёгой номер, свежий, как будто не пахал только что почти без смен в меньшинстве концовке матча, падает к Андрею на кровать, кладёт голову на колени. Андрей снова замирает, как каждый раз; хочется запустить пальцы в его волосы, растрепать кудри, Серёга так делает, что такого, если он тоже? Но он не может, рука примерзает к кровати, он ловит смеющийся и одновременно до странного понимающий взгляд Широкова, и внезапно становится тошно.
— Что, зацепил тебя Максимка? — спрашивает Широков, когда Макс уходит от них к себе. Хочется возмутиться, но сил на это нет, так что Андрей просто кивает.
— Это пиздец какой-то, Серёг. Он сам хоть понимает, что делает?
Это, наверное, главный вопрос. Потому что если нет — то и лезть нечего, просто перетерпеть, оно и кончится. А вот если да…
Вместо ответа Серёга спрашивает:
— Знаешь, почему он в Нефтехимике не прижился?
Андрей недоумённо моргает.
— Что?
— Потому что у них форма недостаточно голубая! — Широков хохочет и откидывается на подушку. — Ну ты не подумай, я вообще никого не осуждаю, ну вот такие предпочтения у человека, что теперь?
Ещё бы ты осуждал, мрачно думает Андрей, про тебя с Денисом мало не вся лига в курсе была. Но если Максим… Может быть, что он?..
— Подкати к нему, хоть узнаешь, — советует Серёга. — В морду точно не получишь.
Андрей в ответ просто кидает в него полотенцем.
У них перерыв на матч звёзд, несколько выходных, идеальное время — сейчас или никогда. Андрей припоминает, что Макс ему как-то обещал показать лучшие места в городе, и зовёт где-нибудь поесть. Подкати к нему — легко сказать, а сделать это как? Они едят пельмени, стена из матрёшек таращится на Андрея так пристально, что ему хочется передёрнуться. Болтают они совершенно как обычно, в этот раз в основном про Америку, крыс на улицах; Макс рассказывает, как мотался из Аллентауна в Филадельфию за творогом из белорусского магазина, потому что без творога на завтрак он себе утро не представляет. Если бы не это идиотское чувство, что в глазах Макса можно потеряться, Андрей бы с ним дружил, с ним очень легко, но нельзя дружить с человеком, который тебе ночью снится во всяких таких сюжетах, о которых в приличном обществе не расскажешь. Особенно когда это товарищ по команде. Когда они просят счёт, Андрей наконец решается.
— Не хочешь ко мне поехать? Кино там посмотреть?..
Он смотрит прямо на Макса; он никогда не считал себя трусом, и сейчас не отводит взгляд, хотя очень хочется. Глаза Максима такие ясно-голубые, нежные, как всегда, и в них — искреннее сожаление, когда он осторожно касается руки Андрея подушечками пальцев. Надо же, сама в кулак сжалась, он и не заметил.
— Андрюх, я… Ты классный, правда, с тобой прикольно очень, но я ничего такого не имел в виду. У меня… — он делает вздох, как будто собирается с силами, продолжает: — У меня парень есть, уже второй год, так что… Ты прости, если что.
Андрей просто кивает, напряжение внутри такое, что он не уверен, что получится что-то сказать. Но всё-таки говорит:
— Да ладно, бывает. Ты тоже прости, если что.
Максим улыбается, всё так же, будто эта улыбка придумана специально для Андрея, только это ничего не должно было значить.