Work Text:
Саше идёт зелёный. Макс замечает это внезапно — через пару дней после Сашкиного переезда. Они собираются погулять с Кореневым, Саша выходит из душа, волосы, потемневшие от влаги, зачёсаны назад; надевает салаватовскую зелёную футболку, поднимает голову и взглядывает на Макса — и тот внезапно слова сказать не может, ошарашенный отблеском зелёного в его глазах. Это проходит, конечно; потом они втроём с Димкой гуляют по вечерней Уфе, хохочут и слушают с телефона музыку, и всё как обычно, как было когда-то в Москве, но зелень продолжает высверкивать, когда закатное солнце падает на Сашино лицо.
Они познакомились восемь лет назад: Саше было десять, Максу — двенадцать. Он чувствовал себя ужасно взрослым, и, когда к ним подняли мелкого, ужасного тощего пацана из Клина, взял над ним шефство: водил гулять, звал на бабушкины пироги с мясом, на поле втыкался в тех, кто пытался его хитовать — впрочем, это все делали. Сашка всегда был очень быстрым, летал по полянке так, словно его лезвия вовсе не касались льда, он будто всегда знал, куда отправить шайбу — и никогда не жадничал на передачи. Восхищаться его игрой было чем-то само собой разумеющимся — а им самим? Это совсем уже никуда — теперь, когда Саша живёт у него, и ходит по квартире в одних трусах, приваливается к Максу спиной, когда играют в приставку, улыбается своей сдержанной улыбкой, благодаря за приготовленный ужин. Максиму стыдно, но он не может перестать: разглядывает украдкой тонкие кисти, и узкую талию, и широкие плечи, и липнущие к шее светлые волосы, и глаза — зелёные искры в спокойной серой глубине.
Хуже всего, что совершенно непонятно, что делать. Нет, он, конечно, всякое слышал — ну а кто не слышал, везде бывает, и у них в ЦСКА тоже, но об этом не говорят вслух, все эти вещи остаются в кажущемся уединении общих душевых, в тесноте укромных закутков арен, в темноте под одеялом в гостиницах. Но что бы там ни происходило между пацанами в академии или в Красной Армии, это всегда было — не про Максима, не его дело, не его тема. Ну и вот. И сказать невозможно: кажется, что Сашку вообще не интересует не то что секс, а вообще любая романтика, и он говорит о хоккее, думает о хоккее, в свободное от хоккея время играет в хоккей; усмехаясь, отмахивается от девчонок, которые пытаются с ним познакомиться. Максу не хочется потерять его дружбу, да и как о таком скажешь? «Бля, Сань, ситуация — у меня на тебя так стоит, что аж по лбу стучит, подсоби, протяни товарищу руку помощи», так, что ли?
А вечером Саша опять заваливается на него, кладёт голову на бедро, залипает в телефон — Макс делает вид, что тоже смотрит рилсы, но на самом деле бездумно их листает, глядя мимо экрана на его лицо. Они идут пройтись после утренней тренировки, — оба тренируются с основой, Макс бы сказал, что нагрузки конские, только в родной конюшне такого не было. Озеро уже слегка цветёт, на поверхности отражаются склонившиеся к воде ивы, Саша садится прямо на траву, вытягивает длинные ноги, оборачивается на Макса, — снова эта зелень в глазах, трава, ивы, ряска, — Макс не может сдвинуться с места, как загипнотизированный. Потом снова берёт себя в руки, конечно; они немного бегают вдоль воды наперегонки, едят вафли и пьют чай, пока не становится пора возвращаться на арену.
Вечером Саша режет овощи в салат, Макс заворачивает мясо в фольгу, засовывает в духовку, потом оборачивается и смотрит, как быстро и осторожно движутся его руки — снова не может отвести глаз. И Саша вдруг смотрит в ответ прямо на него, и Макс чувствует себя так, словно его поймали, застали прямо на месте преступления, и хочется как-то оправдаться, что-то объяснить, но язык прилипает к нёбу; он вообще никогда себя так не чувствовал, даже в четырнадцать, когда впервые шёл гулять с симпатичной одноклассницей. А Саша смотрит на него, прямо в глаза, и Макс вдруг понимает, что он всё понял, — все взгляды, все паузы, когда он молчал и пялился, как дурак, — но прежде, чем он успевает что-то ещё подумать, Саша встаёт из-за стола, подходит и быстро, будто на пробу, касается губами губ.