Work Text:
В одном маленьком итальянском то ли пригороде, оторванном небольшим проливом от самого городка, то ли почти поселке, где белые стены лепящихся к обрывистому побережью домиков соседствовали с давних пор с кусками римских мостовых и недалеко проложенным через еще один, более пологий проливчик, средневековым мостом, отреставрированным местным управлением в не столь давние года, на слывущей среди жителей "главной" площади рядом с полупересохшим от поздневесенней жары фонтаном, на борту которого в сиесту устраиваются спать разморенные солнечным днем откормленные разноцветные голуби, стоит маленькая кофейня. А возле двери ее стоит плотный уже потрепанный годами брезентовый зонт, под которым едва умещается один столик.
Надпись над вратами в кофейный рай, из которого по всей площади обычно расползается одурительно прекрасный запах свежемолотого и свежесваренного кофе, гласит: "Башня Великого Волшебства", — и это вовсе не ложь и не нарциссическая прихоть владельца — седовласого, но молодого мужчины, обычно сидящего за придверным столиком. Кофейня действительно расположена в пристроенной к дому башенке, занимая два из трех ее этажей, а кофе и выпечка "Башни" известна даже за пределами пригорода-поселка своим неподражаемо высоким качеством.
Обычно все так.
Однако в день, когда к двери "Башни" подходит редкая в этих краях туристка — милая черноволосая девушка в строгом белом платье и широкополой ажурной шляпе поверх скромного платка, укрывающего ее красоту от палящего солнца, — все идет немножко не так.
Немножко совсем не так.
Прямо к ногам подобравшей кружево верхней юбки леди на мостовую кладку вылетает из двери худощавый черноволосый юноша, всклокоченный, с тихим "Ай...", распластывающийся по камням, встряхивает головой, а вслед ему летит хрипловатое, прерывающееся характерным кашлем яростное:
— ...выметайся, поганец, и чтобы тебе твои дети такое молоко в старости подали, клянусь Святой Марией, я тебя уволю, если ты еще раз!..
Юноша растерянно поднимает печальный взгляд на дверь, замечает леди, протянувшую сердобольно ему ладонь — и подскакивает с ловкостью кота на ноги.
— О, не стоит, прекрасная синьорина, я в порядке, я в порядке, учитель Ресуджио просто немного не в духе! — он отирает торопливо пыльные сбитые ладони о висящее за поясом его фартука полотенце, оставляя на нем еле заметные мазки крови, подхватывает изящной смугловатой тонкопалой ладонью кисть сердобольной леди и склоняется в полушутовском, но невыразимо учтивом поклоне к ее запястьем, так и не коснувшись белой почти кожи губами. — Надеюсь, вы не испугались? Вы к нам? Я сообщу...
— Я писала господину Ресуджио Маджианто о своем визите, — девушка, впрочем, довольно прохладно реагирует, мягко отбирая свою руку у юноши. Итальянский ее звучит с едва заметным восточно-европейским акцентом, то ли польским, то ли болгарским. — Кристина Таринска, главный критик...
— О, сеньорина Кристина! Как же, конечно, конечно, учитель ждет вас с самого утра! — перебивает ее улыбающийся по-лисьи юноша, протягивая руку в сторону им же (вернее, его худощавой спиной) открытой тяжелой двери. — Прошу, прошу, проходите!..
Он и сам ныряет следом за ней, переворачивая на двери табличку надписью "Закрыто" под солнечные лучи и воровато озираясь. Запирает замок.
В самой "Башне" царит полутьма, тишина и прохлада. Госпожа Кристина передает в руки юноши шляпу, и тот вешает ее на кованый крючок на стене, поправляя шелковые розы у основания тульи, — и сразу же ныряет за стойку, торопливо, но тщательно моет раненые руки, даже не морщась, когда мыло попадает на царапинки на ладонях.
За ближайшим столиком к стойке бариста, недалеко от витрины с выпечкой, и восседает, скептически озирая юную леди, седовласый хозяин кофейни. Седовласый, под самое горло застегнутый в рубашку, чем-то смутно напоминающую сутану, с лицом одновременно болезненно истощенным и презрительным, какое на картинах эпохи Ренессанса бывает лишь у самых отпетых злодеев или святейших мучеников при виде демонов.
При виде девушки в белом он даже не поднимается.
— Дельмар, два кофе по-турецки по четвертому рецепту и одну порцию семифредо с голубикой и карамелью. Налажаешь — уволю! — тем самым хрипловатым голосом, что слышала Кристина с улицы, командует он.
Девушка заметно робеет, но присаживается на... Удивительно незаметно отодвинутый для нее юношей плетеный стул. Кладет на столешницу планшет и конверт с документами.
— Мы с вами договаривались о следующей встрече, когда вы приезжали...
— Я прекрасно помню наш договор, синьорина. Я помню каждое слово, что было вами сказано, и каждое обещание, которое было мной дано. И с завтрашнего дня, синьорина Кристина, я буду рад видеть вас... Дельмар!
Юноша, едва не роняя джезву с песка, торопится выключить механический будильник, трезвонящий на стойке. И... Зажигает стоящую рядом антикварную бронзовую лампу с потрепанным зеленым абажуром.
В этом дополнительном зеленом свете едва тронутая итальянской смуглостью кожа маэстро Маджианто вовсе кажется желтовато-золотистой, болезненной, неживой.
— Вы сегодня вовремя, синьорина. К нужному часу, — роняет он, улыбаясь каким-то своим мыслям. — Что ж, поговорим о деле...
Ловкие смуглые руки ставшего неожиданно сосредоченным и молчаливым юноши расставляют на столе кофейные чашки, черные, как мрак ночи, сливочник, пододвигая его поближе к девушке в белом, блюдечки с крошечными печеньицами, сладкими воздушными сухариками и ореховыми конфетами, какие в традиционных итальянских кофейнях почти никогда не подают. Они же разливают кофе — горячий, пахнущий корицей и мускатом... После этого юноша, которого Ресуджио назвал Дальмаром, будто бы обращается в тень среди зеленоватого света.
Кристина пытается остановить его в тот миг, когда седоволосый отставной шеф-магистр итальянской десертной кулинарии отходит за своей кулинарной книгой, понадобившейся ему для пояснений, и расспросить, чем же обусловлена такая неожиданная перемена, но юноша будто вовсе не замечает ее попытку, ускользая от ладони с той же грациозной неуловимостью, как сами тени в углах кофейни. От второй попытки ее удерживает сперва возвращение маэстро Маджианто, а после этого — разговор, затягивающийся надолго.
Проходит три часа, в течение которых сеньорина Тарински успевает испытать огромный спектр разных эмоций, съесть две порции невероятного семифредо с ягодами, выпить еще три порции кофе по-турецки со сливками... И даже потерять-таки в небольшом зале и за стойкой Дальмара, как ни пыталась хоть иногда встревоженно отслеживать его перемещения.
Но юноша словно бы везде и нигде. Больше, все же — нигде, неожиданно оказываясь рядом только и именно тогда, когда нужно подлить кофе, забрать опустевшие тарелочки, подать учителю бумаги для записей, ручку или ежедневник.
Уже собираясь, Кристина осмеливается все же задать Ресуджио вопрос, который стал нестерпимым в последнюю четверть часа:
— А где ваш ученик? Он... Так внезапно...
Смуглые руки из-за спины поправляют ей шляпу и накидывают на плечи девушки шелковый воздушный палантин, позабытый было на кресле. Вскрикнув от неожиданности, она оборачивается — но там уже словно и не было никого. Дальмар словно растворяется в зеленоватых тенях.
— О. Вы читали рассказ... Как его. Алехандро?.. Александра Грина, вот. "Зеленая лампа".
Кристина смотрит на лампу на стойке и качает головой.
— Это же тот русский писатель, который написал "Алые Паруса", верно? И... "Бегущую по волнам", точно! — вскидывается она. — Как же это связано?
Маджианто хмыкает, поджимая губы, но улыбается — неожиданно мягко, но снисходительно, и яд этого снисхождения отравляет мягкость его едва заметной улыбки.
— Синьорине ваших лет свойственно быть романтичной натурой, ничего не попишешь. Что ж. Прочтите на досуге. Можете зайти хоть прямо сегодня в книжный дом дона Саллиано, он не откажет в том, чтобы дать вам сборник рассказов на пару минут, даже если вы придете к нему под закрытие. Что касается... Дельмара — что ж. С ним случилось приблизительно то же, что с одним из героев этой книги.
Ресуджио морщится — и ровно в этот момент трезвонит за его спиной будильник, выключается лампа — и рядом с ней будто бы материализуется упомянутый молодой человек. Снова улыбчивый, снова ощутимый, присутствующий.
— Синьорина, не слушайте его, я от этой сделки получаю одни плюсы. Учитель снова пытается выставить себя хуже, чем он есть!
— Вот кретин, — раздраженно откликается маэстро, подталкивая к пышущему жаром яркого еще дневного солнца выходу подзамершую растерянную девушку.
Двери "Башни Великого Волшебства" захлопываются за ее спиной, оставляя одну под палящим светом, жгущим чувствительные к нему после ароматной, напоенной силой и тайной полутьмы кофейни глаза. Впрочем, ненадолго — вскоре вновь распахиваются, и на брусчатку площади вываливается, заливисто смеясь, все тот же Дельмар, а вслед ему несется такая отборная ругань, что девушке хочется зажать себе уши.
— И все же... — неуверенно вопрошает она у прикуривающего тонкую сигарету в длинном черном мундштуке молодого брюнета. — Что это за сделка?..
— О, все очень просто, синьорина, — усмехается по-лисьи тот, щуря темные, как маслины, миндалевидные глаза. — Синьор Маджиано считает, что купил меня несколько лет назад так же, как случилось в упомянутой им книге. Мы встретились пару лет назад, когда квартирная хозяйка выгнала меня из дома, и я задремал зимой на этом стуле. И теперь он платит мне почти тридцать евро за день, пока я не нарушаю наш договор.
— Всего тридцать?! — ужасается Кристина, прикинув, сколько это выходит в итоге. Потом встряхивает головой, придержав палантин. — А что же за договор?
— Как Ив в книге, я должен приходить в Башню, включать зеленую лампу ровно в час дня и выключать в четыре. Не говорить, не выходить из главного зала, не привлекать внимания... Просто быть.
— А как же... Разве вы не работаете здесь?
Дельмар смеется и подмигивает ей, выдыхая в сторону клуб дыма.
— О, нет. Маэстро не учит никого и не допускает работать с ним. Говорит, что не собирается платить дармоедам, посланным выведать у него секреты его таланта.
— Но...
— Я помогаю ему с кофейней бесплатно. В конце концов, ведь у меня уже есть заработок, верно? Так я могу смотреть, как и что он делает — и он не может меня прогнать. Ведь его здоровье и характер оставляют желать лучшего.
Кристина замирает — и медленно кивает, улыбаясь.
— И значит, пока вы исполняете договор...
Дельмар кивает в ответ.
— Я могу учиться у него. Разве мог об этом мечтать кто-то вроде меня?.. Бродяжки-сироты без хорошего образования?..
Кристина Тарински смеется тихо.
Мозаика складывается.
Орехово-золотые глаза смотрят на них из-за занавески. Острые, холодные и жестко-равнодушные.