Work Text:
Носок-пятка. Носок-пятка.
Как будто Алексу снова десять, и они с Марком играют в жмурки в коридорах родительского дома в Сервере: у брата чуткий слух, поэтому надо ступать бесшумно — Алекс наизусть знает, какие половицы скрипят, где лежат ковры, о которые можно запнуться, и умеет проскальзывать через узкую прихожую прямо у Марка под носом. Последнее — особый повод для гордости: от выставленных вперёд рук Алекс уходит играючи, одним плавным движением, поэтому жмурки продолжаются часами и не надоедают. У него хорошо получается быть незаметным, и выдаёт его Марку только довольное дыхание на грани смеха, когда Алекс дразнится, пробегая опасно близко к брату.
Носок-пятка. Носок-пятка.
Сейчас — никакого бега, только быстрая тихая ходьба, странное подобие вальсового шага. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. В пустыне Арракиса его бы уже сожрали черви — позавчера Марк уснул на первом часу второй части, а Алексу было жалко его будить, — в пустыне Арракиса надо двигаться аритмично и непредсказуемо, а Алекс, сам того не замечая, всегда в итоге приходит к ритму. Шаг, шаг, шаг — как метроном, как стук сердца, под который он засыпает после кошмаров, прижимаясь к Марку под одеялом.
Носок-пятка. Носок-пятка.
Сейчас сердцебиение кажется самым громким звуком в доме: Алекс может услышать его даже сквозь стены, Алекс может почувствовать его в самих стенах, если дольше положенного задержит ладонь на дверном косяке. Как будто дом, когда Марку больно, становится продолжением его тела, и подскочивший пульс отдаётся в каждый сантиметр пространства. Босые ноги тихонько скользят по полу — Алекс, наверное, окончательно сошёл с ума, но каждый шаг сейчас похож на прикосновение к холодной от пота спине брата. Память подкидывает знакомые ощущения во всех подробностях, и Алекс чувствует, будто пальцы бездумно гладят выпирающие позвонки Марка, хотя руки сейчас заняты стаканом воды и миской голубики, а Марк лежит у себя в комнате. Лежит уже полтора часа — с тех пор, как аура только начала подкрадываться: ещё не вспышками, но искрами на периферии зрения.
Носок-пятка. Носок-пятка.
Сейчас приступы уже не могут застать их врасплох, как раньше. Первую мигрень Марка они помнят больше по рассказам родителей, потому что оба тогда смертельно перепугались: Марк — из-за зрительных галлюцинаций, а Алекс — из-за Марка, «за компанию», как посмеивалась мама. Уже потом это превратилось в рутину, потому что после всех сотрясений мигрени стали случаться чаще — теперь они с Марком точно знают, что надо делать и на что обращать внимание. Первыми всегда замечают неладное собаки — какие-то неуловимые изменения в запахе пота, которое человеческий нос не способен распознать, — и начинают беспокоиться.
Сегодня Стич и Шира принялись скулить ещё в полдень: тихо, настойчиво, не отходя от Марка ни на шаг. Алекс услышал это из соседней комнаты — они с Марком молча обменялись взглядами через всю гостиную, кивнули друг другу и разошлись. У каждого был свой алгоритм. Марка ждали его триптаны, вода и постель, а Алексу нужно было занавесить окна: на время приступа дом, спроектированный так, чтобы всегда быть полным солнца и воздуха, должен был превратиться в тёмную пещеру, потому что даже полоска света из-под двери могла усугубить головную боль Марка.
Как в вампирском склепе, гордо улыбнулся брат, когда Алекс закончил со шторами и наконец пришёл в спальню. Тогда у Марка ещё оставались силы шутить, так что Алекс в тон ему ответил «ложись уже, граф Пидоракула» и прикрыл дверь. Стич и Шира уже были здесь, продолжая беспокойно наматывать круги вокруг ног Марка. Алекс понимал их слишком хорошо — у него самого между рёбрами зрела знакомая тревога: когда дело доходило до здоровья Марка, а в последнее время это случалось чаще, чем хотелось бы, он становился чересчур нервным и недоверчивым. Даже по отношению к брату.
Сегодня у Алекса опять чесались руки забрать триптаны и проследить за всем лично: после ноября, когда Марк несколько дней подряд просыпал заботливо выставленный будильник на таблетки, а потом и вовсе про них забывал, Алекс старался по максимуму контролировать лекарства брата — не из недоверия, а из беспокойства, имеющего под собой вполне конкретные основания. Но триптаны, несмотря на тревогу Алекса, всё ещё не его зона ответственности — здесь нет конкретной временной привязки вроде восьми утра или завтрака, с ними нужно чётко поймать момент, когда аура уже отступила, а боль только начала расползаться. В умении ловить момент Марку равных нет — девять титулов не дадут соврать, а Алекс, при всей своей любви, не может влезть брату в голову и почувствовать что-то за него, так что Марк всегда справляется с приступами сам.
Всегда сам, но никогда — в одиночку. Он ненавидит оставаться один во время мигреней, потому что даже годы спустя они не перестали быть такими же пугающими, как самый первый. Марк рассказал об этом сам, когда после особенно тяжёлого приступа постдром растянулся на сутки, и переволновавшийся Алекс весь день от него не отходил. Рациональная часть Марка отлично знает, что такое аура и что такое мигрень: он сто раз слышал объяснения от неврологов, родителей и Алекса, и сам тоже кое-что читал, чтобы разобраться. Но древний рептильный мозг — «Да, я знаю, что теория триединого мозга устарела, мы вместе слушали тот подкаст, просто помолчи и слушай!» — каждый раз включает сирену: опасность, зрение пропадает, ты слепнешь и умираешь. И тогда Марку кто-то знакомый рядом нужнее, чем воздух: до переезда с ним иногда сидела мама, но теперь это может быть только Алекс, потому что в моменты настолько неприкрытой уязвимости Марк больше никого к себе не подпускает.
Только Алекс. Никто, кроме Алекса.
И Алекс всегда приходит: сидит или лежит рядом и ждёт, пока Марку станет легче. За эти годы он очень хорошо научился ждать и надеяться, но перестал обманывать себя, потому что опыт подсказывает: не каждое ожидание кончается хорошо. Пришло ли это озарение в полусне в одном из одинаковых белых коридоров, сверкнуло ли вспышкой молнии во время грозы, — плечо Марка после свежей травмы особенно остро реагировало на погоду — Алекс не знает. Да и не стремится узнать.
Сегодня ожидание снова не принесло ничего хорошего, и триптаны не подействовали. Алекс прочитал это в позе Марка, которая за час так и не изменилась — всё та же попытка свернуться эмбрионом, сжаться в одну точку и спрятаться с поправкой на неестественно вывернутое правое плечо. Во время приступа Марк не контролирует, как лежит, но поправлять руку сейчас — себе дороже, потому что на каждое движение мозг отзывается новой волной боли.
Поэтому Алекс не трогал Марка вообще, только тихо и незаметно вылез из постели, чтобы спуститься на кухню, где ждал запасной план на случай, если триптаны не сработают. Напроксен, вторая линия обороны — прямо как в каких-нибудь исторических романах со штурмами замков, словно мигрень — не мигрень, а вражеское войско под стенами.
Вторая линия обороны, значительно говорил Марк, когда они обсуждали, что делать, и Алексу как будто снова было семь, и они устраивали военный совет, сидя на ковре в гостиной родительского дома, потому что на неприступную крепость — стол — нападали враги, а они как самые-самые главные генералы должны были руководить обороной. Марк тогда приволок с кухни кастрюлю воды — хорошо, что не горячей — и заявил, что это кипящая смола, которую они будут лить на головы осаждающих, так что к маминому приходу ковёр хлюпал, как болото. Марк всё их детство придумывал самые интересные на свете игры — неоспоримый плюс иметь брата, который старше на три года, — и умел превратить в игру буквально всё, вывернуть наизнанку даже боль и страх, чтобы получились предвкушение и «Так же интереснее!»
В том, что это было — попытка его, Алекса, уберечь или просто способ мышления, Алекс не уверен до сих пор. Иногда он пытается провернуть то, что так легко выходило у Марка в десять, одиннадцать, тринадцать лет, но, кажется, мир с тех пор стал куда страшнее, так что ничего не получается. Или у Алекса просто не такое богатое воображение.
Носок-пятка. Носок-пятка.
Алекс никудышная «слепая курица» в жмурках и ничего не смыслит в обороне замков, но точно знает, что напроксен нельзя принимать на голодный желудок. К счастью, Марка во время приступов не рвёт — Алекс читал, что это распространённый симптом — но даже просто жевать сейчас — подвиг, на который у брата не хватит сил. Поэтому Алекс уже давно придумал компромисс: прохладная, не имеющая резкого вкуса или запаха голубика, которую можно просто раздавить языком и проглотить. В холодильнике всегда стоит контейнер со свежими ягодами, если понадобится — хорошо, если не понадобится — всегда можно украсить кашу утром или придумать что-нибудь ещё.
Алекс отправляет несколько штук в рот, пока идёт до спальни, он всё равно не расчитывает, что Марк сможет съесть целую миску. Кожица лопается на языке с тихим хрустом, холод прокатывается по нёбу, и Алекс перегоняет ягоды от одной щеки к другой, чтобы распробовать. Вкус мягкий и сладковатый: не слишком сладкий, не слишком кислый, такой, каким он был в Сервере, когда они с Марком воровали предназначенную для праздничного торта голубику из холодильника и прятались под столом, чтобы мама не видела, и давились от смеха, и сок тёк по подбородкам.
Ноздри знакомо щекочет — так пахнет холодная вода в вазе, когда в неё ставят свежий букет, и Алекс чувствует, как страх взбегает вверх по позвоночнику своими паучьими лапками, когда запах вдруг кажется ему слишком резким, способным сделать Марку ещё больнее. Он кусает щёку, чтобы отвлечься.
Носок-пятка. Носок-пятка.
Дверь в спальню приоткрыта — чтобы одновременно сохранить иллюзию приватности и иметь возможность услышать голос, если Марк позовёт. Алекс заходит боком, места ему вполне хватает.
В комнате темнее, чем в остальном доме, так что глаза привыкают не сразу. Воздух спёртый, нагретый дыханием, с тем едва уловимым запахом, который появляется, когда человек часами лежит неподвижно, пригвождённый болью к постели — так пахнут мигрени, так пахнут плохие дни, когда у Марка болит плечо, и Алекс знает об этом больше, чем хотелось бы. Шира лежит на полу у кровати — морда на лапах, глаза открыты, — караулит. При виде Алекса она поднимает голову на секунду и снова опускает. Стич пристроился на кровати, прижавшись горячим боком к ногам Марка, и всем своим видом показывает, что не уйдёт ни при каких обстоятельствах.
— Марк, — зовёт Алекс, делая голос достаточно громким, чтобы вырвать разум брата из кокона боли, но недостаточно громким, чтобы навредить.
Сначала Марк не реагирует никак. Но когда Алекс уже собирается позвать погромче, одеяло, которое брат натянул до самых глаз, шевелится. Медленно — Алекс даже успевает дойти до кровати, и присесть на колени совсем рядом — слишком медленно, как будто каждое движение стоит невероятных усилий, Марк стягивает его вниз. Сначала Алекс думает, что он просто покажет лицо, как обычно, но Марк переворачивается на спину. Алекс видит, чего ему это стоит: как напрягается челюсть, как зажмуривается правый глаз, как дыхание сбивается и на секунду замирает вовсе. Правое плечо подворачивается под неудачным углом, и Марк издаёт звук — даже не стон, а короткий выдох сквозь стиснутые зубы, но не останавливается. Ложится на спину, выдыхает длинно, со свистом, и открывает правый глаз, теперь Алекс может увидеть, что левый закрыт ладонью.
Марк смотрит на него одним глазом и во взгляде под пеленой боли и страха мелькает искорка узнавания. Алекс даже не уверен, что полностью осмысленного: так пёс тянется к любимому хозяину, который зачем-то надолго ушёл из дома. Но потом Марк видит в его руках миску голубики, и взгляд будто бы проясняется, он понимает, что будет дальше, — они обговаривали это много раз, когда составляли запасные планы и планы на случай, если запасные планы не сработают — и отвечает даже не кивком, а движением века, призванным его сымитировать.
Алекс ставит миску и стакан на тумбочку, устраивается поудобнее — колени уже начинает ломить от неудобной позы, но это подождёт — и берёт первую ягоду. Крупная, тёмно-синяя, покрытая матовой дымкой конденсата, холодная ровно настолько, чтобы чувствоваться приятной, а не ледяной — он осторожно подносит её к губам брата, и сначала проводит по ним. Так папа будил их обоих тонкими и пахучими яблочными дольками, когда они не хотели с утра просыпаться в школу. Марк чуть приоткрывает рот, и Алекс кладёт ягоду ему на язык — медленно, осторожно. Пальцы задерживаются на мгновение, чувствуя тепло чужих потрескавшихся губ, но только на мгновение, не дольше, и опять ныряют в миску с голубикой.
Марк раздавливает ягоду языком, глотает — Алекс видит, как дёргается кадык — шумно выдыхает и прикрывает правый глаз. Сам Алекс в этот момент украдкой бросает взгляд на живот брата: мышцы не напряглись, рвотного рефлекса нет, значит всё в порядке. Он запускает пальцы в миску за второй ягодой — и позволяет себе на секунду вспомнить, как папа будил их яблочными дольками, а они притворялись спящими, и Марк всегда сдавался первым — открывал рот, как птенец, и папа смеялся, а Алекс терпел до последнего, пока кисло-сладкий сок не начинал щекотать губы. Сейчас вместо яблочных долек — голубика, вместо папы — он сам, а Марк больше не притворяется спящим и действительно не может открыть глаз.
Алекс подносит вторую ягоду ближе к губам брата и снова касается их, потому что Марк, насколько хватает сил, подаётся вперёд — к прохладным пальцам и голубике. Этот жест записан у него где-то на подкорке с тех времён, когда Алекс кормил Марка виноградом, потому что у Марка руки были в песке после пряток с соседскими мальчишками, а Алекс в тот день помогал маме на кухне и старался быть серьёзным, прямо как мама, так что запретил ему трогать мытые ягоды грязными пальцами.
Марк точно так же подался вперёд тогда — с песком под ногтями, с царапиной на локте, счастливый и запыхавшийся, — и Алекс кормил его виноградиной за виноградиной, делая вид, что это большая ответственность, а на самом деле просто потому что ему нравилось, как Марк улыбается, когда ест из его рук. Сейчас Марк не улыбается, потому что слишком больно, но подаётся вперёд точно так же, и Алекс чувствует, как внутри что-то сжимается и отпускает одновременно. Двадцать лет прошло, а этот жест никуда не делся.
Вторая ягода исчезает. Третья. Алекс кормит брата медленно, давая время между ягодами, продолжая иногда поглядывать на его живот — мышцы всё ещё расслаблены, — и считает про себя. Четвёртая. Пятая. Шестая. Седьмая. Восьмая. Девятая. На четырнадцатой ягоде Марк невесомо обхватывает его пальцы губами — это не поцелуй, но самое близкое к нему, что возможно сейчас, когда брату больно двигаться. Губы Марка уже не такие сухие, как были до этого, они смыкаются вокруг кончиков пальцев, которые только что скормили ему ягоду, и задерживаются: на секунду, на две. Алекс забывает дышать. Потом Марк отпускает его пальцы, и Алекс, всё ещё не дыша, достаёт из миски следующую ягоду. Пятнадцатая. Её он снова не отдаёт чуть дольше, чем нужно: сначала касается верхней губы, потом нижней, обводит контур рта медленно, почти ритуально — как когда-то папа обводил яблочной долькой, уговаривая проснуться. Марк приоткрывает губы навстречу, и Алекс отпускает ягоду: кадык дёргается ещё раз, рвотного рефлекса нет, и это можно считать их общей маленькой победой.
Напроксен он протягивает на раскрытой ладони, таблетка лежит в самом центре — маленькая, белая. Марк переводит взгляд с неё на лицо Алекса, потом обратно, и берёт таблетку губами: пальцы сейчас не слушаются, одна рука всё ещё прикрывает левый глаз, — но губы касаются ладони Алекса осознанно, задерживаясь на секунду дольше, чем нужно. Алекс подносит стакан, левой рукой придерживает затылок брата — пальцы погружаются во влажные от пота волосы, массируют кожу легко, почти незаметно. Марк пьёт: вода проливается, капля срывается с подбородка. Алекс стирает её большим пальцем и задерживает руку. Брат выглядит разбитым: не несчастным, но разбитым, и его всё равно хочется пожалеть и поцеловать так сильно, что у Алекса щемит в груди от нежности.
Сейчас сдержаться тяжелее всего, но он убирает руку. Отворачивается, ставит стакан на тумбочку и вдруг замечает влажную ткань, которую подложил Марку под затылок в самом начале приступа — теперь она сбилась, нагрелась от кожи, почти высохла.
Алекс уходит с ней в ближайшую ванную, снова смачивает холодной водой, отжимает почти досуха и складывает. Когда он возвращается, Марк лежит с закрытым правым глазом, но не спит — просто ждёт. Алекс кладёт холодную ткань ему на лоб, туда, где пульсирует боль, и Марк выдыхает — длинно, облегчённо, — и уголок его губ чуть приподнимается в подобии улыбки. Левая рука, прежде закрывавшая глаз, выскальзывает из-под ткани и находит ладонь Алекса: сжимает её слабо, почти невесомо. Алекс ничего не говорит, только сжимает руку брата в ответ и забирается на кровать. Ложится рядом, поверх одеяла, прижимаясь к здоровому левому плечу, и закрывает глаза.
Дом вокруг них затихает, наконец-то замедляет свой ритм, подстраиваясь под дыхание Марка. Тук-тук... тук-тук... тук-тук — теперь ровнее, спокойнее. Алекс чувствует это кожей, спиной сквозь матрас, ладонью, прижатой к груди брата: ритм выравнивается, боль отступает, сердце бьётся — живое, живое, живое. А большего ему сегодня и не нужно.