Work Text:
– ...поедем с тобой в столицу. Правда, на какое-то время мы разделимся, зато потом – целых три года – будем жить в Олларии и даже увидим настоящую зиму, представляешь?
Росинанта с сомнением посмотрела на Рокэ. Он обожал ее глаза – серые, немного печальные и всегда задумчивые. Она была прекрасным собеседником и всегда крайне внимательно слушала его. А еще Алваро терпеть не мог эту лошадь и постоянно настаивал на том, чтобы Рокэ выбрал себе коня.
Одним из аргументов Рокэ было то, что лошадь очень спокойная, – но это было, признаться, скорее недостатком. Росинанта была южанкой и, как все южные лошади, была с характером. Но этот характер был у нее какой-то не такой. Признаться, кобылой она была не очень хорошей, и глаза были едва ли не единственной ее положительной чертой, но даже если бы она была тощей деревенской клячей с торчащими ребрами и худыми трясущимися ногами – Рокэ бы оставил ее себе, лишь бы Алваро так же недовольно поджимал губы при взгляде на них.
– Да, можно было и на севере жить, да? Там бы точно не было всего этого, – он неопределенно махнул рукой и одобрительно кивнул понимающему взгляду. – А что? Я пил бы кислое вино, носил десять слоев одежды и слушал завывающий ветер. Интересно – северяне как-то утепляют лошадей?
Росинанта посмотрела еще более недоверчиво и тряхнула гривой.
– Поехали в город, м? – протянул Рокэ, уже накидывая седло.
В город Алваро обычно ездить не разрешал, но какое, в общем-то, Рокэ дело? Раньше он тайно – а теперь и в открытую – частенько ездил в Алвасете. Потому что, а что Алваро мог сделать?
Запереть? – Рокэ выберется из замка, если захочет, ведь он здесь вырос.
Замучить тренировками? – Алваро обычно не нужен для этого повод.
Прочитать нотацию? – Их Рокэ слышал десятки и уже давно научился пропускать мимо ушей.
Запретить пить вино? – Его Алваро и так не одобрял, но Рокэ слишком хорошо знает домашние погреба.
Лишить наследства? – Рокэ был бы только рад! Может, еще и из дома заодно выгнать.
Поэтому Рокэ, не таясь, проехал мимо ворот и быстро перешел на галоп. Росинанта скакала, немного вихляя, но он даже приотпустил поводья и не сжимал ей бока – закатное Кэналлоа было слишком красиво. Рокэ ехал, предвкушая узкие улочки, какофонию запахов, всплеск сотен голосов, кружащих по городу людей. Вечерний Алвасете был прекрасен и совершенно не похож на немного даже чопорный в присутствии Алваро замок.
Когда им заправляла одна madre, он, конечно, был более свободным, таинственным и близким. Однако последние два года Алваро, по его словам, из-за здоровья все чаще и на более долгий срок приезжал домой. Рокэ подозревал, что дело было еще и в нем самом – слишком уж пристально тот следил за тренировками, слишком тщательно спрашивал про прочитанное, слишком внимательно смотрел на него.
Мысли об Алваро неизбежно портили настроение, и потому Рокэ поспешил отвлечься и сосредоточился на винограднике, мимо которого они ехали. Закатное розоватое солнце блестело на спелых пятнисто-фиолетовых гроздьях, а ветви тянулись к всадику, словно образуя сужающийся зеленеющий коридор. Однако он не пугал, а наоборот, как будто брал в свои объятия, мягко подхватывая и оплетая.
Хотелось коснуться листьев пальцами, ощутить их кожей, притянуть к лицу и прижать к щеке, чтобы почувствовать, как они немного колются. Листья тоже переливались в вечернем сумраке, будто шевелясь и оживая с уходом солнца и появлением прохлады.
Рокэ не удержался и, не замедляя Росинанту, сорвал один. Листок царапнул ладонь, а ветка слегка хлестнула по кисти. Рокэ поднес его к лицу и ощутил знакомую шершавость. Вдохнул терпкий сладковато-кислый запах.
Вдруг непонятная тяжесть сдавила грудь. Рокэ услышал, как сквозь стук копыт бьется его сердце, словно выкручиваясь и стремясь выбраться наружу. Неожиданно Рокэ понял: это тоска сворачивалась в нем тугими кольцами, утягивая в мрачную пучину. Он еще не уехал, но уже знал, что будет скучать по этим листьям, чуть спавшей вечерней жаре, бьющим в нос запахам и окутывающему теплому ветерку.
Наконец на горизонте показались городские ворота. Стражники без вопросов пропустили его, и Алвасете принял его в свои объятия, приветствуя шумом голосов, звуком струнных инструментов, стуком шагов и перезвоном бутылок.
Простолюдины, купцы и мещане выходили на улицу вместе с заходом солнца. Алвасете всегда был полон жизни, но вечером совершенно преображался. Алваро даже отпускал на пару вечеров в неделю слуг. Люди выходили после рабочего дня и пели, танцевали, играли и пили.
Рокэ привычно оставил Росинанту в привратной конюшне: узкие улочки и вечно пребывающий в движении хоровод жителей не оставляли ни шанса на проезд верхом. Мальчишка то ли так обрадовался монетке, то ли увидел драгоценные камни на кольцах, то ли признал сына соберано – но широко заулыбался и пообещал, что дор будет доволен уходом за лошадью.
Рокэ шел, маневрируя среди людей, бочек и вывесок, и выискивая кое-кого. Прима была там же, где часто и бывала по вечерам. Ее имя было, кажется, сокращением от Примаверы, но и она сама, и Рокэ смеялись над этим появившимся дополнительным смыслом.
Сегодня она была одета в темно-бордовую юбку и белую рубашку с вышивкой у воротника, наверняка показавшуюся бы Алваро слишком тонкой. В замке такую бы не позволили носить, но здесь она была такой же, как у всех.
– Росио, – Прима улыбнулась и намотала темный упругий локон на палец. У нее был низкий, с хрипотцой, голос, которому Рокэ, признаться, завидовал.
– Прима, – Рокэ вальяжно облокотился о бочку с яблоками. – Какие планы на вечер?
Прима засмеялась, зазвенела браслетами на руках и приблизилась к нему.
***
Рокэ уходил из комнаты в таверне на рассвете. Солнце только начинало пробиваться сквозь занавеску, и он поспешил оставить поцелуй на темных кудрях и привычную записку на столе.
Росинанта ехала неторопливо, но Рокэ не хотелось ее подгонять: крестьяне еще не вышли на работу, и дорога была тихой, пустой и спокойной. Однако сонное оцепенение сменилось непонятной колющей тревогой, когда на горизонте показались светлые шпили замка.
Они недобро желтели в первых рассветных лучах и словно бы угнетенно покачивались, предупреждая о чем-то. Нега быстро покидала тело, заставляя Рокэ выпрямиться в седле и сжать бока Росинанты. Лошадь недовольно захрапела, но послушно ускорилась. Вдруг Рокэ резко захотелось остановить ее, развернуть и поехать обратно в город, где были люди. Лишь бы вновь не попадать под строгий взгляд Алваро, тревожный покров башен и печальный взгляд madre.
Но Рокэ не развернулся, а послушно, словно приговоренный и смирившийся узник, проехал в ворота и спешился, бросая поводья проснувшемуся конюху.
Терраса встретила Рокэ запахом дыма, мрачно сбившейся в углах предрассветной темнотой и сидящими родителями. Madre не смотрела на него: она глядела в комнату, где горел ее любимый камин, и пила вино. Алваро же, стоило Рокэ войти, вперил в него немигающий взгляд.
Рокэ придумал тысячу вариантов развития событий: от того, чтобы проигнорировать родителей и гордо пройти наверх, до самых невероятных объяснений. Говорить с ними отчаянно не хотелось, и потому он, не останавливаясь у двери, прошел мимо террасы.
– Стой.
Что-то в голосе Алваро было не так. Заинтригованный, Рокэ остановился, но демонстративно не обернулся.
– Кое-что произошло, – продолжил Алваро, словно не замечая его дерзости. – Может, присядешь?
Рокэ прошел на террасу и уселся в кресло, закидывая ноги на стол.
– Рокэ, – опасно прорычал Алваро, но потом сам же себя оборвал. – Леворукий с тобой, – он сделал паузу, глядя Рокэ в глаза и словно пытаясь в них что-то выискать.
– Да, у меня красивые глаза. Прямо как у святой Октавии. Еще что-то?
– Рокэ!.. Я собираюсь сказать кое-что важное, – Алваро было явно тяжело справиться с собой, и на помощь ему неожиданно пришла madre, до этого словно не замечавшая сына.
– Карлос погиб.
Рокэ не мог понять, что именно он чувствует, а потому сохранил прежнее выражение лица. Карлос был старше его на пять лет, и они были близки разве что в раннем детстве, но он всегда был таким свободным и взрослым. Рокэ хотелось быть похожим на него – хоть чуть-чуть стать таким, каким был идеальный старший брат.
– Ты теперь наследник, – бросил Алваро и отвернулся, встав за спинкой кресла madre.
– Как он погиб? – наверняка там была какая-то геройская смерть, по всем рыцарским канонам. Не иначе как защищал прекрасную девицу или...
– Он заслонил собой своего бывшего монсиньора, – в такт мыслям Рокэ сказала madre.
Снова повисла тишина. Рокэ смотрел то на спины родителей, то на огонь за ними.
– И что будет со мной? – лучше бы отец действительно лишил его наследства, а не...
– Ты останешься дома.
Сердце пропустило удар. Вечерняя печаль от скорой разлуки с родными виноградниками и знакомой дорогой показалась злой насмешкой судьбы.
– Что?
– Ты не готов к Лаик. Я бы и вовсе не пустил тебя туда, но как кошкину знать Талига нас знают все. Я скажу, что ты болен, и буду говорить это до тех пор, пока не стану уверен, что ты сможешь постоять за себя.
Рокэ хотелось возразить, что с таким отбитым наставником по фехтованию, каким был этот леворукий, помешанный на ловкости и гибкости, он уже может не то что постоять за себя, а победить как минимум троих на дуэли, – но слова застряли в горле.
– Отец...
– Ты не готов, – Алваро обернулся и лихорадочно начал ходить по комнате. – Ты все еще недостаточно устойчив к ядам, ты слишком доверчив и часто витаешь в облаках. Да убийцам не составит труда прирезать тебя, пока ты крутишь свои блядские кольца!
Алваро остановился, а Рокэ почувствовал, как царапина от виноградной ветки начинает саднить. Под пальцами будто наяву ощущалась шершавость листка, но теперь хотелось смять его, сжать, порвать, расплющить. И швырнуть в лицо Алваро. Как он может?!
– Ты не посмеешь. Мне шестнадцать.
Цветы из сада, на который выходила терраса, вдруг потянулись к нему, изгибаясь и кивая, словно убеждая в чем-то.
– Ты идиот, мальчишка? Я Первый маршал Талига – я могу все!
Рокэ схватил со стола бутылку и представил, как она летит в голову Алваро. Темное стекло врезается в череп, волосы прилипают к нему, и он падает на пол. Интересно, это заставит madre отвлечься от камина?
– Хочешь так же? Хочешь делать что хочешь, Рокэ? – продолжал Алваро, не обращая внимания на побелевшие костяшки сына. – Тогда стань таким, как я. А до тех пор – не смей со мной пререкаться. Иди с глаз моих.
Он отошел с намеченной линии удара, и Рокэ вынужденно опустил бутылку. Потом неторопливо поднялся, кивнул матери и скрылся.
– Однажды ты узнаешь, что я тоже смею все, – прошептал Рокэ, поднимаясь по лестнице и бросая взгляд вниз, на террасу.