Work Text:
Поручик Ржевский по своему обыкновению в это время суток был пьян. Степень опьянения была самая приятная — та, когда реальность окрашивается в радужные тона, а походка обретает милую нетвёрдость. Кутёж удался, и можно было бы ещё провести время за каким-нибудь увлекательным занятием: наблюдать за развесёлыми цыганами, строить глазки дамам не самого благородного происхождения, но самого весёлого нрава или кидать корнишоны в лысину заснувшего фельдфебеля Онешко. Всегда приятно провести время в культурной компании, но в одиночку и подшофе подниматься по лестницам было бы ещё тем испытанием — хорошо, что корнет согласился помочь ему добраться до комнат. Ржевский был готов отбросить все праздничные изыски ради прогулки по ночному городу с дорогим другом.
За весёлым разговором, который поручику казался на редкость искромётным, но о чём именно они говорили, он бы не вспомнил даже через две минуты, они дошли до нужной парадной. Дальше — только пройти мимо тёмного проёма ворот, зайти в дверь и подняться на третий этаж. Поручик сделал попытку стоять самостоятельно и расфокусированным взглядом окинул лицо корнета. Ночь серебрилась в его тёмных кудрях бликами луны и вторила себе темнотой карих, почти чёрных глаз.
Ржевский с удивлением обнаружил три вещи. Первое: корнет сегодня как-то удивительно хорош собой. Второе: в честь этого надо незамедлительно выпить. Третье: подъём на третий этаж невозможен без срочного посещения подворотни для удовлетворения естественных потребностей организма.
— Пардон, друг мой! — Ржевский отвесил поклон и случайно боднул спутника в живот, потеряв равновесие. — Поддержите ещё раз!
Ржевский схватился за плечи ошалевшего Оболенского и боднул его второй раз — уже в плечо.
— Я на минуту, дорогой друг, ждите! — и перед этим, проникновенно посмотрев корнету в глаза и зачем-то потрепав по волосам, неровной походкой удалился в темноту подворотни. — Две минуты — и я обратно! — снова раздалось в ночи, и свет луны померк.
Чертыхаясь, поручик сделал свое дело, затем с удовольствием отхлебнул из фляжки — и только потом понял, что теперь в темноте не знает, куда идти.
Бартош откровенно скучал. На пиру не случилось ничего сколько-нибудь примечательного. Сплетни, склоки, обсуждение планов на завтрашнее выступление… ужасная, ужасная рутина и тоска. И ни одного более-менее симпатичного лица. Точнее, два симпатичных лица там были, и он даже почти уговорил одного из обладателей продолжить близкое общение в банях, но пан Птачек очень недвусмысленно заявил права на ничего не понимающего оруженосца и увёл его в неизвестном направлении. Какой досадный поворот! Бартош покачал головой и налёг на монастырское вино.
Лёгкая дымка опьянения не помогала отвлечься от мыслей об удалившейся парочке, а скорее настраивала на игривый лад. С учтивой улыбкой Бартош раскланивался с почтенным обществом, а в голове лениво прикидывал, кого из тех двоих он с большей охотой предпочёл бы сегодня.
Оруженосец был куда более лёгкой добычей — тем более в его наивных глазах явно вспыхнула искорка интереса, которую можно было бы раздуть в нечто большее на эту ночь. Но когда пан Птачек подошёл к ним и встал между ними, Бартош понял: с оруженосцем ему сегодня ничего не светит. Пока Ян осыпал Бартоша ледяными любезностями, намекающими, что с оруженосцем ему не светит не только сегодня, но и никогда, Индро стоял с абсолютно непонимающим, заворожённым лицом влюблённого дурака. В его взгляде на собственного пана мелькнул такой пожар, что Бартош невольно вздохнул. С таким пламенем одной искре не тягаться… Но вот чисто теоретически, если бы предложили выбирать, он бы, наверное, выбрал пана. Ночь сегодня так хороша, что хочется изысканных контрастов. Его чуть смуглые руки на этой бледной коже, тёмные и светлые волосы, касающиеся друг друга при поцелуе…
Внезапная мысль о том, что похожее сейчас происходит где-то в стенах замка, толкнула его поэтическую натуру если не к тоске, то к философским размышлениям.
«Решено: подышать воздухом, потом на кухне захватить ещё моравского и спать», — Бартош наконец решил не зацикливаться на печальном.
Спустившись во внутренний двор, он уже хотел снова предаться сравнительному анализу прелестей удалившейся парочки, как на него из тёмных ворот буквально вывалился запоздалый и, судя по виду, иностранный гость.
— Корнет! — пьяным голосом издал какие-то неразборчивые звуки незнакомец и с искренним удивлением провёл большим пальцем у Бартоша над верхней губой. — Сколько же меня не было, что вы постарели и успели отрастить усы!
Бартош очаровательно улыбнулся, оглядывая внешность повисшего на нём мужчины. Какой-то яркий голубой с золотом мундир, явно неместная одежда, никаких доспехов, красивое тело воина, а главное — светло-русые волосы и голубые глаза. И вдобавок в дымину пьян.
— Ааааа… как же всё в голове плывёт… Нам срочно надо уходить, а то я сейчас усну прямо тут, корнет, немыслимо! Каюсь, я снова пил коньяк! Но мне надо было собраться с мыслями, чтобы справиться с невыносимой теменью в этой подворотне!
«На ловца и зверь бежит», — ухмыльнулся про себя Бартош, аккуратно поддерживая незнакомца за талию. Тот доверительно приобнял его за плечо и потянул куда-то в сторону лестницы, продолжая горячо шептать на ухо что-то на малопонятном языке. Из всей этой тарабарщины удалось вычленить слова «спать», «пил» и «темно», а также то, что он совсем не против, когда его обнимают за талию.
— Где-то была дверь! — Ржевский ошалело повертелся по двору, пытаясь понять, где он находится и почему Оболенский ждёт его во дворе, а не на улице… И что случилось с фонарями? — Завтра перестану пить! — доверительно сообщил он своему спутнику. — Ведите, корнет, сам чёрт привёл меня сюда, поэтому полагаюсь на вас и ваше знание дороги!
Про бросание выпивки, чёткое желание быть ведомым и чертей Бартош разобрал уже яснее. Вся эта ситуация его очень забавляла, и он осторожно повёл нового знакомца в сторону лестницы по пути, который знал: сначала кухня, потом его покои.
— Я разобрал в ваших словах что-то про выпивку и чертей. Не знаю, поймёте ли вы меня, но я предлагаю вина, а потом расскажу вам очаровательную легенду о чертях в Тросках. Вы же любите хорошие истории? — бархатным шёпотом прошелестел Бартош на ухо ничего не понимающему поручику.
— Ась? Добро? Черти? Вы правы, корнет, я допился до чертей, так что не понимаю ни шиша из того, что вы говорите. И самое интересное, — поручик понизил голос ещё больше, — мне начинает казаться, что вы — не корнет. Мне кажется, нам надо срочно добраться до квартиры и выпить, чтобы морок оставил меня. А то черти уже хватают меня за афедрон.
Бартош кивал всем словам собеседника, ни черта не понимая, кроме слова «черти», и совсем уж бесстыдно оглаживал то место, где у его визави ноги теряли своё благородное название.
Прихватив на кухне кувшинчик красного и снова перехватив лопочущего блондина за талию, Бартош довёл гостя до своих покоев. Поручик счастливо ввалился в дверь и растянулся на волчьей шкуре, пока Бартош освобождал руки от кувшина и любовался чудесным видом гусарской задницы. Ржевскому показалось, что он уже начал засыпать и видеть сон, когда осторожный поцелуй в ухо вырвал его из дремоты…
— Корнет… что вы…
Сильная рука перевернула его на спину, и чьи-то губы припали к его губам. Долго, медленно, со вкусом и знанием дела. Но что-то смущало. Точно, усы.
— Вы не корнет! — с удивлением выдохнул поручик и резко протрезвевшим взглядом обвёл комнату и своего визави.
Бартош со взглядом, полным уверенности, чуть облизнул губы и стал расстёгивать пурпурен, улёгшись на пол.
— Впрочем… — неуверенно сказал поручик, — гусары не отступают!
И, пригубив изрядное количество вина прямо из кувшина, сбросил мундир и бросился на поле боя. В жару битвы Бартош подумал, что, когда в начале вечера он фантазировал о контрастах между светлыми и тёмными волосами, он не имел в виду усы. Если бы у него было время отвлечься, он бы даже посмеялся.
— Две минуты — и я вернусь, дорогой иностранный друг, — Ржевский пьяно похлопал разморенного Бартоша по боку. Тот лежал на полу и сыто наблюдал, как гусар, почти выпивший всё вино, одевается, чуть покачиваясь.
— Бренная телесность уводит меня от вашего общества, но ждите! Я в подворотню и обратно! И да! Обязательно заходите к нам в полк, у нас любят общаться… э-э-э… с людьми с фантазией и высокой культурой. Хотя признаюсь, это было весьма неожиданно…
Корнет Оболенский с тревогой наблюдал, как Ржевский удалился в тёмную подворотню и почти тут же вышел оттуда, умудрившись быть ещё более пьяным, чем когда туда зашёл. Корнет хотел выразить ему своё удивление, но не успел, потому что лицо поручика оказалось как-то очень близко к нему, а большой палец нежно пробежал над верхней губой…
— Поручик! Извольте!
— Мои извинения, корнет! Я проверял, не отросли ли у вас усы! А теперь прошу, проводите меня по лестнице, — рука поручика легла Оболенскому на талию. — Со мной в подворотне произошла прелюбопытнейшая история. Мне есть что вам показать.