Work Text:
Ему снится тот чёртов рушащийся мост. Свист пуль и шум лопастей вертолётов; крики союзников и врагов. Саднящая от соприкосновения с асфальтом щека. Плывущий перед глазами мир.
И Прайс — снится тоже. Окровавленный; толкающий к нему пистолет; неподвижный под суетливыми движениями оказывающего ему первую помощь бойца.
Капитан, которого они потеряли.
Капитан, которого Соуп вынужден был заменить.
Их взгляды встречаются: его, расфокусированный, и Прайса, устремлённый в никуда. Соуп тянется к нему, кашляя, захлёбываясь болью и усталостью. Пытается нащупать краешек чужого бронежилета. Пытается сказать: как же так? вы не должны были бросать меня, сэр. вы просто не имели никакого ёбаного пра…
…давится кровью — и просыпается, рывком садясь в постели. Оглядывается: порядок, комната привычно пуста и тиха. Никто не увидит, как он с силой растирает обеими ладонями пылающее небритое лицо. Не услышит, как он бормочет себе под нос ругательства.
Прошло слишком мало времени для того, чтобы эта рана затянулась. И, в отличие от шрама, пересекающего его левый глаз, она не прекращает болеть.
Соуп морщится. Теперь ему не заснуть — сны такого рода оставляют по себе гадкий металлический привкус во рту, от него не избавиться, сколько ни пытайся. Быть может, ночная прохлада сумеет привести его в чувство.
Однако на крыше, на которую он выбирается в поисках заветного покоя, обнаруживается человек. Одинокая фигура на самом краю. Выходит, его опередили.
Он приближается, и, когда потревоженный звуком его шагов солдат оглядывается, Соуп опознаёт в нём Гоуста.
Занятно. Что это Райли забыл тут в такой час?
А впрочем, толку-то спрашивать — этот молчаливый ушлёпок скорее вырвет себе язык, чем ответит хоть на один прямой вопрос вне миссий.
— Можно присесть? — бормочет Соуп вместо закономерного «Какого хера?», кивая на бетон возле чужого бедра.
Гоуст немного сдвигается, освобождая место. Соуп падает рядом, почти задевая чужое тощее колено своим.
Вечно в этой идиотской маске с рисунком черепушки. В их первую встречу Соуп, не удержавшись, ляпнул: «Тебе что, двенадцать?», за что был немедленно облит концентрированным раздражением. Даже дебильные очки, надетые поверх балаклавы, не спасли. Только глаз разглядеть не дали — и их цвет Соуп узнал много, много позже той небольшой стычки.
Карие. Забавно, он почему-то считал, что должны быть голубые или серые. Но Гоуст оказался темноглазым, хотя ресницы у него светлые.
Нет ничего нормального в том, чтобы пялиться вот так на другого мужика и лениво размышлять о его ресницах. Соуп усмехается себе под нос, отводит взгляд. Смотрит на небо. Здесь, на базе, никогда не видно ни одной блядской звезды, сплошная давящая тьма, готовая вот-вот рухнуть ему на голову.
— Часто здесь бываешь? — зачем-то спрашивает он, устав молчать.
Заслуживает взгляд искоса. Райли всегда смотрит так — будто раздумывает, не следует ли ему пристрелить собеседника. Соуп ни капельки не удивится, если окажется, что этот параноик даже спит с пушкой под подушкой. Про Райли болтают разное, преимущественно диковатое и маловероятное; пора бы усвоить, что он не похож на нормальных людей.
— Случается, — негромко отзывается тот. Сейчас его низкий хриплый голос, который Соуп привык слышать в наушнике, звучит донельзя отчётливо.
Значит, повезло пересечься сегодня.
Соуп думает, что Райли — с его-то историей — наверняка тоже мучается бессонницей и что эта его проблема, должно быть, насчитывает много больше месяцев, чем приобретённое им, капитаном МакТавишем, расстройство.
Капи-сука-тан. Как же.
Это кажется почти посягательством на чужое звание, которое не должно было достаться ему — вот так скоро. Прайс, о котором в ОТГ-141 больше не упоминают, мёртв; хуже того — его заменили раньше, чем бойцы успели бы оплакать его.
Разве Райли это не злит?
Работать со стариком Прайсом наверняка было для него привычнее и приятнее, чем обращаться как к вышестоящему к нему, Соупу.
Может, Прайс сделался кем-то вроде второго отца и для него. Он это умел — заполнять собой пространство чужой пустоты.
Чем занять оставшуюся после утраты чёрную дыру?
Гоуст подтягивает колени к груди. Удивительно, как такой доходяга может быть настолько хорош в бою; одна из сотен загадок, из которых он состоит.
Соуп ловит себя на мысли о том, что это довольно славно — молчать с ним. Молчать вместе. Гоуст не похож на болтливого Роуча, который непременно уже полез бы ему в душу в попытке выяснить, что стряслось; не напоминает он ни смешливого Николая, ни неуклюжего, грубоватого в формулировках Ройса.
Судя по всему, здесь и сейчас тихое безразличие Саймона «Гоуста» Райли — ровно то, в чём Соуп нуждается.
Мир отходит на второй план.
Они сидят вот так, практически соприкасаясь коленями, долгие часы до рассвета, пока на линии горизонта не обозначается розовая полоса. В конце концов Гоуст встаёт на ноги и уходит — первым, не оглядываясь.
Соуп даёт ему фору в десять минут, прежде чем подняться самому.
Через несколько часов они вылетают в Рио-де-Жанейро: по горячим следам Алехандро Рохаса, на которого даёт наводку генерал Шепард. Если удастся перехватить ублюдка, возможно, всплывёт важная информация о Макарове: новой приоритетной цели отряда.
Бразилия встречает жарой и свистом пуль. В перестрелку влипают сразу же: приходится отбиваться от местных ополченцев, оккупировавших фавелы. Роуч получает задание преследовать Рохаса, они с Гоустом ловят на подлёте его помощника — сгодится для допроса.
Гоуст в этом хорош. В том, чтобы выбивать информацию силой. Соуп предоставляет ему полную свободу действий — и, пока незадачливого бразильского кретина корёжит на импровизированном электрическом стуле, наблюдает и подмечает последовательность чужих действий.
Он очень чёток, этот Райли. Чёток — и, пожалуй, безжалостен. Говорят, его не удержала даже могила; не хотел бы Соуп однажды оказаться по другую сторону баррикад, с Гоустом в роли противника.
Их взгляды встречаются поверх макушки пленника. На Гоусте снова эти его ебанистические очки. Не понять, какое выражение должно быть в карих глазах.
Возможно, скука. Или нетерпение. Или — и эта версия кажется Соупу наиболее реалистичной из всех — Абсолютное Нихрена.
Что надо сделать с человеком, чтобы выжечь из него всю, собственно, человечность?
Подельник Рохаса сдаёт им своего дружка с потрохами, Гоуст укладывается в одиннадцать минут. Соуп зачем-то ведёт учёт времени — и, когда вырубленный пленник обмякает на стуле, хрипло замечает:
— А ты быстрый.
Райли пожимает плечами, выпрямляясь. Они одного роста, но Соуп превосходит его шириной плеч и комплекцией; слабое утешение — учитывая то, что он знает, как этот ублюдок хорош в бою.
Быть может, будь Прайс жив, он сделал бы ставку на Райли. Отнюдь не на МакТавиша.
Однако…
— Пора выдвигаться, сэр, — в голосе Гоуста нет ни намёка на эмоцию. Одно сплошное Ничего, ровное, не дающее сбоев. Бывают дни, когда Соуп отчаянно ему завидует; бывают — когда Соуп испытывает к нему нечто сродни состраданию.
Ни для чего из этого сейчас не время и не место.
— Да, — хрипло произносит Соуп вслух, — идём.
Они воссоединяются с Роучем; преследование по крышам продолжается, Рохас — вёрткий сукин сын — мастерски избегает поимки. Он слишком ценен для ранений, и Соуп рявкает в рацию:
— Не стрелять!
— Так точно, — откликаются два голоса.
Рохасу почти удаётся уйти.
Почти — потому что в конечном итоге именно Соуп прижимает ублюдка к земле, атаковав его с крыши. Выбора не остаётся — или рискнуть, или упустить цель.
Приходится пойти ва-банк.
Над головой свистят пули: он прыгнул на голом порыве, и не подумав отстреляться, едва не обзавёлся парой лишних дырок в процессе. Рохас под его весом трепыхается и рычит, силясь скинуть противника с себя, и в какой-то момент Соупу даже кажется, что тому удастся вырваться, но Гоуст с Роучем, снявшие вражеских снайперов, подоспевают вовремя для того, чтобы скрутить ублюдка.
Соуп тяжело поднимается на ноги, припадая на правую; оказывается, умудрился здорово приложиться коленом во время прыжка.
Это не было важно в моменте: когда всем, о чём он мог думать, была поимка помощника человека, опосредованно поспособствовавшего смерти Джона Прайса.
Не должно быть важным и сейчас — но, пока они грузятся в вертолёт, Райли не сводит внимательного взгляда с его грёбаной ноги.
Заметь это Роуч, и от расспросов и предложений обработать рану было бы не отделаться. Гоуст ни о чём не спрашивает и ничего не предлагает. Только пялится — пристально, щуря эти свои тёмные глаза с этими своими светлыми ресницами.
Рохас захвачен. Сведения, которые можно из него выбить, наверняка приведут к Макарову. Это единственное, что должно волновать их — их всех.
Однако Гоуста, судя по всему, волнуют совершенно другие вещи.
Соуп ни капельки не удивляется, обнаружив его под дверью своей комнаты долгие часы дороги спустя. С — какая ирония — аптечкой наперевес.
Он мог бы вытолкать его взашей, отправить к себе, приложив сжатой формулировкой вроде «Нечего тут ошиваться». Мог бы сказать, что уже обработал колено сам (и солгать, но какая к хуям разница?). Мог бы, в конце концов, попросту не открывать дверь.
Но Соуп зачем-то позволяет ему войти — молча, отодвинувшись от проёма.
Позволяет ему усадить себя в кресло. Закатать плотные армейские брюки, уже, ясное дело, заменённые: столкновение с землёй не пошло на пользу предыдущим. И пройтись ваткой по стёсанной коже, стирая засохшую кровь, позволяет — тоже.
Это такая мелочь. Даже не пуля в бочине. По такому незначительному поводу не принято дёргать штабных медиков. На нём и заживает-то как на собаке.
Соуп так и не озвучивает ничего из этого вслух.
Может, ему хочется, чтобы кому-нибудь было не всё равно.
Чтобы хоть кто-то, глядя на него, видел Джона МакТавиша, а не призрак Джона Прайса.
Райли — последний кандидат на эту должность, да? А пришёл же. На кой-то хер.
К капитану, которого не просил и не хотел.
К главному виновнику гибели предыдущего.
Соуп кривит рот в намёке на ухмылку, вместо которой выходит оскал.
— Спасибо, — говорит он, когда Гоуст заканчивает и туго заматывает его ногу бинтом. И усмехается. — Ты не был обязан.
Райли щурится: пушистые ресницы резко контрастируют с радужкой и зрачками.
— Нет, — отвечает он сухо, — не был.
И — после паузы:
— Сделайте одолжение, сэр.
— М-м? — рассеянно мычит Соуп.
И едва не давится воздухом, когда Гоуст выплёвывает:
— Перестаньте подставляться.
Почему-то ему кажется, что речь идёт вовсе не о разбитом колене — пустяковой, в сущности, царапине, не стоящей внимания.
Неужели заметил?..
Соуп приподнимает брови:
— С чего ты взял, что я…
— Я знаю, куда смотреть, — перебивает его Гоуст. И встаёт на ноги. Теперь он серьёзно превосходит Соупа в росте, этот мрачный долговязый говнюк в придурковатой балаклаве. Саймон Отсутствие Эмоций Райли. — Способен отличить необходимый риск от бессмысленного.
Если подумать, Соуп ещё не слышал, чтобы Райли произносил так много слов за раз.
И даже язык не отвалился, надо же.
Не такой уж он и отмороженный.
Соуп медленно кивает. Гоуст кивает тоже. Невнятная борьба их взглядов длится ещё несколько мгновений — прежде чем Райли собирает аптечку и молча покидает комнату капитана.
Оказывается, Соуп всё это время не дышал.
Ночью, проснувшись в поту после очередного пугающе подробного сна с Прайсом в главной роли, он вновь выбирается на крышу — и, без особенного-то, на самом деле, изумления, обнаруживает там Райли.
Худую сгорбленную спину. Упрятанный под чёрную ткань балаклавы затылок. Бледную полоску кожи, обозначившуюся между маской и воротом куртки. С россыпью едва различимых веснушек на загривке.
На этот раз Райли двигается, не дожидаясь вопроса. Не ёжится, не вздрагивает и не морщится, когда Соуп неосторожно задевает его обтянутые плотной перчаткой пальцы своими. Не здоровается, разделяя с ним ночное бдение, и не прощается, первым покидая крышу.
Славно. Им обоим есть о чём и о ком помолчать.
***
Война — штука сложная. Спроси любого бойца, помнит ли он свою первую миссию, первого убитого им противника и первую угодившую в его плоть пулю, и он…
…нихера тебе не расскажет, ясное дело. Но в памяти воскресит.
Соуп вот слишком уж увлёкся мысленным воскрешением своих мертвецов. Капитан Прайс неизменно значится последним — и самым болезненным — в списке.
Когда-нибудь бессонница его доконает.
— Как ты справляешься? — спрашивает он у Гоуста в одно из сделавшихся вдруг традицией ночных бдений. И, когда тот неторопливо поворачивает к нему голову, вопросительно щурясь, неловко жмёт правым плечом. Левое побаливает после тренировки. — С… ну, знаешь. Грузом воспоминаний.
Райли молчит так долго, что Соуп теряет всяческую надежду на ответ.
А потом — неожиданно — роняет тихое:
— Вытаскиваю себя в реальность за шкирку.
Да уж. Звучит вполне в его духе.
— Вам тоже стоило бы, капитан.
А вот это уже инновация. Райли не из тех, кто щедро раздаёт советы и сыплет житейскими премудростями.
Соуп собирается спросить у него что-то важное, что-то, что относится к ним обоим, что-то, что относилось к Прайсу, а вместо этого выдыхает:
— Давно ты начал обращаться ко мне настолько официально?
В мёртвых глазах Саймона «Гоуста» Райли загорается насмешливый огонёк. Он потухает почти сразу же, но зачем-то — будто нельзя было обойтись без этого — вызывает цепную реакцию в самом Соупе: под рёбрами тянет и ноет.
Он и не знал, что бывает вот так: больно и сладко одновременно.
— С тех самых пор, как вы получили повышение, сэр.
Издёвки в его голосе Соуп не обнаруживает. Энтузиазма, впрочем, тоже. В нём нет вообще ни-че-го, Звенящая Пустота, вот какой у Гоуста тон.
Он весь — выжженное пятно, оставшееся от некогда бушевавшего пламени. Грёбаное пепелище.
Соупу чуточку даже жаль, что он не успел встретить Саймона Райли… до.
До плена. До службы. До Гоуста.
Он, должно быть, был совсем другим человеком на гражданке.
— Не нужно, — глухо и неуклюже выговаривает Соуп вслух, смешавшись и рассердившись на себя за эти мысли. Какая ему нахрен разница, как Райли жил и мыслил там, куда ни одному из них нет возврата? — Ты… я бы хотел, чтобы ты видел во мне друга, а не суррогат.
Такая глупость. В команде хватает тех, с кем Соуп на короткой ноге: он здорово ладит с Ройсом, любит переброситься парой шуточек с Уормом.
Зачем ему надо было полезть к этой ледышке?
Неужели дело только в этой ужасающе огромной бездне в его животе — бездне, чующей схожий провал в человеке рядом?
Гоуст вновь затихает. К этому Соуп уже привычен; Райли редко способен расщедриться больше, чем на пару коротких фраз. Свой лимит на грядущие сутки он уже исчерпал. А значит, совсем скоро на этой крыше повиснет болезненно-острая тишина. Отчего-то именно сегодня — после очередного путаного бессвязного кошмара, оборвавшего его надежды на спокойный сон — Соупу особенно сильно хочется, чтобы Райли не…
— Тогда, — чужой шёпот делается настолько тихим, что его способен приглушить и перебить любой порыв ветра, — я могу обращаться к тебе по имени.
Соуп предпочёл бы своё боевое прозвище — оно безличнее, в нём меньше его слабостей и ошибок, меньше его самого, — но, в сущности, «Джон» тоже сгодится. Очень даже ничего.
Называл ли Райли так Прайса?
По имени.
По этому имени.
Надо же было судьбе поделить его между ними, так, чтобы теперь, когда Прайса больше нет, эти четыре буквы сделались извечным мучительным напоминанием о потере.
Проклятием, от которого не существует спасения.
Возможно, тоска, встрявшая в горле Соупа колючим краеугольным комом, отображается на его осунувшемся небритом лице, потому что спустя целую вечность из секунд Райли медленно добавляет:
— Скажем, Джонни.
Джонни. Не Джон.
Да и не МакТавиш.
Это… странно. Непривычно ласково, чуточку насмешливо — он абсолютно уверен в том, что Гоуст не способен ни на первое, ни на второе. Что Гоуст даже близко не…
Соуп пялится на рисунок черепа в районе его рта, на затемнённую углём зону вокруг глаз, на подрагивающие светлые ресницы, так долго, что это делается почти неприличным.
И наконец отвечает:
— Идёт.
А потом торопливо продолжает:
— Но не на поле боя. Это будет…
— Я знаю, — перебивает его Гоуст, и на мгновение — всего на одно — Соупу чудится в его голосе сочувствие. Что-то, чего Саймон Райли лишён по определению. Что-то, что из Саймона Райли выбили, вырвали и выжгли — там, в плену. — Сейчас мы не на задании.
— Верно, — Соупу до глупого сильно хочется, чтобы балаклавы на Гоусте не было, чтобы можно было считать его эмоции по движению губ, линии челюсти, сведённым у переносицы бровям.
Чтобы было видно веснушки и трогательные, не идущие кому-то вроде него кудряшки, в которые превращаются эти светлые волосы, стоит им чуточку отрасти.
Эта диковатая картинка умудряется раздробить Соупу черепушку почище шальной пули.
Небо над ними неумолимо приобретает рыжеватый окрас. Значит, осталась какая-то пара часов до официального подъёма и начала очередного насыщенного дня. В его расписании — тренировки, брифинги, планирование тактики. Возможно, Соуп не увидит Райли до самого вечера: пока капитан занят нескончаемыми переговорами с командованием, его лейтенант муштрует новобранцев. Свежая кровь всегда нужна там, где она проливается регулярно; что ж, по крайней мере, Райли достаточно осторожен на последних миссиях для того, чтобы не нарваться на очередной шрам.
Видит Господь, на его теле осталось маловато места для новых.
…на его загривок ложится холодная ладонь, и Соуп вздрагивает. Он и не заметил, что Райли без перчаток.
Что творится с его теплообменом?
— Клюёшь носом, — безразличный тон не вяжется с осторожностью прикосновения; подушечки у Райли шершавые, загрубевшая кожа напоминает на ощупь наждак. У Соупа точно такие же руки, привычные к труду и возне с оружием; ничего принципиально нового. Почему он ёжится? — Лучше пойти к себе.
«К себе» означает «к тишине», «к теням», «к воспоминаниям».
— Нет, — бормочет Соуп, забывшись, — я не смогу уснуть один.
И — запоздало — прикусывает язык.
Как оно, должно быть, по-детски прозвучало. Это его непрошеное признание, которого Гоуст не добивался и которое не хотел услышать. Капитан отряда не имеет права позволять себе подобные высказывания, подобные осечки. Пусть оно и досталось ему чрезмерно рано, это звание, которым обычно не награждают едва успевших разменять третий десяток бойцов.
Должность, как известно, старит. По меркам Соупа — сводит в могилу.
Грустная шутка, в их-то обстоятельствах.
Райли не смеётся. Не то чтобы Соуп ждал от него чего-то подобного.
Но не рассчитывал и на то, что хватка на его загривке вдруг ужесточится, что Райли потянет его куда-то в сторону и что он сам — высококвалифицированный тренированный боец — замешкается и поддастся этому безапелляционному давлению.
Вероятно, секрет в том, что Райли он доверяет.
Или же он просто чудовищно, до смерти устал.
От бессонницы, от чувства вины, от пустоты. От одиночества, с которым шумный и болтливый Джон МакТавиш никогда не был знаком так близко, как теперь.
Саймон Райли — одиночество как оно есть. Бесстрастные взгляды, ледяное молчание, ощущение близости выстрела: то ли нажмёт на спусковой, то ли приложит тебя прикладом, и для этого ему даже не понадобится пушка.
Если подумать, Соуп и возраста-то его не знает. Ну, сколько ему, Гоусту?
Двадцать пять? Двадцать восемь? Тридцать три?
Он никогда не спрашивал.
Не спросит и теперь.
Ни о чём не спросит — даже налетев щекой на жёсткие, как хренов камень, колени. Тощие и прохладные колени Саймона Райли, которые Соуп как-то не планировал изучать настолько вблизи.
Рука, сместившаяся с его холки, переползает на макушку.
Разве это так уж скверно — поделить утрату пополам, пятьдесят на пятьдесят, и безмолвно перенести её вдвоём?
Нахлебаться чужого размеренного дыхания и ощущения присутствия, способного перекрыть собой зияющий провал на месте утраченной привязанности.
Гоуст ведь был очень близок с Прайсом — тоже.
Каково ему видеть одного Джона на месте другого?
Переживает ли он этот невыносимый спазм в районе солнечного сплетения?
Кусает ли губы там, под уродской тряпкой с черепом, чтобы вернуть себе самообладание?
Тоскует ли?
— Закрой глаза, — приказывает Райли, почуяв его метания. Выходит у него так уверенно и просто, что Соупу даже кажется, будто бы в какой-то другой — параллельной — вселенной они уже менялись ролями и судьбами. Подчинённый и подчиняющий; есть ли существенная разница в том, на какой из позиций находишься?
— Это лишнее, — сипло возражает он назло собственному порыву — тупому, но оглушительному. Обнять Саймона Райли за поясницу и вжаться мордой ему в живот через плотную куртку. — Если опоздаю на созвон со штабом…
— Я разбужу тебя, — перебивает его Гоуст.
Какой же он всё-таки костлявый и угловатый, даже плоские подушки в казарме привлекательнее его ляжек. Однако Соуп внезапно обнаруживает в себе некоторые мазохистские наклонности. Особенно когда ледяные пальцы Райли бегло мажут по его выбритому затылку, а где-то над его головой раздаётся ровное:
— Спи.
Почти распоряжение; практически отпущение грехов.
Башка чугунная, хоть и благословенно пустая. Она слишком тяжела для того, чтобы Соуп сумел оторвать её от этих худых ног.
Отключается он моментально.
Гоуст — Саймон; доверительное обращение требует взаимности — остаётся с ним на крыше до самого подъёма, будит его ровно в шесть, как по часам. Пунктуальный сукин сын, собранный, отдалившийся и обросший новым слоем брони — в преддверии начала работы.
Прощаясь, он произносит:
— Ты будешь в порядке.
Это не звучит как вопрос; на самом деле куда больше напоминает констатацию факта.
Может, даже обещание.
— Буду, — сипло соглашается Соуп. Спросонья его голос всегда делается ниже обычного. — Мы оба.
Саймон Райли усмехается одними глазами, тёмными и влекущими, как пропасть и как ночное небо, прежде чем покинуть крышу.
Нет ничего удивительного в том, что они встречаются на ней снова несколько часов спустя.
Ничего, за что стоило бы себя корить, не так ли?
Ничего, что подлежало бы обсуждению между ними.
Саймон называет его Джонни ещё трижды за последующую неделю. Одиннадцать раз за апрель. Семьдесят два — за полгода.
Соупу требуется время — долгие месяцы, если начистоту, — на то, чтобы понять, какое именно чувство рождают в нём эти крошечные обращения, учёт которых он ведёт с прилежностью, поистине достойной капитана.
И это не одиночество.
Вовсе нет.