Work Text:
Древний замок встретил своего нового хозяина так же, как и его обитатели — с молчаливым неприятием. Было бы смешно, если бы Гвидо не чувствовал это в каждом зале, в каждом коридоре. Обитатели терпели его едва-едва — потому что рядом шла их любимая хозяйка и наследники их мертвого хозяина-предателя. Гвидо знал, что так и будет, но все равно испытывал раздражение. Теперь он хозяин Надора! Он! По праву сильного, по праву Франциска Оллара, которому покорилась Талигойя! Хотелось встать посреди главного зала и громогласно заявить об этом в хмурые северные лица.
Но надо было держаться. Гвидо зашел уже так далеко, что срываться сейчас было бы верхом глупости. Он же, в конце концов, не этот дурак Колиньяр, который сначала орет, а потом уже думает.
Женевьев Ларак — прекрасная, как дева с гальтарской фрески, — опиралась на руку нового мужа, но лицо ее оставалось отстраненным и бледным. С самой казни Алана Окделла он не видел, чтобы эта стойкая женщина плакала, хотя глаза ее были по-прежнему красными. От одного взгляда на Женевьев все внутри Гвидо замирало. Ему всегда нравилось осаждать крепости и влюбляться в сильных женщин, которых нужно завоевывать. Это было давним предметом шуток, поэтому Франциск не особо удивился, что именно на браке с женой Алана Окделла настаивал Гвидо.
Первый ужин в замке прошел в молчании. Надор облачился в траур по убийце, мнимому святому рыцарю сдохшей династии, даже если никто не натянул серые балахоны. Гвидо желал рассмеяться им в лица: ну и кто победитель? Но Женевьев любила этого благородного дурака. Если Гвидо хочет добиться ее расположения, то придется дать поскорбеть месяцок-другой. И не трогать щенков, как бы они ни мозолили глаза: лицами оба пошли в отца. Младший выглядел испуганным и все время оборачивался на мать; старший же смотрел волком на Гвидо. Кто из них Эдвард, кто Ричард? Неважно — потом разберется.
В герцогскую спальню их провожали, как на погребальный костер. Женевьев, оправдывая все ожидания Гвидо, оставалась спокойной, и, глядя на нее, не тряслись и слуги. В спальне — роскошной настолько, что он завидовал сам себе, — все уже было приготовлено к первой брачной ночи. Вся суть Гвидо предвкушающе заныла. Так хотелось как следует обнять эту женщину, поцеловать в вишневые губы и наконец назвать полностью своей! Он покажет ей, что такое настоящая любовь и супружеский долг! Вряд ли Алан Окделл опускался до подобного с высоты своей незыблемости. Он вообще, тупица, не ценил, какое сокровище попало ему в руки по праву рождения. Только те, кто, как Гвидо, борются за каждое благо, по-настоящему ценят отвоеванное.
Служанки помогали им медленно разоблачаться, и отвести взгляд от обнажающейся молочной кожи было невозможно. Гвидо вспоминал о том, что надо двигать руками и ногами, только когда его ненавязчиво понукали. Распущенные темные волосы тяжелыми волнами упали на покатые плечи. Оставшись в одном исподнем, Женевьев взмахом руки отогнала служанок и встретилась мрачным взглядом с Гвидо, бросая откровенный вызов. Она готова была лечь, но не покориться. Ну нет!
Как знал, что меч нужно было принести с собой! С торжеством Гвидо взял его в руки и обнажил так медленно, чтобы все в покоях прочувствовали этот момент. Кто-то из служанок вскрикнул; одна как будто бы бросилась закрывать собой хозяйку. Женевьев осталась стоять прямо. Только в темных глазах зажглось что-то похожее на решимость. Как же серьезно они воспринимали любой его жест! От этого стало еще слаще. Нарочито небрежно отведя взгля, Гвидо широким размахом отбросил с постели вышитое одеяло и положил клинок примерно посередине.
В глазах Женевьев появилась растеряность.
— Что вы делаете? — впервые за много времени заговорила она.
Создатель, ее голос был как музыка! Однажды она непременно с той же нежностью, с которой признавалась Окделлу в любви за мгновения до казни, произнесет и его имя.
— Даю вам обещание, — ответил Гвидо.
Женевьев вновь посмотрела на меч, разделяющий ложе.
— Это неуместно между супругами. Я в вашей власти. Вы вольны делать все, что пожелаете.
— И я желаю, чтобы между нами лежал этот меч. Простите вчерашнему ростовщику его необразованность. Я слышал, что так принято делать, когда чтишь честь женщины.
По прекрасному лицу Женевьев пробежала тень. Она снова перевела взгляд на Гвидо.
— Так делали рыцари старых легенд, — сказала она тихо, — когда хотели показать, что не прикоснутся к даме.
Гвидо с улыбкой развел руками и в качестве примера лег на свою сторону. Одна служанка принесла второе одеяло — для него, другая заметалась с грелкой для ног, пока не получила распоряжение положить ее герцогине Ларак. Свою Гвидо мог и подождать. Устроившись поудобнее на перине, под плотным мягким одеялом, он серьезно посмотрел на все еще стоявшую Женевьев.
— Не будете же вы так стоять всю ночь, герцогиня. Ложитесь.
Наконец она оттаяла. Медленно красавица-жена опустилась сначала на самый край и затем, снова покосившись на меч, осторожно легла. Как же хотелось сдернуть с нее обратно это одеяло и крепко прижать к себе — прямо поверх кошкиного меча! Но какой в этом интерес? Победа опьяняет только тогда, когда добыта усилиями. И ради своей жены Гвидо готов был приложить их столько, сколько не видела вся кампания Франциска. Он подождет своего часа.
Гвидо перевернулся на бок, чтобы смотреть на Женевьев, все еще далекую и печальную, пока слуги не задули свечи. Хотелось бы, чтобы не показался ее темный взгляд, обращенный к нему, перед тем, как все погрузилось во мрак.