Work Text:
— У вас слишком таинственный вид, Валентин, — сказал Алва, бесшумно, по своему обыкновению, возникая рядом. — Для такого прекрасного заката это непростительно. Так же, как любоваться им в одиночестве. Куда вы подевали Арно?
— Арно с графиней Савиньяк, — отозвался Валентин, отворачиваясь от окна.
Небо над крышами Старой Придды сегодня полыхало особенно тревожно, или ему лишь так казалось из-за собственного волнения? Он готовился к этому разговору, как готовился всегда и ко всему, пытаясь предугадать поведение собеседника или противника. Но предсказать Алву было невозможно.
— Стало быть, вы искали моего общества?
Алва любовался закатом жадно, словно заворожённый, и улыбался мечтательно. Смотреть на него такого не стоило — слишком легко было забыться.
— Мы так и не поговорили о… — Валентин запнулся. «Багерлее» обожгло язык горечью. — После всего произошедшего и рассуждений генерала Райнштайнера мне кажется это важным.
Алва положил руку на свинцовый переплёт окна, провёл пальцами по стыку стекла и металла. Валентин не мог оторвать взгляда от его кисти, от длинных гибких пальцев, узора вен под кожей на тыльной стороне, выступающих костяшек, таких гладко-округлых, лишь немного загрубелых. Как будет ощущаться ладонь Алвы, если её потрогать?
— Вы правы, — Алва прижал палец к холодному стеклу, оставив овальный отпечаток. — Вы рассказывали кому-нибудь?
— Нет. Не пришлось к слову.
Да и кому бы Валентин рассказал? Август бы не поверил, Арно был слишком наблюдателен — Валентин доверял ему, но боялся, что выдаст свою тайну неосторожным словом, и дружба не выдержит такого испытания. Иногда ему хотелось рассказать всё — когда он просыпался посреди ночи с бешено колотящимся сердцем, в холодном поту и подолгу лежал в темноте. Ему снились смутные тревожные сны, полные лиловых теней, крови и пожаров. В этих снах запястья Валентина снова были скованы цепями, а накатывающие волны пытались утащить его в солёную влажную бездну. И Алва — Алва тоже был там, раненый, умирающий, мёртвый, отчаянно нуждающийся в его помощи, пока Валентин пытался добраться до него.
Эти сны были просто кошмарами, к утру от них оставались только зыбкие обрывки. В отличие от тех, других, которые Валентин до сих пор помнил так ярко.
Ладонь у Алвы была такая же холодная, как и оконное стекло, когда он дотронулся до щеки Валентина. Валентин наклонил голову, подаваясь навстречу этому прикосновению, борясь с порывом закрыть глаза. Алва смотрел на него потемневшими глазами — и видел насквозь со всеми страхами и непристойными, неуместными желаниями. Тайна беспокойно и болезненно шевельнулась внутри, сердце сжалось, будто попало в тиски. Он дышал часто и неровно.
— Я был уверен, что не выживу, — сказал Алва. — Смерть стояла рядом, и её раскалённое дыхание опаляло мою кожу. А потом этот болван догадался принести солёной воды. Сознание моё уже мутилось, и мне казалось, что я слышу шум прибоя, шёпот глубин.
— Вы меня позвали.
— Я не знал, что зову тебя. Мне чудилась палуба «Каммористы» и бухта Алвасете…
— А я решил, что утрачиваю рассудок. В нашей семье и прежде такое случалось.
Габриэлу настигло безумие, когда она лишилась мужа. Валентин считал, что справился с своими утратами, пока не услышал бессловесный зов. Чья-то нужда тянула его неведомо куда, чьё-то смутно знакомое присутствие постоянно ощущалось рядом. По ночам было хуже всего. Прикосновения чужих невидимых рук были остро осязаемы, ему мерещилось, что твёрдое, горячее тело прижимается к нему словно в поисках спасения. Он был в своей постели и одновременно где-то ещё — и там, в этом другом месте, особая сила текла сквозь Валентина мощным потоком и могла утолить любую жажду. Он мог поделиться, и он делился собой и этой силой, потому что какая-то часть его души считала это необходимым, подобно следованию клятве.
Тогда он не понимал — пока не увидел Алву своими глазами, измождённого заключением, выжившего лишь каким-то чудом. Алва отослал его — и всё прекратилось.
— Я… — тайна билась внутри, рвалась наружу, и Валентин не знал, как её удержать.
Но Алва понял его по-своему.
— За такое не благодарят, потому что любой благодарности недостаточно.
Он провёл большим пальцем по щеке Валентина.
За дверью в приемной что-то стукнуло, рассмеялся Валме, ему что-то неразборчиво ответил Эпинэ, и Валентин торопливо отпрянул в сторону. Щёки его горели. Алва опустил руку и улыбнулся.
— Я поступил бы так снова, — сказал Валентин, поворачиваясь к закату.
Алое зарево теперь едва проглядывало над чёрными силуэтами крыш, небо стремительно густело, наливаясь синевой, и кабинет регента как-то разом стал темнее и теснее.
— Я знаю, — Алва щёлкнул кресалом за спиной Валентина. — Возможно, однажды я попрошу вас о чём-то большем.
В стекле отразился огонёк свечи.
«О чём угодно», — подумал Валентин, но вслух не произнёс.