Work Text:
Долго, долго Чарльз Давенпорт мечтал, что супруга его будет рыжая, как закатное солнце, — и сбылось. Впрочем, с мечтами некоторого рода стоит быть осторожнее, потому как Создатель все видит и слышит, а исполняет по своему разумению, которого смертным ни за что ни объять.
И выходило, что Создатель решил ниспослать Чарльзу графу Давенпорту испытание, которое надлежало прожить достойно. И, судя по всему, до самой смерти.
— Вы невероятно, — он едва не закашлялся, — осчастливите меня, если согласитесь разделить со мной мою судьбу.
В тот миг еще-не-невеста нахмурила тоненькие брови и уперла руки в бока.
— И что, — выпалила она, — можно подумать, я могу вам отказать! Но дедушка лучше знает. Я бы лучше никогда не выходила замуж, но если уж придется, то за того, кого выбрал он. Делайте что хотите!
Она протянула ему пухлую белую руку, и Чарльз вспомнил, что надо надеть на нее помолвочный браслет.
— Благодарю, виконтесса Эммануилсберг, — выдавил Чарльз, изучая половицы. — Я исполнен ликования и жду дня нашей свадьбы.
Иоланта Манрик вздохнула. Сложила руки на груди, с которой едва справлялся корсаж, и покачала головой, неприятно напомнив Чарльзу о матери, которую тот любил. Однако — кошки, он в жизни не озвучит это! — побаивался.
— Сударь, вы никудышный лжец. Если хотите, можете пожать мне руку, как товарищу. Я не хочу этого всего сильнее, чем вы, уж поверьте.
Жать даме руку, даже если это Иоланта Манрик, Чарльз, конечно, не стал. Ошарашенно уставился, поднялся с колена, оступился, чем вызвал у нареченной короткий смешок.
— Я постараюсь, чтобы вам не было совсем плохо, — с неожиданной честностью произнес он.
— Тогда окажите мне любезность, граф Давенпорт, и ступайте прочь.
Стоило Чарльзу затворить за собой дверь, он услышал звук, с которым маленький девичий кулак колотит о деревянные панели на стене.
Хуже Иоланты Манрик был только ее дед. Глава рыжей фамилии встретил Чарльза в кабинете, диктуя секретарю бесконечные ряды бессмысленных цифр. Чарльз мысленно поблагодарил отца и Создателя за военную карьеру. О нем доложили, но добрых пять минут Леопольд Манрик не замечал будущего внучатого зятя. И только когда у секретаря затупилось перо, поднял бесцветные глаза под седеющими бровями, оглядел Чарльза, как породистую овцу, и сказал:
— А, это вы. Я невысокого мнения об офицерах, так и знайте.
Чарльз вспылил. Его отец, генерал Энтони! А старый покойный фок Варзов! А маршал Дьегаррон! А, раздери его закатные твари, Савиньяк?! Но Манрик добавил:
— Однако и с дурной овцы можно что-то состричь. Нет, Рид, этого записывать не надо. Ступайте.
Секретарь Рид ушел, оставив Чарльза наедине с опальным графом. О браке сговаривалась матушка, от Чарльза потребовалось только грохнуться на колено и пробормотать выученные слова. Сейчас, перед лицом врага, угроза стала подлинной.
— Давен процветает, насколько я могу судить, — суховато произнес Манрик.
«Мне-то откуда знать, я не был там три года!» — едва не воскликнул Чарльз, но что-то подсказало ему, что лучше не признавать, что он и не подозревает, какой доход имеет со своих земель. И что это забота матушки и Уильяма. Впрочем, если уговорить Уильяма жениться вместо него…
— Мой отец оставил дела в безупречном порядке, — нашелся Чарльз.
— Однако, — Манрик будто его не услышал, — многое можно сделать лучше. И будет сделано лучше, уж поверьте. Я отдаю вам ключ, но будьте добры убедиться, что вы открываете им сокровищницу, а не амбар.
— Я поклянусь перед лицом Создателя…
— Его не впутывайте, брак — это дело двоих. Она, — тут Манрик глянул прямо на Чарльза, и тот поймал себя на том, что видит несомненное сходство, — вздорная девица. Она будет требовать того, о чем другая и не подумает. Однажды вы вернетесь домой и обнаружите, что решения отныне принимаете не вы. Каждый раз вы будете уверены, что больше ей вас не удивить, но… Впрочем, увидите сами.
Среди всего этого у Чарльза оставался только один вопрос:
— Но отчего я?
Придд, любой Савиньяк, Эпинэ, да даже Валмон! В чем Талиг не испытывал недостатка, так это в женихах, и среди всех них старый Манрик выбрал его?
— О, так вам интересно. От Давена всего-то три дня пути — в том ваше несомненное преимущество. — Он помолчал. — Да и есть в вас что-то… бестолково-северное, граф. Она сможет пить свой шадди спокойно.
Чарльз ушел, озадаченный. Написал матери, чтобы свадьбу готовили к весне, и уехал в Торку делать то, что удавалось ему лучше прочих дел: воевать. Бертольд подшучивал: вот, мол, тебе и рыжая жена. Чарльз не думал о Мэлхен: та стала забытым прекрасным сном, бестелесным и туманным. Но и не думал о невесте. К Весенним Скалам получил полковничью перевязь и испросил отпуска, чтобы «сочетаться браком».
В Давене начинали цвести яблони. Братья, вплоть до самого младшего, подшучивали над ним, говоря, что отныне он не будет хозяином в собственном поместье. Иоланту Манрик привезли ее отец и брат — она была бледная, злая, но засмотрелась на снежные пики, которые грозили обнажиться только к середине лета.
— Дедушке не позволили приехать, — сказала она шепотом, когда Чарльз наклонился за поцелуем, — не подписали бумагу.
Когда их оставили в графской опочивальне, Чарльз осознал, что ни разу не ложился в эту постель: те немногие разы, что он бывал дома после отцовской смерти, он ночевал в своей спальне в новом крыле. Он глядел на резные столбцы и размышлял, стоит ли сказать молодой жене хоть что-нибудь. Или лучше помалкивать.
— Если подумать, это не очень-то честно, — сказала та, сидя на краю постели в белой сорочке и старательно заплетая косу. — Я могу понять, дурно ли фехтует кавалер, хорошо ли стреляет или танцует. Но мне не определить, искусны ли вы в любви, оттого, что мне не с чем сравнить. Вдруг окажется, что вы никуда не годитесь?
Чарльз проглотил ругательства, открыл рот — закрыл его снова. Иоланта уже-не-Манрик равнодушно потрогала свою тяжелую грудь через тонкую ткань. Отбросила в сторону покрывало.
— Я не собирался вас впечатлять! — бросил Чарльз. Весь его прошлый опыт, весьма солидный, разом улетучился.
— Хотите сказать, вам все равно, что я почувствую?
— Нет, но… — Чарльз принялся ходить по спальне, надеясь, что это подскажет ему ответ. — Даме не пристало говорить об этом!
Иоланта спрыгнула с кровати и босая подошла к нему вплотную. Невысокая, крепкая, очень белокожая, сейчас она раскраснелась, и он догадался: разговор волнует ее, сладко тревожит. И понял, что она разом боится и храбрится, не желает показать слабости.
— Кто услышит здесь, кроме вас? А между нами теперь не должно быть секретов. Скажите: вы хороши?
— Вам решать, — буркнул Чарльз.
— Я знаю, что дурно вышиваю, потому что вижу, как это делает Мария Тристрам. Если бы я не видела ее работы, была бы уверена, что у меня выходит отменно. Как я решу, если мне запретно не то что говорить — даже помыслить? Мне велели мечтать о любви и читать романы. Но ни в одном романе не говорилось, что делать, когда затворяется дверь за новобрачными. Исповедник велел мне читать молитву, но для чего? Мне велено молиться, чтобы отогнать дурные мысли, но мне же и велено рожать наследников, иначе я не буду хорошей женой. Меня упрекнут в греховности, если я разрешу себе замечтаться, но меня же и укорят в неполноценности, ежели я не смогу зачать и выносить. Разве это справедливо, сударь? Разве нет в этом противоречия?
Чарльз растерялся. Он мог бы гордиться числом женщин, что позволили ему их любить, однако ни одна не говорила с ним так много. Ни одна не спрашивала, что делать со своим желанием, как приложить его. И ни одна — даже самая первая! — не подвергала сомнению его навык, упрямо глядя снизу вверх и требуя ответов.
— Ваши мысли — ваше дело, — бросил он. — Можете мечтать, о чем угодно, судить не буду. Мне все равно не влезть вам в голову.
Вышло резко, почти обидно — Иоланта закусила нижнюю губу, но взгляда не опустила. Чарльз добавил, стараясь смягчить свою же грубость:
— Если вам захочется сравнить, значит, я свою работу выполнил дурно. Давайте считать, что это договор.
— Ладно, — сказала она. — На это я согласна.
Буднично, без стыда она вывернулась из сорочки и бросила ее к ногам. У нее было мягкое, нежное тело: ни единого острого выступа. Складка белого живота, округлая линия бедер, украшенных светлыми следами на коже. Тяжелая, тянущаяся вниз грудь. Иоланта чуть свела плечи в мимолетном приступе сомнения, но Чарльз осторожно положил ладонь ей на плечо, отбросил косу за спину.
— Учтите, — сказала она звенящим голосом, — если мне не понравится, вы узнаете об этом.
После, однако, она не выказала никакого неудовольства. Она поднялась, обтерлась заготовленной для утреннего умывания тряпицей, с интересом поглядела на порозовевшую воду в тазу.
— Я думала, что стану кем-то другим, — обронила она отстраненно. — Что раз — и не смогу быть собой прежней, что для меня откроется новая дверь. Но… — она рассеянно закусила кончик растрепанной косы. — Только чуть-чуть болит спина. И больше ничего.
Против воли Чарльз улыбнулся.
На третий день брака молодая супруга затеяла переделку: велела расширить библиотеку и приспособить маленькую персиковую гостиную под кабинет. Чарльз сказал управляющему, что слово графини отныне его слово. И оставил ей кольцо с печатью: с собой забрал отцовское, которое теперь стало впору.
Первое письмо от нее он получил в ранние дни лета. Почерк у супруги был смешной и милый: неровные, почти детские строки. О личных делах она черкнула полстраницы. Однако приложила четыре листа детального рассказа о начале работ и о борьбе с паводком, приключившимся после снежной зимы. Даже набросала карту, отметив чернильными полосами места, где основательно заболотилось.
Сообщала, что первый месяц лета проведет в южном поместье, чтобы ознакомиться с положением дел в той части графства.
«…в следующих своих письмах ввести Вас в курс дел, дабы вы уверились, что ситуация соответствует ожиданиям и что жаркое лето, кое обещают нам сьентифики, не поставят Вас в затруднительное положение…»
Чарльз и не подозревал, что обещают жаркое лето. Он купался в северных озерах, ругал «гусей» и пил ведьмовку. Долго сидел над ответом жене, а потом плюнул — и написал как есть. «…вверяю вашим заботам» и «подпишу любое ваше решение, если вашего приказа окажется недостаточно».
— Вот родит она тебе рыжего сына, которого ты наречешь Энтони… — шутил Бертольд. А Чарльз задумался и осознал, что не ждет наследника. Что если Создатель подарит, то так тому и быть. Если же нет — что же, должна быть и другая причина надеть на руку женщины браслет. Прожил же старый Вольфганг столько лет, не родив нового графа фок Варзов.
— У меня и так есть виконт Давен, — заметил он. — Мой покойный отец постарался, чтобы фамилия не пропала.
Но ненадолго замечтался, что, вернувшись в родной замок, обнаружит там нянек и кормилиц. Разом сделалось весело и страшно, и Чарльз спрятал мысль подальше, туда, где она не причиняла тревожного беспокойства.
Торская сочная зелень сперва пожелтела, а когда начала неминуемо облетать, маршал Ариго велел взять ему отпуску и не показываться, пока не потребуют.
— Ты, Чарльз, человек теперь семейный, — говорил маршал, рассеянно глядя в окно. — Не можешь болтаться кошки знает где год напролет. Поезжай. И чтоб ни единой мысли о службе!
Холостой и не обремененный ничем, кроме своего бесконечного языка, Бертольд повздыхал с притворной завистью, к ночи пропал в боделе, а наутро заявил Чарльзу, что к молодой жене необходимо прибыть с подарком.
— Иначе что ты за благоверный, — он похлопал Чарльза по плечу. — Так, обычный солдафон.
Можно было заказать у ювелира колье. Можно было выписать из Олларии отрезы и ленты. Можно было достать линарца, привезти библиотеку, но… Чарльз растоптал свою гордость и отправился в приемную. Велел доложить тому человеку, что он явился. Незнакомый молоденький порученец сорвался с места.
— Ну и что вам нужно, Давенпорт? — устало спросил Лионель Савиньяк, по чистой случайности оказавшийся в эту неделю здесь. — Опять бродили во сне среди развалин? Или у вас новые способы коротать время?
— Мой маршал, — Чарльз проглотил что-то очень похожее на «отправляйтесь к Леворукому!», но все-таки продолжил: — Я хотел бы просить вас об услуге.
Темная бровь Савиньяка вопросительно изогнулась, и Чарльз пустился в объяснения.
Он рассчитывал прибыть в Давен до Излома, но — снега не пустили. Отряд долго выжидал погоды в окрестных трактирах, глядел из маленьких законопаченных окон на метель. «Не успеем, монсеньор, — вздыхал старый Зак, — как есть не успеем». Ворота показались впереди на третий день нового года. Башни трепетали поднятыми в ожидании хозяина флагами.
На короткий миг Чарльзу сделалось стыдно: что за подарок он приготовил своей жене? Что может о нем рассказать она письмом подруге или сестре? Что муж ее скряга, скупердяй, и вместо того, чтобы выбросить сотню таллов… Но тут из замка высыпали слуги, приняли у него лошадь. Вышла матушка, набросив шубу на плечи, позади нее — Уильям, отрастивший преуродливую бородку, и младший Гэвин, вытянувшийся за лето и осень на треть бье.
— Иди в восточную гостиную, — шепнул ему Уильям, обнимая.
И Чарльз, не сменив платья и не ополоснув лица, побежал по замковым переходам, как бегал только отроком. В щель приоткрытой двери он увидел: графиня Давенпорт в простом утреннем платье, с гладко забранными волосами и в материной шали. Напротив нее — Чарльз закусил щеку, чтобы не улыбнуться — старый Манрик. Такой же рыжий, такой же насупленный. Между ними на низком столике для рукоделия стояли две чашки. И лежала кипа разрозненных бумаг.
Леопольд Манрик пил утренний шадди в его гостиной.
— Ну нет, милая, — произнес тот. — Отчего ты решила, что они успеют с лесопилкой к лету? При таких погодах. Сперва снег, после половодье, а уж потом…
Тут она заметила его. Коротко кивнула деду, поднялась из кресла.
— Знаю, что это вы, — произнесла она вместо приветствия. — Кто бы еще это смог.
Иоланта Давенпорт повернула голову и засмотрелась на то, как дед поворачивает чашку на блюдце, чтобы ухватить ее правой рукой. Как тянется к сахарнице, не сводя внимательных глаз с бумаг.
— Извольте переодеться, прежде чем садиться за стол. От вас разит дорогой и лошадью, — сказала она. А потом сцепила перед собой маленькие пухлые ладони, потерла обод браслета и добавила: — Спасибо.
— Иоланта! — донеслось из гостиной. — Нужно еще чернил и бумаги. И, полагаю, ты обсчиталась в третьем листе с пушниной, поправь!..
Чарльз заметил, как она на миг прижала светлый рукав к глазам.