Work Text:
Прости меня.
Я знаю, что не простишь. Не прощается такое. Разве только в рассказах о святых, которые любят весь мир огромной, непостижимой любовью — почти так, как любит своё творение Создатель. О ней говорил отец Оноре. О ней разглагольствовал отец Маттео, прихлёбывая надорский сидр.
Ты не святой.
И всё-таки мне верится, несмотря ни на что хочется верить, что и ты любил меня — хоть немного. Не игрушку в своих руках, не помеху, не сына Эгмонта Окделла, не наследника бедных и неспокойных северных земель. Меня, Ричарда.
Ты ведь был добр ко мне. Может, добрее всех.
Ты говорил жестокие слова — почти всякий раз, когда заговаривал со мной, и мне хотелось провалиться сквозь землю, хотелось выхватить шпагу. И даже ими ты пытался меня уберечь.
Я приходил к тебе, и у меня внутри что-то оттаивало. Ты улыбался — так, словно тебе нравится на меня смотреть. Словно я вновь отогнал твою тоску и теперь весь вечер можно просто сидеть у камина, греться, успокаиваться тишиной.
Я, конечно, обманываю себя. Ничто не даётся просто так, и твоё покровительство не было исключением. Ты ведь даже не пытался растить из меня своего союзника. Я был разменной монетой, мелкой картой в рукаве. Вот ты и сбросил меня.
Интересно, кого бы ты посадил в Надор на моё место. Кому отдал бы Айрис, что стало бы с младшими, с матушкой?
А может, я обманываю себя именно сейчас. Потому что если всё же… если хоть на миг допустить, что не было никакой интриги, что ты просто жалел меня, и берёг, и хотел, чтобы я жил…
Тогда мне лучше прямо сейчас вогнать острие шпаги себе в горло.
Да не всё ли равно, для чего я был тебе нужен? Я должен был остаться с тобой. Драться за тебя. Принимать все удары, целящие в тебя, — пока не свалюсь.
Я должен был бросить эти две крупинки в свой бокал.
Так было бы честно. Так было бы правильно.
Я не мог простить тебе отца, а ведь он сам повёл людей за собой, сам шагнул на линию. И ты стал для меня… не им, нет, но чем-то, что мне так хотелось видеть и чувствовать в нём.
Если бы мне не пришлось выбирать! Если бы ты меня не…
Заставил?
Неужели?
Так жутко, так забавно — я будто слышу твой голос, твою усмешку: нет уж, Дикон, имей мужество не перекладывать ответственность за свои решения на других.
Да, это сделал я.
И если бы мне вернуться на час назад, я бы сделал это снова.
Но мне так хочется, чтобы ты выжил! Я ведь знаю, насколько ты силён, хотя порой твоё тело кажется пугающе хрупким. Что, если случится чудо — и ты переборешь яд?
Если так, я убью тебя столько раз, сколько потребуется.
Потому что иначе умрёт человек, который… которого я люблю больше всего на свете.
Тебе нет до этого дела. Ты не помог бы, знаю, ты посмеялся бы надо мной или скривился бы от отвращения. «Любовь? Ты это называешь любовью, Дикон? Воистину, чтение сентиментальных романов пошло тебе во вред».
Ты сказал бы нечто в этом роде и, вероятно, был бы прав.
Ты видел, что со мной происходит, с самого начала видел и забавлялся. Тебе же нравилось намекать, ранить меня непристойными вымыслами, говорить гадкие вещи о чужой доброте, о смелом, честном сердце. А я — краснел, не знать, куда деть глаза, ведь так? Ты уверял, что по моему лицу можно читать, словно по книге.
Как ты не заметил яда? Одна горечь скрывает другую, и всё же… Мне казалось, ты всё поймёшь, ещё когда я пробормотал какую-то глупость, мол, в горле пересохло, пить очень хочется.
Ты мог попросту не пить со мной.
У меня взмокли пальцы, рубин в кольце не проворачивался, ноготь соскальзывал. Я думал, ты вот-вот обернёшься, но ты не оборачивался, всё говорил, говорил.
Отчего я вышел из твоего кабинета, из дома, никем не остановленный?
Неужели ты меня отпускаешь?
Или ты и впрямь даже не предполагал во мне угрозы? Доверял — или презирал?
Воспитывал из меня убийцу — и не ждал, что я решусь убить тебя?
Так убивают женщины и монахи, а я Окделл. Я, наверное, не смог бы — так, если бы ты помнил, что я Окделл, если бы это имело для тебя хоть малейшее значение. А если не помнишь ты, зачем помнить мне?
Я всё вижу, как приподнимается кадык, как вздрагивает твоё горло, как ты пьёшь — мелкими глотками, не спеша, до дна.
Прости меня.
Так странно, я ведь ни разу не сказал тебе «ты» вслух. Это было немыслимо. Ты всегда был старше, сильнее, мудрее. А сейчас всё это не имеет значения, сейчас только ты и я. Знаю, ты не прощаешь, но дай хотя бы попрощаться…
— Юноша?
А. Ну что же.
— Вы сидите на этой скамье уже третий час, если верить Хуану. А ведь я вам говорил, ночью на улицах опасно. Убийцы, привидения, бродячие собаки и можно простудиться.
— Эр Рокэ, — я поднимаю голову, смотрю в тёмные, блестящие глаза. Тёплые жёсткие пальцы касаются моей щеки, приподнимают подбородок.
Сглатываю. Во рту горько от травяного настоя, которым я давился совсем недавно.
— Эр Рокэ, — говорю я, и хочется обнять его, спрятаться, заплакать. Я сижу спокойно и стараюсь дышать медленно, глубоко, чтобы не было приступа. — Эр Рокэ, — начинаю ещё раз. — Я отравил эра Августа.