Archive of Our Own

Говорят, львица покидает раненого льва и отправляется на поиски нового. Возможно. Львы в Надоре не водятся. Но герцогиня Окделл знает совершенно определенно: волчицы поступают иначе.

Когда в замок явились победители, имевшие подлость привезти побежденным оружие тана Окделла, но не его тело, герцогиня не принимала. Герцогиня больна, сказал русый мальчик в багровом с черным костюме, за спиной которого стояли три девочки и десяток слуг. Герцогиня не желает вас видеть, сказали серые глаза мальчика, когда из рук в руки он принял отцовскую шпагу – слишком массивную для его тонких запястий.

Мальчик не солгал. Герцогиня нынче принимает не посетителей, а свою истинную сущность. Чтобы обернуться, не нужны тайные знания, волшебная кровь предков, магические знаки или божественное проклятие. Достаточно одержимости.

Лапы тихо ступают по траве, по камням, по рыжей дорожной пыли, лапы толкают тело, когда впереди возникает канава или изгородь, когти скрипят по булыжникам мостовой.

Ночь, и день, холодная вода в ручье, ночь, день и опять ночь. Лапы начинают дрожать, нужна пища. Тетерева весной слышат так мало — ничего, кроме собственного токования; один прыжок, зубы впиваются в мягкое, кровь льется в горло. Перья с непривычки иногда колют нёбо.

День, ночь, снова день. Лапы стерты дорогой, лапы проваливаются в толстый мох, и вода остужает ссадины. Камыши и болотные окна, сухие деревья, гадюки на теплых кочках, ночь, день, и снова ночь.

Она идет туда, где чует его кровь. Ее муж сражался человеком, но умер волком – как и должно. Истоптанная трава, запах смерти, пороха и конского навоза. Вывернутая глина, могила – безвестная, братская, под глиной перемешано множество тел, но ее зовет сюда только одно.

Лапы останавливаются, лечь, прижаться брюхом к мокрой глине, вскинуть морду, завыть. Он здесь, и услышать его зов не дано ни волкам, ни людям — только одержимым.

Она воет над могилой в шестнадцатую ночь после его смерти, под волчьей луной, и болото затихает, и лес молчит, и случайные мародеры плюются через плечо, поминая Леворукого.

Она воет, ее век короток и уже подходит к концу. Но запах того, кто убил ее волка, навсегда впечатался в ноздри, она вернется в логово и передаст его щенкам. Хорошо, что их целых четверо. На войне, в таверне, на дуэли, на ложе, из-за угла или прямо в лицо убийце однажды блеснут волчьи клыки.

Что с того, что кровь убийцы ценнее золота и чернее земли, что с того, что Кэртиана держится на его лапе, что с того, что все законы мира запрещают его касаться. Волки не торгуются. Мирабелла воет.

Praemonitus, praemunitus. Предупрежден, следовательно, вооружен. Бесполезная мудрость Поздней Гальтары, где предупреждения прозвучали впустую, и безоружный мир лишь волей случая не достался чудовищам.

Он считает подобный подход неприемлемым и не намерен повторять чужие ошибки. Поменять местами o и u, вот единственное, что требуется: вооружен, следовательно, предупрежден. Сначала позаботиться об обороне и только затем оглядываться в поисках атакующих.

Возразите ему: разве не подбирают оружие в зависимости от того, чем грозит противник? Он кивнет, не отрываясь от дела, он не станет спорить. Последний винт с тихим скрипом встает на место, замочная доска прижимается к деревянному ложу, будто они родились вместе. Курок движется плавно, как вода, но кремень резко щелкает по огниву. Невозможно сделать пистолет совершенно бесшумным оружием; впрочем, его задача в ином. А что касается нападающих... по сути, вы правы.

Просто если принять за аксиому, что врагом может оказаться кто угодно и что угодно, то ответ очевиден: превратить в оружие следует абсолютно все, что вас окружает. Для этого людям и даны механика, магия, слово и мысль. Когда в мире не останется ничего, кроме созданного вами оружия, вы будете в безопасности.

Нет. Вы – не будете. В безопасности будет тот, кто никогда не останавливается, кто быстрее других понял, в чем суть, и лучше других сумел подготовиться ко всем неожиданностям. Тот, чьи руки умелы и гибки, как не снилось иным мастерам.

Он создает оружие. Простое. Сложное. Еще сложнее. Он наполняет оружием Олларию, Васспард, Старую Придду, все места, где задерживается хотя бы ненадолго, ему незачем и не хочется отдыхать. Однажды оружейнику могут понадобиться этот пистолет, та отравленная игла в замке шкатулки, старинный тяжелый гобелен, толстый белый лебедь, рассекающий гладь пруда. Что-то понадобится обязательно.

Хотя с годами он все чаще задумывается о том, что процесс важнее цели. И это естественно: истинное мастерство не знает превосходной степени, только бесконечное движение к совершенству. Созидание затягивает. Его руки творят оружие. Столько оружия, сколько может понадобиться. И столько рук, сколько нужно Валентину для работы.

Скучища, скучища, скучища.

Скучищища.

Папка женился на толстой бабе, гужуется с ней день и ночь, на остальное ему теперь плевать.

Мамка то ли себе ищет нового мужика, то ли Селинке. Дура беспросветная. Обе дуры. Найдут какого-нибудь, а он как даст от них деру, все они одинаковые, подумаешь, секрет.

Выбрала себе короля — удрал. Вот чего? Папка же говорил: «Ты только выбери, королева моя, любой твой будет». Ну и выбрала. Не такого, как эти все надутые дрищи. Смешного. Он когда говорит, усы сами шевелятся, век смотрела бы и смотрела. С ним бы, может, стало повеселей.

Только он удрал...

То ли снова сходить в город, гниль напустить? Подразнить, попугать?

Да только они же скучные и все-все одинаковые. Не такие, как надо.

Тощища.

И тесно так. Внутри себя тесно. Папка только лыбится: «Растешь, дочечка», а куда расти-то? Неживая же, какой померла, такая и будешь. Все время точно такая и будешь, куда деваться?

И распирает, а что — не понять. И идти никуда не хочется, и нет никого.

— Помереть бы, — вздыхает Люцилла, как вздыхают дряхлые старухи, похоронившие всех своих детей.

— Ах, Ли, хитрый ты олень! — Эмиль захохотал, стукнул донышком опустевшего серебряного кубка по столу.

Они были в гостях у Рокэ, пьянствовали и болтали чепуху. Убивали время между прошлой кампанией и следующей. Убивали скуку. Убивали печень, поглощая без меры отличное кэналлийское вино.

Хозяин дома, которого убить алкоголем можно, разве что утопив в бочке с «Кровью», тоже усмехнулся и плеснул Эмилю из кувшина. Роль виночерпия досталась ему поневоле: слуг они давно выгнали отдыхать, а оруженосец Рокэ, сраженный возлияниями, заснул прямо за столом, свесив голову на плечо.

— Они сами на это напросились. Но с тех пор никто больше не пытался мне мешать отправлять мою должность.

— Я имел сомнительное удовольствие видеть этих господ в полку на границе с Каданой прошлой зимой, — добавил эпилог к истории Рокэ. – Оба надутые и с обмороженными носами. Прошениями о возвращении в столичный гарнизон я растопил камин.

— Поделом, — Эмиль снова хихикнул. – Ну, братишка, я одного не понимаю: ты вечно попадаешь в приключения, хотя безвылазно сидишь в столице и при дворе. Скучнейшее место в мире, но не для Лионеля Савиньяка. Так вот: как? Как?

— Это секрет, — ему удалось принять таинственный вид.

Эмиль продолжал приставать с вопросами, оруженосец всхрапнул, Рокэ сжалился над беднягой, растолкал и помог переместиться на диван, где мальчишка, разумеется, тут же снова засопел.

— Не жалуйся. Тебе и так досталось самое лучшее: полевое командование, настоящее дело, настоящие победы, а я всего лишь паркетный генерал.

Тут возразить было нечего. Это Эмилю кардинал Сильвестр прочил карьеру при дворе, но Лионель с Рокэ приложили все усилия, чтобы расклад поменялся – не в пользу старшего из близнецов, как он сам считал.

— Твои войны и победы еще впереди, — утешил его Эмиль, потягиваясь. – Ну что, по домам? Или по дамам?

Разумеется, Рокэ проголосовал за дам, а Лионель – за дом. Распрощавшись с собутыльниками на ближайшем перекрестке, он тронул Грато и глубже вдохнул хороший, прохладный воздух.

Из близнецов Савиньяк люди считали Лионеля странным, отстраненным и задумчивым, а младшего, Эмиля – душой любой компании, щедрым кавалером и лихим воякой. Так оно, конечно, и было. Эмиль получал то, что ему нравилось, Лионель делал то, что должен. Это не могло быть иначе.

Ребенком он не понимал, почему, не понимал, даже когда они отправились в Лаик, и Арлетта на прощание сказала:

— Присмотри за тем, чтобы Эмилю не было скучно.

Он не справился с поручением. Затосковавший среди унылых уроков и холодных коридоров, Эмиль сделался хмурым и раздраженным. Еще пара дней, и он совсем озверел, только что на преподавателей не кидался, и Лионель не нашел ничего лучшего, чем предложить:

— Слушай, сходи в нашу кладовку, проорись там как следует.

Эмиль, на удивление, совету последовал.

Чистое везение. Если бы все пошло иначе, то в опустевшем «жеребячьем загоне» теперь селились бы разве что змеи и мокрицы. Хотя и змеи, пожалуй, нашли бы места поуютней.

Эмиль тогда вернулся повеселевший, потом они сбежали в самоволку в столицу, потом Лионель придумал, как разыграть Арамону, потом добыл вино и колоду карт...

Ни Лионель, ни Эмиль ни словом не обмолвились о том, что поселилось с тех пор в кладовке. И поселилось ли, и была ли это по-прежнему кладовка? Слова просто не могли этого описать.

Только об одном они договорились: никогда не рассказывать малышу Арно, как найти и отпереть дверь, за которой колышется серый едкий туман и бродят тени, а развороченные стены открывают дорогу в мир, не созданный для людей.

Еще один уговор, соблюдаемый не менее свято, соединил чуть позже Лионеля и Рокэ: никогда не дать Эмилю заскучать снова.

Он закрывает книгу, аккуратно помещает между страниц закладку из моржовой кости. Морж состарился и погиб в сильный шторм сорок четыре года назад, а мастер резчик был левша и умница, и его талант понапрасну растратился на закладки, веера и фигурные зубочистки. Книга издана в Эйнрехте, тому уж семнадцать лет (печатный двор сожгли в прошлом году), и с тех пор сопровождает его безотлучно. Теперь пришла пора расставания.

Время ухода он знает безошибочно, это случится за два часа до рассвета. Ни последних писем, ни прощальных напутствий, все, что нужно, давно было сказано и сделано, он, как обычно, заранее превратился в пустую оболочку – никто и не вспомнит, что жил такой человек на свете.

Нет, справедливости ради, Ротгер Вальдес будет помнить, даже будет горевать – все недолгое время, которое осталось ему прожить человеком. А Руппи... Руперт фок Фельсенбург огорчаться не станет. Ему недосуг, он уже идет своей новой дорогой, которая, дайте лишь срок, сделает из него дурного человека, но очень эффективного короля. Грустная история, вот только не новая. Впрочем, какая история может его удивить на пятнадцатом круге?

Он вздыхает и улыбается печально, бездумно расправляя завернувшийся уголок скатерти. Что ж, еще один раз, последний. Нельзя принимать важные решения в спешке, нельзя бросить через плечо:

— Господа, наше предприятие провалилось, — до тех пор, пока не будет пройден последний путь.

Свою пятнадцатую жизнь, более полувека, он прожил честным и прямым человеком и обнаружил, что такие качества в мире не приветствуются. Но и совсем беспросветной эта бусинка не была. Его порадовали всполохи отваги и доброты, искры мастерства, тепло любви, обращенной то к людям, то к месту, то к жизни, там и сям разбросанные по берегам Дриксен и Талига, догорающие, как последние костры в осенней ночи. Однако озарить небеса и прогнать осень им было не дано.

Эта бусинка потускнела. Он помнил ее иной – новой и сияющей, населенной дерзкими людьми и веселыми духами, он надеялся, что она останется прежней или изменится, но не потеряет себя. Он вернулся, чтобы застать ее умирающей. Дерзость превратилась в заносчивость, веселие обернулось насилием. Он ходил по миру достаточно – крестьянин, графиня, фульга, котенок, побирушка, капрал, холтийский кан, гайифская шлюха, лошадь, тварь, священник, гоган, купчиха, ученый, моряк – он читал музыку этого мира с листа. Музыка вырождалась в хаос.

Еще одна попытка, и он должен будет вынести окончательный приговор. Это больно, это каждый раз непоправимо больно – уничтожать то, что некогда создал. Но это лучше, чем отвернуться и предоставить миру корчиться в долгой безнадежной агонии. Есть вещи, которые никто не сделает за тебя, и поэтому ты обязан их делать.

Возможно, чудо. Возможно, последняя попытка обернется надеждой, и со временем бусинка снова засияет с его помощью. Такое бывало прежде. Надежду нельзя оставлять никогда.

Олаф Кальдмеер, Создатель, вернувшийся, чтобы судить мир, кивает этой мысли и умирает, улыбаясь самой теплой из всех своих разных улыбок.