Work Text:
***
Руфус Барма увядал.
Увядал стремительно и неотвратимо, как увядают в саду цветы, чей срок цветения долог, но всё же подходит к концу. Отцветал, как старая узловатая вишня, растущая у окна.
«Damnosa quid non imminuit dies?» — так он всегда говорил. Да и сейчас частенько нет-нет да и сорвётся насмешливо-горькая фраза с плотно сжатых губ. И как, казалось бы, неправильно слышать такое от него, человека, который совсем не постарел, на лице которого не прибавилось морщин, и лишь во взгляде появилась незаметная прежде усталость, да в улыбке боли теперь больше, чем насмешки.
Груз прожитых лет давил ему на плечи, приковывая к постели с отвратительно-белыми простынями, хрустящими и холодными, словно снег, к которому он за все годы, проведённые в этой стране, так и не смог привыкнуть.
***
Рейм вздыхал тихо, украдкой. Чтобы никто, а в первую очередь сам Барма, его не услышал. Носил господину книги, терпкое гранатовое вино и чай с шиповником. Впрочем, сейчас даже он не в силах был его согреть. Рейм читал ему вслух, помогал, игнорируя ворчливые упрёки, работать с самыми тяжёлыми фолиантами и сам забирал наполовину пустые чашки из ослабевших рук.
— Я позову госпожу Шерил…
— Нет, — тихо, но твёрдо. — Ей ни к чему видеть мою смерть.
Он произносил это слово легко, словно оно значило не больше, чем обычные «подай чай» или «принеси другую чернильницу». И Рейм снова лишь тихо вздыхал, заботливо, уже привычным жестом, укрывая пледом хрупкие плечи. Иногда в такие моменты господин Руфус, забывшись, называл его Калумом. Рейм не поправлял его.
Он плохо помнил своего деда — тот умер, когда Рейм был ещё совсем ребёнком, и было странно осознавать, что герцог лишь немного младше Калума Лунетта. За свою жизнь слуга дома Барма видел много смертей, но господин всегда оставался для него незыблемым и, как бы смешно это не звучало, бессмертным.
Порой Рейму казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как он перепуганным мальчишкой впервые ступил на порог этого дома. Такого огромного, страшного и чужого, где мягкие ковры поглощали звук чужих шагов, где не было ничего ценнее и желаннее информации. А герцог… разумеется, Рейм не думал о нём, как о своей семье, нет. Это было бы слишком самонадеянно и непростительно наивно с его стороны. Но когда Рейм пытался представить лица родных, которых оставил много лет назад, на ум приходил лишь господин Руфус.
Его образ перекликался почти со всем, что любил Рейм. С шелестом страниц, скрипом пера, запахом чужеземных пряностей и гранатового вина. Господин рассказывал ему о родине, сидя на подоконнике в этой самой комнате яркими, мимолётными, словно стёкла в калейдоскопе, летними вечерами. В такие моменты улыбка его становилась теплее, а взгляд рассеянно блуждал где-то вдали, как когда он говорил о госпоже Шерил.
Но дом Рейма был не там. Не в той туманной, известной теперь лишь по чужим рассказам стране, где он родился. Нет. Его дом был здесь, рядом с господином Руфусом, его надменным, проницательным взглядом, неожиданной щедростью и упрямой, непоколебимой решимостью.
— Господин Руфус, прошу вас… — Рейм и сам не знал, о чём просил. Не оставлять его? Продержаться ещё немного? До июльского чаепития в саду Рейнсвортов, до Рождества, до их с Шерон свадьбы, хотя она ещё не дала согласия? Но, как и с Зарксисом, он знал, что этому не суждено случиться.
Оставалось лишь сидеть у чужой постели, быть бессильным что-либо сделать перед лицом неотвратимо-жестокого времени и чувствовать, как невесомая рука небрежно, как в детстве, ерошит волосы.
— Не вздумай плакать по мне, Рейм. Иначе я подумаю, что ты не достоин руки внучки моей дорогой Шерил. Ты должен быть сильным, слышишь? И будь счастлив. Это — мой последний приказ.
Открытое окно и комната, залитая тёплым весенним солнцем. Тени от вишнёвого дерева на алом балдахине. Всё это чуть расплывалось перед глазами. Конечно, не от слёз, он же обещал не плакать. Просто где-то потерялись очки, вот оно и расплывается, верно?
Руфус Барма любил яростно и преданно и никогда, никогда не сдавался. Это был, пожалуй, самый ценный урок, который он когда-либо преподал своему слуге. И в этом, скажет однажды леди Шерил, Рейм был его сыном больше, чем когда-либо — Алана Луннета.
Рейм глубоко вздохнул и подошёл к окну.
Смерть Руфуса Бармы пахла отцветающей вишней и обещанием скорого лета.