Work Text:
Этот день на пике Цинцзин был на удивление тихим.
Бамбук шелестел так мягко, будто боялся разбудить горы. Между стеблями скользил туман — тонкий и светлый, почти растворившийся.
Библиотека Цинцзин пахла пылью веков, сухими чернилами и чем-то неуловимо сладким — возможно, старыми травами, которые когда-то давно засунули между страниц и забыли. Шэнь Юань любил этот запах: он был безопасным. Предсказуемым.
Сегодня он возвращался оттуда с охапкой свитков, прижатых к груди, и совершенно мирным настроением.
Это было редкое и хрупкое состояние, как мыльный пузырь на ветру — вроде бы есть, но в любой момент может лопнуть от малейшего дуновения.
Сегодня никто не поджигал лаборатории. Даже попыток не было — что само по себе чудо, — как и сомнительных экспериментов. Ученики не приносили подозрительные яйца духовных зверей с требованием определить, «а вылупится ли из него что-нибудь смертельно опасное?»
А на горизонте не маячило собрание лордов — та вязкая трясина политических игр, из которой Шэнь Юань выбирался с чувством, будто его пережевали и выплюнули.
Почти идеальный день.
Знакомая тропа между бамбуком стелилась перед ним, усыпанная прошлогодними листьями, которые мягко шуршали под ногами. Солнце пробивалось сквозь зелёные стебли, рисуя на земле подвижный узор из света и тени. Ветер нёс свежесть и тихий шелест листвы. Как хорошо, что он выбрал именно эту тропку к дому — маленькую, почти секретную, выводящую к заднему двору.
«Красиво, — подумал Шэнь Юань, вдыхая полной грудью. — Спокойно. Хорошо».
Поэтому судьба, естественно, решила вмешаться. Из-за поворота бамбуковой тропы донёсся очень странный звук.
Шэнь Юань замедлил шаг, прислушиваясь.
Громкий треск ткани. Резкий, нетерпеливый, будто кто-то сражался с особо коварным противником и, похоже, проигрывал.
Щёлканье мандибул — недовольное, едва слышное, почти на грани восприятия, но он узнал бы этот звук из тысячи.
И тихое, очень угрожающее рычание. Низкое, вибрирующее, от которого по позвоночнику пробежали мурашки — не от страха, от смутного предчувствия чего-то… неожиданного.
Шэнь Юань замер на месте, даже дышать стал осторожнее.
«Это не демонический зверь, — понял он через секунду, прислушиваясь к собственному пульсу. — Это… кто-то из своих. И, кажется, он в беде».
Любопытство, как всегда, победило инстинкт самосохранения. Шэнь Юань осторожно выглянул из-за стеблей бамбука, прижимая свитки к груди, как щит.
И застыл.
Сцена, открывшаяся ему, была настолько неожиданной, что мирное настроение лопнуло, как тот самый мыльный пузырь, разлетевшись на тысячу осколков удивления.
А-Хир стоял посреди двора. В одеждах Цинцзин. Ну… почти. Самый нижний слой ханьфу — бледно-зелёный, почти белый — был надет правильно. Шэнь Юань отдал бы этому должное, если бы мог смотреть куда-то ниже пояса. Но он не мог, потому что выше начинался хаос.
Верхний халат, тёплого оттенка летней листвы, держался исключительно на силе воли. И, возможно, на молитвах тех, кто его шил. Потому что ткань явно отчаянно сопротивлялась судьбе, но проигрывала.
Пояс — широкая шёлковая лента, расшитая серебряными нитями — оказался перекручен трижды, завязан узлом, который мог бы стать экспонатом в музее макраме, и теперь напоминал скорее ловушку для демонического зверя, чем элемент одежды. Один конец пояса свисал почти до земли, другой торчал в сторону, будто указывал путь к отступлению.
Один рукав халата почему-то был вывернут наизнанку. Шэнь Юань даже не знал, как этого можно добиться, не сломав себе при этом что-нибудь. Но А-Хир, кажется, был полон сюрпризов.
А длинная светлая накидка, которая должна была мягко спадать с плеч, превратилась в нечто среднее между удавом и спутанным рыболовным неводом. Запуталась в его дредах так основательно, с таким энтузиазмом, будто решила стать частью его боевого снаряжения. Или, возможно, задушить его во сне, а потом наслаждаться победой.
Маарахир стоял, слегка ссутулившись — для него это было эквивалентом полной капитуляции, — и мрачно смотрел на особенно коварную ленту, которая, кажется, дразнила его, слегка покачиваясь на ветру.
Лента побеждала. Явно.
Солнце пробивалось сквозь листву бамбука и ложилось на чужое лицо — открытое, без привычной маски, без металлического блеска визора. Свет играл на высоких скулах, на спокойных, чуть прищуренных глазах. Дреды, в которые так основательно вцепилась накидка, казались невероятно мягкими, и в них запутались мелкие листочки — вероятно, последствия битвы с гардеробом. Хотя как? Шэнь Юань не против был бы узнать подробности.
Яутжа был… непривычным и открытым. Без этой своей брони, которая делала его неуязвимым и немного пугающим. Юань почувствовал, как сердце пропустило удар — один, второй, — а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Он медленно, очень медленно прикрыл рот рукавом, но не потому, что хотел скрыть смех.
Смех застрял где-то в горле, задавленный внезапной, острой, почти болезненной нежностью.
«Как он прекрасен», — пронеслось в голове, и эта мысль была такой откровенной, такой честной, что Шэнь Юань сам испугался её глубины. — «Без всего этого металла, без когтей и угроз — он просто… красив. До неприличия. До дрожи в пальцах».
Сердце решило, что этого недостаточно, и, явно не проникшись до конца ситуацией, устроило нервный галоп — разогнало энергию по меридианам, заставило кровь быстрее бежать по венам. Шэнь Юань чувствовал, как теплеют щёки, как кончики пальцев покалывает, будто он держал их над огнём.
— А-Хир, ты… — начал он, и голос вышел хриплым — пришлось откашляться, чтобы продолжить.
Яутжа резко обернулся. В этом движении — быстром, плавном, почти неуловимом — на секунду мелькнуло то самое напряжение охотника, которого застали врасплох. И не в бою, не на охоте. А здесь — в тихой бамбуковой роще, в лёгких одеждах, без привычной брони, без оружия.
Чужое тело на мгновение замерло, оценивая угрозу, — и расслабилось, когда он узнал Шэнь Юаня. А в глазах — таких открытых и беззащитных без визора — всё ещё теплилась растерянность. Стыд. Лёгкое смущение того, кто привык быть непобедимым, а сейчас проигрывал битву с куском ткани.
Без привычного металла на плечах он казался… меньше. Нет, не меньше ростом — уязвимее. Без маски Шэнь Юань видел его лицо — всё, каждую эмоцию, которую А-Хир обычно прятал за искусственными преградами.
Это так непривычно — открыто. Красиво до неприличия.
И Шэнь Юань понял, что свитки в его руках — это единственное, что мешало ему шагнуть вперёд и коснуться этого запутавшегося в шёлке демона, который даже не знал, как прекрасен в своей неловкости.
— А-Хир, ты… — повторил он мягче, и в голосе не было насмешки, только тепло, то самое чувство, которое заставляло сердце биться быстрее. — Помощь нужна?
Яутжа смотрел на него несколько долгих секунд, почти несчастно, и явно не осознавая этого. Вот, мандибулы щёлкнули — на этот раз не недовольно, а скорее… смиренно. И он едва заметно кивнул.
Лента, кажется, торжествовала: её тайная миссия оказалась успешна.
— Даже так ты выглядишь потрясающе, — честно сказал Шэнь Юань.
Слова вырвались сами собой, без фильтра, без насмешливой нотки — просто констатация факта, от которой у него самого перехватило дыхание.
Пауза. Длинная. Наполненная шорохом бамбука и птичьими голосами где-то вдалеке. А-Хир недоверчиво прищурился. В этом взгляде — без привычного визора, без металлической защиты — читалось столько скепсиса, сколько Шэнь Юань не видел даже на переговорах с враждебными школами.
— Это… неудобно, — произнёс мужчина, и это слово прозвучало как приговор всему гардеробу Цинцзина вообще и заклинателей в частности.
Маарахир дёрнул рукав — резко, нетерпеливо, тем же жестом, которым обычно перехватывал копьё перед атакой.
Рукав дёрнул в ответ, не желая смещаться со своего места. Самая обычная ткань, мягкая и шелковистая, не собиралась подчиняться. Она обвилась вокруг запястья, зацепилась бы точно за край наруча — которого, кстати, сегодня не было, но привычка осталась, — и, кажется, усмехнулась.
— Ваша одежда культиваторов пытается меня убить, — мрачно констатировал А-Хир, глядя на особенно коварную складку, которая собралась у него на плече и явно что-то замышляла. Потому что как ещё объяснить, что она не разглаживалась никакими способами?
— Просто она чувствует твою враждебность, — улыбнулся Шэнь Юань, чувствуя, как тепло разливается где-то в груди. Как ещё это объяснить, он толком не знал, но все вещи так или иначе действительно реагировали на яутжа. Сильно по-разному. Может, это было оттого, что он вообще-то был чужд этому миру?
— И она многослойная, — А-Хир кивнул на собственный ворот, где один слой налезал на другой, третий подозрительно топорщился, а четвёртый, кажется, сдался и просто свисал. — И её количество — бесполезно.
— Это статус, — терпеливо пояснил Шэнь Юань, хотя в глазах уже плясали смешинки.
— Это текстильная засада, — буркнули ему в ответ почти обиженно.
Шэнь Юань смотрел на этого грозного охотника, который только что сравнил китайское ханьфу с боевой операцией, и чувствовал, как где-то внутри что-то лопается — последняя плотина, за которой прятался смех.
И он всё-таки рассмеялся.
Мягко, тихо и тепло. Смеются так, когда держат в руках что-то очень хрупкое и дорогое.
И А-Хир замер. Полностью.
Даже мандибулы перестали щёлкать.
Солнце пробивалось сквозь листву бамбука, падало на лицо Шэнь Юаня, высвечивало смеющиеся глаза, ямочки на щеках, кончик носа, который тот привык морщить, когда чему-то радовался. И Маарахир вдруг понял с пугающей ясностью, что ради этого звука — этого тихого, тёплого смеха, этого света в чужих глазах — он действительно готов был снять броню. Сегодня. И не только сегодня. Всегда.
Потому что тот, кто умеет так смеяться, глядя на тебя, стоит больше, чем все доспехи в мире. Возможно, именно этого понимания ему не хватало?
— Подожди, — сказал Шэнь Юань, вытирая выступившие от смеха слёзы.
Заклинатель подошёл ближе. Свитки, которые всё ещё были зажаты у него в руках, угрожающе зашуршали, но он не обратил на них внимания.
— Вот здесь ты неправильно закрепил верхний слой, — он указал пальцем, — и здесь. Смотри: он должен заходить на нижний, а не наоборот. Иначе ткань будет топорщиться.
Юань осторожно коснулся ткани — кончиками пальцев, едва-едва, спрашивая разрешения. А-Хир не отстранился и не напрягся. Стоял и смотрел на его руки, которые так уверенно, так привычно распутывали то, что он сам запутал за полчаса отчаянной борьбы.
Шэнь Юань поправил ворот — мягко, почти невесомо, но так, чтобы ткань легла ровно. Распутал ленты — те самые, коварные, шёлковые, которые издевались над А-Хиром всё это время.
Пальцы привычно скользнули по дредам, освобождая зацепившуюся вышивку, и Шэнь Юань на секунду замер, почувствовав под подушечками пальцев тепло — чужое, живое, совсем не ледяное.
А-Хир стоял неподвижно. Как-то слишком неподвижно. Казалось, даже грудь перестала подниматься — будто он боялся, что любое движение, любой вздох может разрушить этот момент, спугнуть что-то очень важное, неуловимое, похожее на утреннюю росу на лепестках.
Пальцы Шэнь Юаня задержались на его плече дольше, чем требовалось для поправки ткани. Он чувствовал под тонким шёлком тепло тела, чувствовал, как бьётся пульс — не его, чужой, но такой же быстрый, как у него самого.
— Почему ты решил это примерить? — тихо спросил Шэнь Юань, не поднимая глаз. Голос его звучал мягко, почти шёпотом — так разговаривают в библиотеках, когда боятся потревожить древние тома.
Мандибулы А-Хира чуть дрогнули. Сначала Шэнь Юаню показалось, что он не ответит. Но потом тень упала на бамбуковую тропу, и он сказал:
— Ученики смотрели.
— Ученики всегда смотрят, — улыбнулся Шэнь Юань, наконец поднимая взгляд.
— Они спрашивали, почему спутник брата главы пика выглядит как вторженец. Это было… нехорошо, — признался он наконец.
Шэнь Юань подавился смешком — тот вышел коротким, горловым, похожим на всхлип и понимающим. Пусть самому ему было в общем-то всё равно, но это внимание и отношение царапало, да.
— И ты решил соответствовать эстетике Цинцзин?
— Я решил понять, почему ты носишь столько слоёв ткани добровольно.
— И как успехи?
А-Хир посмотрел на него долгим взглядом. В этих непривычных глазах, лишённых привычной защиты визора, Шэнь Юань увидел нечто, отчего сердце сделало кульбит.
— Я уважаю тебя ещё больше, — сказал А-Хир.
И в этом «ещё», в этой простой добавке, было столько всего — и признание всех бессонных ночей, и благодарность за каждый свиток, и то, о чём А-Хир никогда не говорил вслух, но что чувствовалось в каждом его жесте.
Шэнь Юань окончательно рассмеялся.
На этот раз громче, свободнее, запрокинув голову так, что солнечный свет коснулся его шеи, ключиц, выглядывающих из-за ворота. А-Хир смотрел на него и, кажется, забывал дышать.
Потом Шэнь Юань отступил на шаг — всего один, но дистанция между ними стала больше, и это позволило ему увидеть А-Хира целиком.
Многообразие зелёных оттенков пика Цинцзин удивительно шло ему. Светлая ткань, текучая, мягкая, смягчила хищные черты — сделала их не менее острыми, но более… человечными, что ли. Совершенно не прятала силу — наоборот, подчёркивала её. В этих одеждах А-Хир не выглядел менее опасным. Просто опасность стала иной — не ледяной, смертельной, чуждой, а спокойной, уверенной. Взвешенной — той, к которой невозможно не прислушаться и той, которой не опасаешься. Потому что если не тревожить зверя, он не нападёт.
Сейчас он напоминал древнего духа-хранителя бамбукового леса — того, кто не нападает первым, но кто не знает пощады, если потревожить покой его рощи.
Опасный.
Величественный.
И почему-то — Шэнь Юань не мог объяснить это чувство, оно возникало где-то глубоко в животе — очень домашний. И такой его.
Как будто А-Хир всегда должен был быть здесь. В этих цветах. Под этим солнцем. Рядом.
— Ох, нет, серьёзно, — пробормотал Шэнь Юань, чувствуя, как теплеют щёки, как путаются мысли. — Как же ты невероятно красив.
А-Хир замолчал. Полностью. Кажется, всё вокруг тоже замолкло вместе с ним. Даже бамбук словно перестал шуметь, даже ветер спрятался, чтобы не нарушить этот момент.
Яутжа привык к уважению. К страху. К признанию силы, которую либо боялись, либо пытались использовать.
А вот это выражение на лице Шэнь Юаня — эти распахнутые глаза, этот чуть приоткрытый рот, это «невероятно красив», сказанное так, будто А-Хир был картиной в императорском дворце, а не чудовищем, которого даже другие демоны обходили стороной…
Это было страшнее любой охоты. Потому что это было честно. Без тени сомнения. Без намёка на лесть или выгоду.
Маарахир почувствовал, как что-то сжалось в груди — там, где обычно был только лёд. И этот лёд треснул. Впервые за очень долгое время.
— Снова ты смотришь странно, — наконец сказал он, отводя взгляд. Хотя даже отведённый, он не мог спрятать того, как дрогнули ресницы. Как напряглись мышцы челюсти. Как едва заметно — на миллиметр — сомкнулись мандибулы, защищаясь от слишком яркого, слишком тёплого света, который шёл от этого человека.
— Потому что ты прекрасен, — ответил Шэнь Юань, и его голос прозвучал слишком искренне, без привычной игривости, без защиты.
Слова упали между ними, как камень в тихую воду — пошли круги, замутили дно, подняли что-то давно спрятанное. А-Хир отвёл взгляд окончательно — посмотрел куда-то в сторону бамбуковых стеблей, на тени, на лучи, на что угодно, только бы не на Шэнь Юаня.
Пальцы его, спрятанные в широких рукавах, сжались в кулак: он не знал, что делать с таким. С безусловным. С тёплым. С тем, что не требовало ничего взамен, но предлагало всё.
И именно в этот момент, когда тишина стала почти осязаемой, а сердце Шэнь Юаня колотилось где-то в горле…
…за бамбуком очень тихо хрустнула ветка. Совсем не громко, не нарочито. Просто — сухой звук, случайное прикосновение ноги к упавшему сучку.
В этой тишине он прозвучал как выстрел.
Они оба повернули головы — одновременно, синхронно, как два хищника, почуявшие чужое присутствие.
Шэнь Цинцю стоял чуть в стороне на тропе к дому. Застыл, как ледяная статуя. Спина прямая, руки сложены в рукава, лицо — непроницаемая маска спокойствия.
А в глазах — в этих ледяных глазах, которые видели всё и ничего не пропускали мимо — плескалось что-то, что Шэнь Юань не смог разобрать с ходу.
Боль? Удивление? Облегчение? Ревность?
Или всё сразу.
Сейчас они смотрели друг на друга — трое разумных и бамбуковая роща, которая, кажется, тоже затаила дыхание из-за происходящего в ней.
Ветер тихо прошелестел листвой. Где-то далеко закричала птица. Жизнь не остановилась.
Шэнь Цинцю не проронил ни слова. Правда, и не ушёл никуда. Смотрел внимательно, изучающе. Безупречно собранный. Как всегда.
Стоял на тропе, сложив руки в широких рукавах, и даже ветер, казалось, обходил его стороной, не смея нарушить идеальный порядок ни единой складки на одежде. Каждая линия лежала там, где должна. Каждый волосок — на своём месте. Даже дыхание, ровное и спокойное, подчинялось какому-то внутреннему, только ему известному ритму.
С лицом человека, который пришёл проверить младшего брата… и внезапно увидел нечто, к чему был совершеннейшим образом не готов.
Внутри Шэнь Цинцю всё похолодело. А потом — странным, непривычным образом — что-то дёрнулось. Где-то в районе солнечного сплетения. Он не знал, как это называлось. Кажется, когда-то давно, в прошлой жизни, это чувство звали… «растерянность».
Бамбук шумел. Солнце пробивалось сквозь зелёные стебли, рисуя на лице Шэнь Цинцю подвижную сетку света и тени, он не двигался. Только глаза — обычно ледяные, ничего не пропускающие — медленно скользнули по фигуре Куз'маарахира. По светлым одеждам Цинцзин на нём. Зелёные тона, которые он привык видеть на брате, на учениках, на себе — но не на этом хищнике, привыкшем к металлу, когтям и явной тьме.
По правильно уложенным слоям ткани. Каждый слой — там, где надо: ни одного подвернутого рукава, ни перекрученной ленты. Чисто. Аккуратно. Почти… идеально.
По поясу. Который ещё полчаса назад вообще-то вёл себя как живое оружие массового поражения. Сейчас же он лежал ровно, завязанный правильным узлом — тем самым, который Шэнь Юань показывал ученикам на третьем году обучения.
Внутри всё оторопело замирало от того факта, что яутжа каким-то немыслимым образом выглядел… прилично.
Шэнь Цинцю моргнул. Один раз. Два. Это не помогло.
А-Хир стоял посреди заднего двора бамбукового дома, залитый солнечным светом, в одеждах Цинцзин, и выглядел так, будто родился в них. Хищные черты не исчезли — они стали другими. Эта тень опасности осталась, но теперь это была опасность кого-то своего, хранителя, а не разрушителя, пришедшего извне с одной только злой целью. Светлая ткань струилась при каждом движении, дреды лежали на плечах мягкими волнами, и даже мандибулы — эти странные для нормального человека части чужого лица — не казались столь отталкивающими. Просто были, принимались чувствами как данность.
Шэнь Цинцю почувствовал, как что-то внутри него — какая-то старая, закостенелая уверенность — дала трещину.
Это была очень долгая пауза. Столь долгая, что Шэнь Юань задержал дыхание в неверии. А потом Шэнь Цинцю произнёс. С величайшим внутренним усилием. С таким, с которым, вероятно, когда-то выживал после сильнейших ранений.
— …по крайней мере, в таком виде он не оскорбляет взгляд Небес.
Каждое слово давалось ему с трудом. Как будто он вытаскивал их из самой глубины души, где они пролежали запечатанными тысячи лет. Голос его был ровным, но в глазах — в этих всегда холодных, прекрасных глазах — промелькнуло что-то, похожее на… усталость? Смирение?
Шэнь Юань отчетливо просиял. Похоже, сияют, когда видят первые проталины на снегу после долгой зимы. Или когда находят в старом свитке давно потерянную строфу любимого стихотворения.
— Брат, это почти комплимент!
— Преувеличиваешь, — отрезал Шэнь Цинцю, но в голосе его не было привычной стали.
Уголок его губ — тот самый, который Шэнь Юань научился читать самым первым — всё же едва заметно дрогнул. Всего на миллиметр, длилось это долю секунды, но Шэнь Юань видел. И А-Хир, кажется, тоже заметил.
Яутжа прищурился. В его глазах, лишённых привычного визора, плеснуло что-то необычное — не хищное, нет. Скорее… удивлённое. Похоже, он не ожидал. По крайней мере от этого человека — от этой ледяной статуи, которая только что изрекла нечто, отдалённо напоминающее одобрение, — он не ожидал ничего, кроме молчаливого презрения.
— Это признание? — спросил А-Хир, и в его голосе мелькнула тень вызова.
Шэнь Цинцю холодно посмотрел на него. В этом взгляде было всё: и многовековая мудрость, и привычка не показывать слабость, и — глубоко-глубоко, там, куда никто не заглядывал — страх за брата, который связал свою жизнь с этим существом.
— Это констатация того, что цивилизация способна творить чудеса, — ответил он.
— Брат, — тихо, но с настойчивостью произнёс Шэнь Юань, еле заметно нахмурившись.
— Замолкаю. — фыркнул Цинцю, представляя, каким защитным может стать его брат, когда считает себя правым или защищающим то, что ему дорого.
Шэнь Цинцю действительно замолк. Закрыл глаза на секунду. Вдох. Выдох. Бамбук шумел, солнце светило — казалось, в мире ничего не изменилось.
Потом он снова посмотрел на яутжа, на одежды Цинцзин, которые сидели на этом чужаке так, будто он носил их всю жизнь. И на правильно завязанный пояс — завязанный руками брата, это было видно по узлу. И на клыки на мандибулах, которые в свете солнца отливали перламутром и больше не казались такими пугающими.
И, наконец, на то, как младший брат рядом буквально светится от счастья.
Стоит себе. Улыбается. Весь — от кончиков волос до, кажется, пальцев ног — переполнен чем-то тёплым, мягким, совсем не подходящим для возвышенного бессмертного, брата главы пика. Смотрит на этого хищника так, будто тот — самое дорогое сокровище в мире.
И Шэнь Цинцю вдруг понял, не умом — тем, что осталось от сердца после того, как он сознательно его замораживал, отрицая тепло. Что вот это всё — не каприз. И не ошибка. И тем более уж точно не временное помешательство.
Что Шэнь Юань счастлив. По-настоящему и безусловно. Похоже, так, как он не был счастлив раньше никогда — даже в своём, казалось бы, безоблачном детстве, до попадания в их жестокий мир.
И Шэнь Цинцю, со внутренним скрипом древних ворот, со вздохом, который никто не услышал, с болью, которую он никому не покажет, — признал.
…ладно.
Возможно.
Совсем немного.
Этот космический хищник действительно начал выглядеть частью Цинцзин.
Подобающие одежды. Спокойная поза. Взгляд, который при виде Шэнь Юаня становится чуть мягче — настолько чуть, что никто, кроме Шэнь Цинцю, этого бы не заметил. А ему положено и как брату, и как стратегу подмечать мельчайшие подробности. Главное — не отрицать увиденное. И он заметил. Потому что он всегда замечал всё, что касалось брата. Хотя совершенно не хотелось признавать увиденное.
«Ужасная мысль, — пронеслось в голове Шэнь Цинцю, пока он стоял на бамбуковой тропе, глядя на эту странную, неправильную, но почему-то не вызывающую отторжения картину. — К нему придётся привыкать».
Глава пика развернулся: не попрощавшись, не сказав больше ни слова. Пошёл к дому, проходя мимо замершей пары. Спокойно, величественно, как обычно. И всё же на пороге замер на секунду, бросил через плечо, даже не оборачиваясь:
— Ужин через час. Брат, не опаздывай. И… — пауза, почти неуловимая, — скажи этому, чтобы тоже пришёл.
Дверь закрылась. Вокруг стало как-то мгновенно спокойней и мягче. Шэнь Юань посмотрел на А-Хира. В глазах его плясали чертики.
— Слышал? Сегодня ты приглашён на семейный ужин.
— Это была угроза, — ровно ответил А-Хир.
— Это было приглашение. Поверь мне: если Шэнь Цинцю угрожает, ты это понимаешь без слов.
Яутжа промолчал.
Но рука его — та, что была спрятана в широком рукаве — разжалась и медленно, осторожно коснулась пальцев Шэнь Юаня.
Всего на секунду. И он тут же отстранился.
Бамбук шумел приветливо и нежно, солнце светило, мягко согревая.
И где-то глубоко в ледяном сердце Шэнь Цинцю, которое он считал мёртвым уже столь долгое время, оттаяла крошечная льдинка.
Возможно, совсем крошечная. Совсем немного.