Work Text:
С самого утра Саймон чувствовал себя Генри Хиллом из «Славных парней».
Нет, у него по углам дома не был распихан кокаин, не бурлила маринара на плите и не звонил без остановки стационарный телефон — однако вместо правительственного вертолета без опознавательных знаков за ним по пятам ездил черный «Хаммер-двойка», тинтованные окна которого зияли черными дырами посреди солнечного тихого денька. Саймон шел в Tesco за продуктами — «Хам» плелся за ним, на мгновение пропадал из виду, но спустя несколько минут появлялся снова; Саймон остановился посреди улицы, чтобы поболтать со старым знакомым — и вроде бы катящийся по своим делам «Хам» вдруг остановился в нескольких метрах от них, словно подслушивающий ребенок; Саймон зашел к себе домой и может из своей чертовой кухни наблюдать «Хам», прячущийся за насаженными вдоль улицы шуршащими акациями.
Словно чихуахуа в теле черного смоляного немецкого дога — автомобиль хотел казаться скромным «мерседесом» Smart и прятаться по неочевидным парковочным местам, но был вынужден занимать половину улицы, а черные номера с белыми цифрами на грязной плате так и говорили — собачка явно не принесла косточку, чтобы просто поиграть с ней, это был адский Цербер.
Саймон ходил и оглядывался, хотя еще ни один гопник в городе, кричавший ему эту угрозу вслед, не заставил его действительно делать это, но чертов «Хаммер» на военных номерах — сделал это без угроз.
Райли жил один и не имел странных и подозрительных друзей — причина, по которой это было не за ним, номер раз. Он уже давно не принимал участия ни в каких темных делишках — это два. Он отдал военный долг короне еще в прошлом веке — это три. Он работал на нормальной работе и жил обычной жизнью — это четыре. Наверняка его с кем-то перепутали, мало что ли по всей Великобритании скуластых высоких светловолосых парней, похожих на Саймона? Немало, и Райли частенько видел в незнакомом человеке, мать его, себя самого, однако этим он себя успокоить не мог.
Он странно чувствовал себя на протяжении нескольких дней — болела голова, зудел нос, выкручивало суставы, но сейчас — в августе — это могла быть и аллергия, и метеоритные дожди, и ретроградный меркурий, и просто — он уже довольно старый. Как говорилось — «если после тридцати ты утром встал с кровати и у тебя ничего не болит — то ты умер», но это ощущения было иным, словно… это не его голова болела, не его колени и не его ребра. Словно ему, как лабораторной мыши, подсадили эту боль извне, чтобы посмотреть, как он сможет с ней справиться, когда не помогают ни антигистаминные, ни обезболивающие, ни сон, ни ванна, ни отдых. Еще и это ебанный черный «Хаммер», который заставлял его состояние спирализоваться и выкручивал тумблер не только физического недомогания, но и морального.
Саймон терпел весь день. Ребра ныли, словно их отбивали молотком, насморк распирал череп изнутри. Райли сходил в супермаркет, чтобы сварить себе бульон, сделал петлю через парк, чтобы посмотреть, что сейчас цветет, вернулся к себе, бродил от кухни до гостиной, чтобы то и дело прилечь на диван, часы переступали одну цифру, вторую, настало время ужина и вечерней прогулки, а «Хаммер» — казалось подбирался только ближе, мял восемнадцатыми крупными колесами соседскую лужайку.
И Саймон не стерпел. Мог бы не обращать внимания — мало ли что черный, тонированный в круг джип с военным обвесом и черными номерами делал в их маленьком тихом спальном райончике. Саймон никогда не был добрым самаринянем, ему было до пизды, кто чем занимался вокруг него — ровно до того момента, как этот «кто-то» лез в его дела. Накинув куртку, Саймон вышел из дома в не зашнурованных берцах и, не дожидаясь свершения грустной судьбы героя Рэя Лиотты из все тех же «Славных парней», подошел к джипу и постучал в окно с водительской стороны.
На удивление, водитель хоть и не сразу, но опустил стекло.
За рулем сидел бледный — насколько ему позволяла его темная кожа — парнишка в форме, в этом усредненном между повседневным камуфляжем регулярной армии и черным кителем полиции Саймон не смог на глаз разобрать принадлежность парня к чему-то конкретному. На лицо была надвинута темная кепка из выстиранной джинсы с флагом королевства, губы были искривлены спутанными словами — хотел что-то сказать, но не мог. Видок у него был такой, словно он в чем-то крупно проебался.
Однако, до того момента, как Саймон, не готовивший речь, но настроившийся высказать все накопившееся, открыл рот, парень раскрыл удостоверение, и не сунул ему в лицо на смешное мгновение, а передал в руки, давая Райли рассмотреть его.
Кайл Гэррик, сержант SAS. На фотографии был все тот же парень, воротник обнимала черная футболка, желто-карие глаза смотрели куда-то за камеру, делавшую снимок. Излома на губах не было, спокойное расслабленное лицо. На фотке на сержанта SAS он явно был похож больше. Саймона этот жест запутал только сильнее — в салоне автомобиля был он один, никакого подкрепления, ничего такого, что могло бы напугать Саймона.
— Парень, — а «парень» был на доброе десятилетие младше Саймона, поэтому Райли позволил себе вольность в тоне голоса — удостоверение же передал также мягко, как вручили ему самому, — SAS воюет за рубежом и ловит террористов. А мы в Англии и я не террорист, — уж о каких угодно проступках Саймон мог молчать — например о том, что неплохо так зарядил местному пьянчуге в пабе неподалеку несколько дней назад — но SAS?
— В этом и загвоздка, — сержант Гэррик потерялся в словах.
Это разозлило Саймона.
— Сэр, при всем уважении к вашей службе — я прошу вас перестать кататься за мной, — пусть это выстелило бы тропку перед Саймоном недобрым смрадом, но он сделал то, что требовала его душа для успокоения. — Если у вас есть ордер на мой арест — а я не помню, чтобы у нас в стране военные могли арестовывать кого-то — то вам не нужно подкрепление.
— Мистер Райли, — Кайл разговаривал спокойно и слегка тоном Алексы из умной колонки «Амазона», когда ей задали неудобный вопрос, — у меня нет ордера на ваш арест, но у меня есть большая просьба. Проехать со мной.
— Так вы знаете меня! — Саймон разве что пальцем в него не ткнул, мол, попался — но вдруг вспомнил о том, что нужно и испугаться; в конце концов, до последнего теплилась надежда, но он здесь ни при чем, а сейчас он выставляет себя тотальным дураком, но нет, черный «Хаммер» — действительно по его душу. — И почему мне нужно ехать?
— Слушай, мужик, — скомкано-официальный тон испарился, Кайл приподнял кепку, чтобы прибрать руками короткие кудри и снова надвинуть козырек на лоб, — у меня нет полномочий говорить об этом. За тобой меня послал мой капитан, ему, нам, нашему подразделению нужна твоя помощь. Ты можешь поехать со мной, чтобы поговорить с ним? Мы гарантируем, что через полчаса ты будешь свободен и мы отвезем тебя домой, — виляя узкими улочками, он пытался объясниться, но запутывал Саймона только сильнее. — Я правда не могу трепаться об этом, но я скажу — у тебя нет никаких проблем и это не серьезный разговор. Это просто несколько вопросов, чтобы прояснить, можешь ли ты нам помочь.
Заламывать руки и расспрашивать сержанта Гэррика Саймон не стал, лишь некоторое время, прищурившись, стоял и смотрел на него. Вечерело, город накрывала прохлада, и по верхушкам акаций пробежался ветер. Обычно он оставил бы на участках обнаженной кожи неприятную рябь, но сейчас — Саймон словно почувствовал облегчение от накатившего холода.
Он вернулся в дом, переоделся, позвонил брату, сказал, куда он отправляется — Томми попросил лишь номер машины и по возможности выйти на связь, когда он соберется домой. Кайл щелкнул ручкой пассажирской двери, пуская Саймона, взявшего с собой удостоверение и телефон — и Райли внезапно для себя с комфортом расселся на глубоко выдвинутом кресле. По кармашкам, дверям, бардачкам и сеткам были распиханы бумаги, воняло куревом, Кайл вел так, словно не спал несколько суток, помятая форма бросала серый оттенок на лицо. На вопросы от отвечал неохотно, но не раздражался — вел себя так, словно ему действительно нельзя было говорить.
Саймон и сам не знал, зачем он согласился на это. Это могло быть большой ошибкой — на кой черт элитному спецназу Великобритании он, гражданский, разорвавший все отношения с армией еще в юности? Но когда Саймон наспех расталкивал все варианты по полочкам — именно этот казался самым реальным. Правильным. Дарил облегчение, как акациевый холодок на затылке.
***
Они ехали на окраину города, каждая кочка под убитой ходовой «Хаммера» впивалась в позвоночник, Кайл вел грубо и быстро, торопился. Когда он приехали, среди рядов выставленных по линейке на парковочных местах Гэррик бросил машину с вывернутыми колесами и кивнул Саймону, чтобы тот выходил. Вечерело, перед ними в куцем лесу вырастали рабицевые стены, коронованные палаточным постом, внутри иначе от гражданских улиц светили фонари, люди ходили по двое, во всем ощущалось напряжение. Саймон шел за Кайлом, и когда сержант Гэррик распахнул полы брезентовой палатки, Райли встретился глазами с человеком в балаклаве. Он не пошевелился и не встал со стула, лишь перевел медленный взгляд на Кайла — у низкого стола сержант что-то писал в пухлой книге. Засунув руки в карманы, Райли стоял за его спиной и ждал чего-то. Его тошнило — не то от волнения, не то от дикой поездочки.
— Без пропуска? — прокуренный голос скрипнул из-под маски, руки в перчатках без пальцев легли на лямки разгрузки.
— Мы быстро, под мою ответственность, — Кайл разогнулся.
— Гражданский? — парень в маске уронил тяжелый взгляд на плечи Саймона.
— Да, это тот, который Саймон Райли, — Гэррик посмотрел на него через плечо.
— Красава, что приехал! — мгновение — и с лица мужчины слезла маска, морщилась на его подбородке, рука в перчатке оказалась протянута в дружелюбном жесте; Саймон пожал ее, испытывая внезапное желание съежиться. — Прайс как раз в командном.
Крепкая рука лежала в своей ладони как влитая, ставя точку на новом знакомстве, парень, снявший маску и оказавшийся обладателем довольно доброго безволосого лица, накрыл его руку своей сверху, сгорбив плечи в молчаливом дружелюбии. Все казалось нереальным, словно Саймон спал и перед ним мелькали лоскуты разных снов, нашинкованных и из температурных, и кошмарных, и холодных. Слышать свое имя, вот так срывающееся с чужого рта — и мурашки приходилось ловить на загривке.
— Не отставай, — он вышли из палатки, но по плацу шли недолго, ныряя в первую же от входа казарму, — тут небольшой бардак.
— Где мы? — короткий коридор ощущался бесконечным.
— Вкратце, домашний центр ОТГ-141, — Кайл шел уверенно, долговязый Саймон не совсем успевал за ним. — Я, мой капитан — Прайс — и еще несколько парней, мы в составе этой ОТГ, — он резко толкнул самую непримечательную из всех дверей рукой, выливая приглушенный свет из захламленного кабинета в коридор. — Кэп! — Гэррик распахнул дверь, показывая сидящему спиной к ней мужчине Саймона.
Кресло быстро провернулось, мужчина, сидящий перед стендом с распечатками сканов старых карт, лысел, но был обладателем пышных усов, которые делали его лицо добрым. Саймон в целом не понимал, почему по его мнению тут хоть у кого-то должно было быть злое лицо. Не рискуя переступить порог без приглашения, он стоял в коридоре, внимательно смотрел на капитана — сцепленные в замок руки обоими локтями упирались в подлокотники кресла. При виде Саймона Прайс растаял, но как только голос подал Кайл, нахмурился.
— Газ, придурок, мог бы и позвонить, — прорычал он, и один только недружелюбный тон его голоса заставил Кайла испариться в темноте без остатка, оставляя Саймона наедине с кучей вопросов. — Саймон, сынок, я рад тебя видеть.
— Добрый вечер, — Райли откликнулся на жест протянутой руки и в несколько шагов пересек кабинет, пожимая капитану Прайсу руку — несмотря на небольшой по сравнении с рукой Саймона, в этой ладони явно была заключена сила, способная перемолоть каждую косточку Райли в муку. — Спасибо… за приглашение, — неуверенно ляпнул Саймон.
— Присаживайся, — Прайс кивнул на свободный стул. — Чай, кофе?
— Нет, спасибо, — Саймон выбрал стул и расположился, оставляя между ним и военным некоторое расстояние. — Я был бы благодарен, если бы вы мне рассказали — почему я здесь.
Комната была, может, десять квадратных метров, но вмещала стол с несколькими стульями, кучу немаркированных коробок, черных чемоданов, компьютер, приткнутый в угол, принтер и сканер, нагроможденные друг на друга, как куча кирпичей. Свет неровно поливал комнату, где-то его не хватало, где-то он бил по глазам. Посреди комнаты стояла белая доска, украденная прямиком из детективных фильмов — на ней были растянутые полотнища выцветших карт с маркерными отметками, магшоты, пронумерованные выписки из досье, напечатанные настолько крошечным шрифтом, что даже Саймон со зрением 20/20 не мог различить и буковки. Как и в «Хаммере» — здесь пахло куревом.
Прайс внимательно, но пусто смотрел на него до тех пор, пока Саймон не начал показывать признаки физического дискомфорта — и Саймон мог бы играть в «гляделки» хоть до следующего квартала, но в носу свербило от несуществующего песка, так болело так, что хотелось вдавить свой нос внутрь.
— Меня зовут капитан Джон Прайс, — мужчина говорил громко, пытался быть мягким — но что-то давило на квадратную от проблем голову помимо панамы; Саймону не нужна была эта мягкость, хоть и здесь, на военной базе он был лишним, но не в опасности. — Я глава ОТГ-141, мы были сформированы в коллаборации с ФБР для решения террористического вопроса на Ближнем Востоке, — он тщательно подбирал слова, но не разрывал зрительного контакта. Мы с парнями только с Урзыкстана, толком не помылись даже, — фыркнул он. — Но мы не можем отдыхать, с нами нет одного нашего бойца, — нарратив двигался в определенном направлении, но Саймон не мог уловить главного — зачем он здесь?
— Сочувствую, — пусто сказал Райли — стул казался неуютным, заставлял его ерзать.
— Еще рано, — Прайс смотрел на свои руки, — по крайней мере, мы на это надеемся. Имя «Джон МакТавиш» тебе знакомо?
— Никогда не слышал, — Саймон перекатил имя на языке, оно отозвалось болью где-то в воспаленной гортани — справедливости ради, сейчас каждая попытка сглотнуть отзывалась ею.
— Знаешь, мы хоть и часть армии, но мы подходим к работе серьезно, — Джон барабанил пальцами по столу. — Я хочу знать, кто такие парни, с которыми я воюю плечом к плечу — и поэтому я знаю о них все. И я знаю наверняка, что ты — соулмейт моего солдата, Джона МакТавиша.
Саймон потупил взгляд.
Для него романтика умерла, не родившись — он никогда не искал того, с кем был повязан где-то свыше. Люди делали из поиска своего соулмейта свое жизненное призвание, расшибались о скалы, когда теряли этот огонек внутри, жили одной только идеей — найти того, кто был предназначен им судьбой; но не Саймон. Его жизнь и без этого была не самой простой — а тратить оставшиеся силы, которых и без этого после тяжелого рабочего дня оставалось мало, на поиск эфемерного кого-то, ну… Саймон знакомился и общался с кем-то, кто нравился ему, просто он всегда знал — это не его человек. Люди делали из этого слишком много шума.
Им рассказывали сказки о предназначенных им, начинали с самого детского сада. Это была какая-то мировая идея — найти того-самого, потому что с ним хаотичная бессмысленность наконец обретет цвет и вкус. Стать «правильным», стать «счастливым», стать «полным» благодаря этому человеку — было сокровищем. Но Саймон не знал, насколько драматизировали те, кто уже нашел свою частичку — они всегда с пеной у рта рассказывали, как все изменилось, как обрело смысл, как стало реальным, хотя внешне — это был просто очередной человек, который был рядом. Книги, фильмы, песни — воспевали эти поиски, оплакивали потерю соулмейтов и праздновали их воссоединение. Саймон же словно был не приглашен на это торжество.
Соулмейты не были половинками — они были частичками. Их сравнивали с частицами в состоянии несепарабельности из квантовой физики — одна частица была неразрывно связана с другой вне зависимости от расстояния между ними. Хоть на разных полюсах друг от друга, хоть в разных слоях воздуха, хоть одна на морской глубине, а вторая — в далеком космосе, они всегда чувствовали друг друга, внешнее влияние на одну частичку отражалось и на другой. Саймон читал об этом — соулмейты видели сны друг друга, чувствовали боль друг друга, испытывали радость вместе, понимали друг друга без слов — но не в этом, самом банальном понятии, а действительно понимали друг друга. Встречаясь и принимая решение не расставаться, они становились напоминанием друг для друга — жизнь выплюнула их на эту планету не для того, чтобы прожить ее в одиночестве.
Неужели зуд в глотке и боль в ребрах — это чужой дискомфорт?
— Это… неожиданно, — Райли сглотнул.
Он бывал влюблен, ему разбивали сердце, он тоже баловался этим — но все это было в пределах нормальности. Он проживал свою жизнь ровно так, как это делали остальные. Он переживал падения и радовался удачам — но делал это один. Он не хватал звезд с неба и радовался сегодняшнему дню — работал в одной и той же мясной лавке уже больше десятилетия, болел за одну и ту же футбольную команду, пил пиво в одном и том же пабе, играл в одни и те же игры, спал на одной и той же кровати. Да, скучно, но это была его мера нормальности, которую он хотел поддерживать для себя, уравнение без неизвестных, и даже если где-то под вершинкой сердца горел огонек — Саймон помнил его с малых лет и не придавал ему значения. Полагался на его существование и чувствовал себя с ним увереннее — но не делал из этого большое дело.
А оказывается, что у его соулмейта — огонька, искорки между ребер — есть имя. «Джон МакТавиш». Саймона ни на мгновение не смутило, что это мужчина — сейчас это было неважно. Важно то, что этот огонек все еще горел.
— Ты знал о его существовании? — спросил капитан.
— Я очень давно начал видеть чужие сны, — внезапно, куча ереси, что заставляла его чувствовать растерянность на протяжении всей его жизни, обрела смысл, и теперь Саймон просто не мог разложить это по полочкам; в его до ужаса скучной и упорядоченной жизни появился здоровенный метеоритный кратер, борозда которого вспахала все, и это «все» теперь нуждалось в перестройке. — Но я никогда не знал, что мы неподалеку, это… это он рассказал обо мне?
— Это засекреченная информация, — и Прайс говорил об этом совершенно серьезно. — Но сейчас это не главное. Джону нужна помощь.
— Как я могу помочь ему? — Саймону было неплохо дать часок-другой на переваривание этой информации, но скребущий зуд словно от красного перца в носоглотке напоминал — время могло утекать очень быстро.
Прайс раскатал перед ними на столе карту на плотной бумаге — она распрямлялась под его пальцами словно пластилиновая, второй кожей ложилась на стол. Исчерченная карандашными набросками, исцарапанная канцелярскими кнопками, истрепанная прикосновениями по одним и тем же маршрутам, она перетекла по столу под руки Саймона, и Прайс рассыпал на нее несколько красных кнопок, подбирая пару и перекатывая их в руках. Он пробежался по карте глазами — было видно, что эти маршруты он знал не только по переведенным на английский названиям, он был там и знал, в каких мелочах ошибся картограф, где горные дороги могли привести его к нужной точке быстрее федеральных и где уже давно нет нанесенных на карту деревень и поселений.
— При поддержке наших коллег из урзыкстанского сопротивления мы прошли вдоль горного хребта на юг, — он уколол две точки — у подножия горы Кали и на небольшой ее высоте, где горизонтали слегка расползались друг от друга, показывая небольшое плато на высокогорье, — и смогли закрепиться в этой точке, — он постучал ногтем по второму гвоздику. Здесь, — у конца барьера гор он поставил еще одну кнопку, и картина, которую Саймон никогда не видел — жара, пески, камни, обломки домов, дикая, не обезображенная присутствием человека, природа — всплывала перед его глазами, — здесь мы столкнулись с неоправданным риском и были вынуждены вступить в ближний бой с боевиками. Нам удалось отступить за хребет, — его рука скользнула ко второй кнопке, которая была на небольшом плоскогорье, — но они пленили Джона. Он прикрыл нас и дал нам возможность оторваться от преследования. Ведомство, — Прайс окинул кабинет ненавистным взглядом, — приказало вернуться домой без него. Пока мы здесь — у нас очень мало времени на проработку плана «Б».
Он водил пальцем по карте, рассказывал об особенностях региона, швырялся в Саймона терминами, которые он никогда бы не понял, не будь он погружен в современную политику и военные документалки — было видно, как отчаянно Прайсу нужна помощь Райли, но ни один, ни другой — не могли уравнять все под один знаменатель, не могли сказать вслух, в чем могла заключаться эта помощь.
— Кали — запретная зона для урзыкстанского сопротивления, а мы там — чужаки. Они местные, и сколько бы разведывательных дронов мы не отправляли туда — мы не можем даже близко предполагать, где они держат его, — он вышел из-за стола, сложил руки за спину и отвернулся к доске, смотря в неразборчивую писанину на одном из листов. — Знаешь, Джонни частенько говорил о тебе.
— Говорил обо мне? — Саймон нахмурился.
— Он не знает тебя, может, баловался связями, чтобы узнать о тебе что-то, что не положено ему по долгу службы, но кто из нас не воспользовался бы такой возможностью, — Прайс стоял к нему в пол оборота. — Но он чувствовал тебя. Мы могли сидеть где-то в засаде, он мог резко вздохнуть, и на вопрос «что случилось?» он отвечал, что с тобой что-то не так. Он вдумчиво относится к тому, что вы с ним несепарабельные, он считает, что вы оба должны постараться, чтобы встретиться. Мы уважаем его мнение — не у каждого есть такая роскошь, как соулмейт, но это его жизнь и он проживает ее так, как хочет. Сейчас мы вынуждены попросить твоей помощи, наплевав на его мнение.
— Капитан Прайс, сэр, — несмотря на уверенность, Саймон чувствовал себя бессильным, — просто скажите, как я могу это сделать.
— Ты чувствуешь его? — он повернулся к нему, посмотрел пристально, ему в глаза.
Саймон задумался — ему нечего было сказать капитану. Его нигилизм все эти годы привел его лишь к тому, что он никогда не отвечал внутреннему голосу на желание поговорить с ним о том, о чем так хотела поболтать эта искорка. Она теплилась в месте, с которого обычно начинали объяснять принцип расположения рук при сердечно-легочном массаже, вот там — меж ребер — она жила долгие и долгие годы. Иногда она беспокойно пульсировала по всем артериям долгими ночами, иногда — плавала по венам, втягиваемая кровяным потоком и расслабленно соглашающаяся с течением реки. Иногда, чтобы она успокоилась, нужно было положить руку на сердце и слегка надавить, иногда успокоение можно было получить, сосредоточившись на слабом тепле внутри. Словно он втянул еловую семечку, она разрослась в миниатюрный лес, и теперь для лесных жителей Саймон был богом, телесный храм которого и отдавал энергию, и получал обратно.
— Последние несколько дней я словно чувствую его дискомфорт, — Саймон чувствовал себя сумасшедшим, но здесь никто не смеялся над ним — капитан Прайс, серьезный мужчина, слушал его детские выдумки, слушал внимательно и не поддавал слова сомнениям. — Болит голова, сильный зуд в носоглотке, руки и ноги словно неделями не шевелились. Запястья и щиколотки иногда щиплет, но внутри, словно на рану попадает лимонный сок. Я слышал, что если от такой боли не помогают анестетики, то это… — Саймон не мог подобрать слова.
— Это не твоя боль, парень, — закончил за него Прайс. — Это его боль. Ты чувствуешь его на таком расстоянии. У нас есть шанс.
Капитан поднялся на ноги, подошел к карте, рассматривал ее долго, изучал, словно никогда до этого не видел. А Саймон — пытался прощупать огонек меж ребер пальцами через футболку, пытался, может, дать своему несепарабельному на «том конце» дать понять… что-то. Интуиция не подсказывала ничего дельного, минуты тикали, тактические часы с железной платой, стрелками и подсветкой, которые лежали на столе рядом с канцелярским стаканчиком, тикали так громко, что Саймону хотелось зажать уши от этого методичного звуки — а так-то часы военных славились мягкостью своей работы. С ним было что-то не так, тяжело было разделить пополам ощущения Джона, что передавались ему, и впечатления от полученной информации.
— Ты смелый парень, Саймон? — спросил Прайс, и Райли почему-то сразу понял, о чем сейчас пойдет речь.
— Всегда считал себя таковым, сэр, — Саймон кивнул.
— Твоя помощь будет очень ценна, но не здесь. Единственный реальный вариант — ты летишь с нами в Кали и мы уже на месте полагаемся на твою интуицию. Я не привык говорить такие вещи вслух даже перед своими, не хотел бы взваливать эту ответственность и на тебя — но ты действительно единственный шанс найти его и спасти. Мы не любим оставлять своих солдат в беде, — было видно, что ему сложно откровенничать, но помимо откровений — сложно было идти наперекор приказам, сложно было дергать непонятных гражданский и посвящать их в вещи, которые им не стоило знать.
Саймон посмотрел ему в глаза. Голубоглазый британец с усами щедрого доброго дяди вроде и производил впечатление человека, которому стоит довериться, а вроде этот же самый дядя предлагает лететь в логово террористов — и пока что до конца непонятно, за чем и за кем. Но кем бы был Саймон, откажись он от этого?
А от чего — от «этого»?
Райли и сам до конца не понимал — лишь попросил у Прайса дать возможность объяснить ситуацию семье, которой он сказал, что по старым делам ненадолго отъедет из Манчестера, а сам — отправился с капитаном куда-то подписывать какие-то бумажки — и может быть даже разглядел бы их содержание, если бы от брошенного в лицо призрачного песка не слезились глаза.
***
С аэродрома «Авалон» на грузовом военном самолете они вылетели в пять утра следующего дня. Вечер и ночь Саймон провел на базе — вместе с командой парней из SAS, чьих имен он знать не знал, а позывные постоянно забывал, слушал инструктажи, бриффинги, рисовал планы тактических действий. Он чувствовал себя как ребенок, которого взяли с собой на работу — и вот он прибился к чьей-то ноге и просто занимал пространство, боялся сказать хоть слово, думал, что вспомнят о его существовании и выгонят отсюда. Жизнь SAS хоть и текла в середине Великобритании, но текла в другую сторону — в зависимости от поступающих новостей время то тянулось, то летело. В этом ритме Саймон быстро растерялся.
Но когда они во все той же комнате вокруг стола капитана колдовали над картой, Саймон взял карандаш и начал вести им по обозначению горного хребта. Тонкой графитовой линией он чертил маршрут, начерченный здесь уже десятки раз, но он мог поклясться — это была не его рука. Словно кто-то знал дорогу, местами путался, возвращался обратно, затем выбирал правильный поворот на развилке. Так — словно в трансе, начесывая красный от соплей нос, Саймон спустился с гор и отправил карандашную линию в низины, там плутал, словно врезаясь в невидимые песочные скалы, отступал, тормозил грифель в самом неожиданном месте и в итоге обвел пустой участок на карте.
Когда очнулся, то сам не понял, что наделал. По ощущениям — просто испортил карту, но Прайс смотрел на него с надеждой.
— Ты что-то видишь там? — спросил он, и Саймон окунулся в себя с головой.
Огонек под сердцем не обижался на него за молчание, он с радостью вынырнул из обустроенной пещеры меж ребрами и рассказывал, рассказывал, рассказывал Саймону, но не говорил ничего конкретного, он болтал, как пятилетний захлебывающийся ребенок, который был ошеломлен происходящим, плевался нескладными словами и проще всего — ему было нарисовать. Холст на внутренних сторонах век Саймона был пустым, и восковыми мелками огонек рисовал ему образ — высохшие русла старых рек, дюны, песчаные валуны, обрывы, наполненные сухой пыльной землей, белое высокое солнце и следы бедуинских караванов, в которых он — был звеном цепочки, шел, пока горели лодыжки и запястья, брел, падал, но не плакал от отчаяния, а шел вперед, пока там, в точке, не был замурован в темноту.
Услышал бы пересказ своего видения сам Саймон — дал бы малышу леденец за богатое воображение и отправил домой. Ему казалось, что капитан Прайс терпит его потому, что ему действительно нужен это чертов Джон МакТавиш — но Прайс смотрел на него серьезно, кивал, смотрел на карту и паутину нарисованного им пути, сопоставлял точки. Саймон верно обвел три места, о которых он не мог ничего знать, как бы подробно ему не объясняли — место столкновения с боевиками, место пленения Джона и место, пустое на карте. Саймон ничего не мог сказать об этом месте, только то, что там было темно и больно — почти как в ебанной коробке боли, которой Пол Атрейдес доказывал, что он избранный.
Один день — а он уже дважды чувствовал себя, как в гребанном фильме.
Всю ночь они висели на внутренней связи с кем-то, когда им утвердили самолет, они погрузились в джипы и отправились за семьдесят километров — на авиабазу «Авалон», где Прайс позвал Саймона в совершенно сумасшедшую оружейную, включил свет на всех лампах и на какое-то время замер. Саймон мог бы восхищенно ахнуть, завистливо охнуть, ибо еще никогда он не видел такие большие игрушки, но вместе с этим понимал — ничего смешного и увеселительного ему не предстоит.
Саймон думал — зачем он на это согласился?
Он мог бы вернуться домой и просто продолжить свою жизнь так же спокойно, как до появления гребанного черного джипа под окнами. Ходил бы на работу, по вечерам гулял, по выходным — виделся с семьей, играл бы с племянником. Может, в итоге с кем-то и познакомился бы, не стал бы справлять сорокалетие в одиночестве, как все предыдущие юбилеи, но сейчас речь шла не о человеке — а об огоньке.
Конечно, он не ощущался пламенем или изжогой внутри, это было ощущение легкого присутствия всегда, как ангел без демона на плече, как лучший друг, готовый поддержать тебя в любой дикой ситуации, как не половинка, но частичка, хранящая внутри себя самые неожиданные решения и неизведанные стороны. Саймон относился к этому чувству, как к должному, но пока слышал все эти разговоры и связывал красными нитками факты со своим ощущением, то начал понимать, что если он не попробует — то огонька может не стать. А будет ли ему мила эта жизнь после того, как он лишится этого ощущения? Лишится чувства сильного плеча в любое время дня и ночи, чувства защищенности и чувства присутствия кого-то.
Джон наверняка нашел его гораздо раньше и поделился этой информацией с Прайсом, но оставил их знакомство на поруки судьбе — так если он сейчас он здесь и примеряет каску и бронежилет, чтобы отправиться на его поиски в одну из самых горячих точке в мире — не судьба ли это?
Перелет был долгим, мучительным и действительно страшным. Не спавший всю ночь Саймон на панике сидел на деревянной скамье, прислонившись спиной к панели с ремнями безопасности, пока пилот ловил каждую воздушную яму, которую только мог найти. Было сложно поверить, что в небе были такие же раздолбанные дороги, как на земле. Не было окон, не было даже крошечных иллюминаторов, не было поручней и комфортабельных кресел, не было стюардесс и туалета — была только большая крылатая железная капсула, брошенная высоко в небо. Бронежилет давил на расширяющуюся грудь, не хватало воздуха, каска натирала лоб и затылок, болталась на нем, словно ее надели на палку. Под новой камуфляжной курткой, которую на его плечи накинул Прайс, горели запястья, словно их натирало толстой грубой веревкой, и сколько бы он не тер свои руки — ему ничего не помогало.
Солнце каталось по линии заката, они перебегали по часовым поясам, Саймон то проваливался в необъятную панику, то успокаивался и просто смотрел в мигающую карминовым красным лампу под железной решеткой, что тревожно светилась, когда турбулентность становилась особенно сильной. В итоге двое солдат Прайса зажали его между плеч под конец полета, сев по обе стороны от него, и дали ему возможность поспать на них, а Саймон, обычно страдавший нелюбовью спать среди незнакомцев или в некомфортной постели — уснул, как ребенок.
***
— Будешь отзываться на «Гоуст», — Ройс — один из солдатов Прайса — поправил балаклаву на лице Саймона.
— Гоуст? — Саймону было тяжело дышать в ней, но он не возмущался.
— «Гоуст». Типа, призрак в отряде. Тебя же тут официально нет, — Ройс самодовольно посмотрел на проделанную работу — на Саймона в бронежилете с дополнительными металлическими платами по бокам, с патронными рожками спереди, аптечкой на поясе и небольшим рюкзаком с мелочью за плечами.
Они научили его пользоваться рацией, переключаться между каналами связи, научили его бить прикладом, и когда Прайс сказал, что этого достаточно, Ройс потащил Саймона стрелять по целям в самодельном тире. Саймон выбил семь из десяти, что Ройс и Гейл расценили как «очень хороший результат для сопляка». Саймона душила балаклава, он не откликался на свое новое идиотское прозвище — Гоуст — он находился в какой-то прострации, бился головой по углам, слушал разговоры сослуживцев Джона и пытался понять — это кошмар? Ему снится действительно что-то дикое? Может там, наяву, его лихорадит — и нужно попытаться проснуться, чтобы выпить ибупрофен?
Но нет. Он не спал. Он был в самом центре урагана в Урзыкстане, в составе миссии, которую никто не одобрял, в качестве живого компаса.
Единственный его ровесник — Рэтчет, его все звали Рэт — поделился с ним загнутым ножом и сказал спрятать куда-нибудь в экипировку так, чтобы в случае необходимости быстро достать его. Саймон не знал, что это была проверка — посмотрел на свою экипировку сверху вниз и увидел крючок на боку, идеально подходящий к ручке ножа. Когда он с первой попытки ловким движением вставил нож в импровизированные ножны, Рэт посмотрел на него с удивлением — видимо, думал, что он проткнет им себя.
— Какая, говоришь, у тебя была армейская подготовка? — спросил Рэтчет, делая глоток очищенной воды из хлипкой пластиковой бутылки.
— Год службы в армии, сэр, — следующее, что помнил Саймон — это как он буквально вырвал бутылку из рук Рэта, чтобы смочить спускающийся по горлу перец.
— Сынок, если бы ты служил в армии год, то ты бы не держал винтовку одной рукой, не выбивал столько целей в такую ветренную погоду и не вешал ножи так, как это делают только в SAS, — Рэт не осуждал — просто предполагал, а когда Райли разделался с бутылкой воды, то предложил ему еще одну — ею Саймон смочил манжеты своей новой куртки и сжал собственные запястья, пряча кисти в рукавах куртки.
Саймон понятия не имел, откуда это взялось. Он не про полыхающее жжение на коже рук — он про эти умения. Оружие он последний раз держал в руках в той же самой армии, стрелял — тогда же; ножи, в какой-то степени, были его стихией — он работал мясником уже очень долгое время, и в его арсенале были и пилы, и топорики, и клинки, и крошечные тонкие ножики, но мясо требовало аккуратности к плоти и внимательности к разделке, а не скорости. Ножи в мясной лавке не хранились в фартуке, они хранились в ведре с дезинфицирующим раствором.
Саймон снова взял небольшой нож в руки. Чтобы вытащить его из петли, требовалась некая сноровка, требовалась практика — но Саймон вытащил его с первого раза, вставил в петлю снова, опять — без промаха. Повторил еще раз и еще раз, не понимая, откуда в его руках мышечная память в ответ на действие, которое он никогда не совершал. Рэт и подошедший Ройс смотрели на Саймона как на ребенка, совершающего свои первые шаги.
Затем, когда Райли наскучило, он поднес нож к бронежилету и бросил его в пустующий кармашек патронного рожка.
— Эй! — Ройс тут же вытянул палец в его сторону. — Вот! Что это за жест? Джонни постоянно делал так! Так больше никто не делал.
— Я работаю в мясной лавке, обычно на этом месте, — он положил ладонь поверх рукоятки ножа, — карман для маленького ножа, которым я отделяю мякоть от костей. Если я заканчиваю — я всегда бросаю его в этот кармашек.
Так они выяснили, что мышечная память распространялась в обе стороны. Саймон знал некоторые трюки, которые знали только руки Джона, Джонни, видимо, тоже что-то почерпнул. Саймон чувствовал боль Джона, значит и Джон не был изолирован от боли Саймона.
Это дало понять Саймону, что они ближе, чем ему казалось. Что «несепарабельность» между ними несла в себе такие же свойства, как и меж их меньших братьев из квантового мира — простейших частиц, «несепарабельность» в мире которых означала, что неважно, на какое расстояние их разнесет, сколько препятствий меж ними будет — один всегда сможет передать что-то другому в одно мгновение. Значит, все ощущения, боль, толчки в груди — они происходили прямо сейчас. Скованность рук, жжение перца на коже, жуткий ринит, потемнение в глазах, вспышки боли в ребрах — это происходило с Джоном прямо сейчас.
Это вызывало смешанные чувства у Райли. С одной стороны, хотелось эгоистичной вытащить его задницу из передряги для того, чтобы самому больше не испытывать этого ада. С другой — хотелось надрать ему эту же задницу за то, что он умудрился попасть в эту мясорубку. С третьей — он уже не был чужим человеком Саймону — и вот на этой стороне Райли терялся, ведь еще вчера этого ощущения в нем не теплилось.
Он ловил себя на том, то уговаривал огонек успокоиться, перестать лизать буйными языками пламени его ребра, обещал ему, что сделает все, чтобы найти его — даже если это будет дорого ему стоить. Что такое «дорого» — Саймон не говорил даже себе в своих мыслях, но они с огоньком знали. Он просил его продержаться еще немного, просил его найти в себе силы на это, просил его забрать собственные — и ему казалось, что он действительно слабел после этого. Огонек бесновался, но слушался его, плевался кипящими углями, но теперь куда-то в воздух. Саймон чувствовал в нем жизнь.
Прилетели они ночью, Саймон слонялся туда-сюда по лагерю, заглядывал в палатки, разговаривал с солдатами. Никто не знал, кто он такой, но все знали, зачем он здесь. Холодную ночь они готовились к тому, чтобы выдвинуться на рассвете, но внезапно Саймон почувствовал укол в самой вершинке сердца. Это было не так больно, как кашель, насморк, головная боль — но это отличалось от всего, что Саймон чувствовал до этого, и это заставило его уговорить Прайса выйти из лагеря раньше.
Как будто ведро воды вылили в огонек и теперь у него не было столько сил поддерживать буйное пламя. Если до этого из него выбивали воздух, то теперь — дух.
Саймон даже не осознавал, в какой полной заднице он был. Пустая и мертвая пустыня была заминирована и пронизана лежащим на песке старым оптоволокном дронов, целые батареи техники, сгоревшие и брошенные, стояли посреди оранжевого ничего, и Саймон мог только догадываться, чем были небольшие обугленные кучки рядом с этой техникой. Летали орлы, и отряду регулярно приходилось подгибать колени, чтобы переждать и определить, не дрон ли это. Любой звук в вакууме казался угрозой. Тяжелая экипировка натирала плечи, хотелось пить, хотелось прыгнуть в комфортную обувь, а лучше — смотаться отсюда.
Но огонек трепетал из последних сил. На рассвете они вышли на плато, и Саймон, идущий предпоследний в колонне из шести человек, во главе которой шел Прайс, остановился. Идущий последним Ройс окликнул отряд.
— В чем дело? — капитан был единственным из отряда, кто не носил маску.
— Нам туда, — и Саймон показал в совершенно противоположную сторону от изначально проложенного маршрута.
— Туда? — Прайс нахмурился.
— Туда, — стыдливо зарумянился Саймон, не понимая, почему его рука сама тянется в ту сторону. — Он не в той точке, где он был изначально. Они увозят его — и они увозят его туда.
— Ты уверен, сынок? — Прайс подошел к нему вплотную. — Идти в ту сторону — это очень большой риск для тебя, даже мы не очень хорошо знакомы с этими территориями.
Но Саймон в беспамятстве настаивал на своем.
И это настаивание состарилось как хорошее вино.
По горной тропе они поднялись на хребет, спустились на плато, прошли по нему, как по гребанной голливудской аллее — и не заметили ни единого наблюдателя. Тропа по ту сторону горного массива была ими не обкатана, и когда они стояли на краю, чтобы понять, по какой веточке паутины им спуститься лучше, Саймон, придерживая рукой левую сторону груди, рванул вниз, словно что-то знал. Он спускался по неочевидным камням, не боялся сорваться, хватало даже его гражданской физической подготовки, чтобы соскользнуть по пологим скалам вниз. Ослушаться капитана Прайса он не боялся, зато боялись остальные — но кэп, видя, как резво и безбашенно Саймон бежит куда-то, словно знает эту дорогу, приказал следовать за ним и в случае его прикрывать.
Саймон видел это все перед глазами. Видел драку с мужчиной в бело-черных одеждах и с повязкой на лице, видел дуло пистолета меж бровей, видел белый пикап, поднимающий столбы пыли, катящийся на своей расшатанной ходовой по величественным золотым дюнам. Видел темный землистый влажный ров, видел текущий по пальцам мед, видел задуваемый в лицо перец. В прохладе утренней пустыни ему было жарко, солнце огибало его, словно он был в тени. В нем перемешивались собственные ощущения и ощущения Джона, он не мог отделить одно от другого — взболтались и собственные страхи, и отчаяние Джона, и собственная усталость, и изнеможение Джона, и собственное непонимание, и громкий голос Джона, зовущий его, как пустынный мираж, откуда-то из песочной пустоты.
Отряд следовал за ним, как за городским сумасшедшим, в котором в единственном была разгадка какой-то тайны. Саймон вел их к самому неочевидному месту — к бархану, за которым начиналось другое государство, еще никем не признанное, но уже очень воинственное, построенное террористами на осколках Персии.
Саймон трясся от усталость и адреналина. Его тело, изнеженное гражданкой, не было слабым, но не было приспособлено к экстремальной жаре и сухости пустыни, ноги вязли в песке, разгрузка давила на плечи; а Саймон все пер и пер вперед, выбился из строя и не останавливался, пока не стал из предпоследнего вторым после Прайса. По кругу перед глазами мелькали мужчина в белых бедуинских одеждах, видел ржавый заряженный пистолет у лба, видел переполненный канистрами и бутылками крытый багажник пикапа, и словно они становились ближе в пространстве с Джоном — четче становился сигнал между ними.
Он стал гончей, а Джонни — никогда не видимый им, никогда не слышимый, незнакомый, чужой — стал его целью номер один, пушистым длинноногим зайцем, которого нужно было загнать, забить в угол, достать непременно живым, иначе — не будет покоя, зеленых разводов довольства перед глазами от похвалы за выполненный приказ.
Они с отрядом спустились с бархана и вышли на твердый песок. Его можно было срезать блоками, укладывать кирпичами в стены, эта конструкция держалась бы покрепче легких бетонных плит, из которых собирались современные панельки в крупных городах. Саймон чувствовал — откуда-то из-под груды навалившегося Джонни пробивался его собственный страх, ведь бархан, утекающий ниже и ниже, открыл им загадку, неразгаданную разведкой — аул из пяти домов и двух улиц, на кромке которого — стоял пыльный красный пикап.
Прайс не включил его в дальнейшее обсуждение плана, пытался вбить в его голову лишь одно — Саймону нужно было держаться как можно дальше от гущи событий, бежать при первой же опасности, понимать, что никто не пойдет за ним, рискуя собой, но Райли едва ли мог слушать его, не умоляя поторопиться — держался за грудь в области сердца, утешая свой слабый и немощный огонек, затихающий в сырости и темноте.
Не знал, не видел и не слышал его всю жизнь — и даже сейчас, не услышав голоса, не увидев глаз и не произнеся ни слова друг другу — не понимал, что он ему так нужен.
Молодой рассвет еще бросал широкие тени от низких шатров, красный пикап — единственная горячая машина на ощупь, но в лагере — тихо-тихо, словно те, кто его разбили — или потеряли бдительность, или нарочно подпустили их близко, чтобы размазать одним ударом. Саймон что-то слышал и про пояса смертников, и про танковые мины, и про взрыв от бензиновой искры, и про возможные ловушки, но страх растворился внутри него, оставляя место мыслям о том, что Джонни где-то рядом. Джон МакТавиш, смелый и сильный, даже сейчас, умирая, не боялся и не плакался — тратил все силы на то, чтобы поддержать себя, и Саймон, одной рукой неловко держа снятую с предохранителя винтовку, а второй — держа себя за грудь — сейчас стоял у этого красного пикапа и шарился в его багажнике — эти бутылки и алюминиевые канистры он видел в видениях, посланных Джоном.
Выстрелы один за другим раздавались тихо, свистели, словно пущенные из рогатки камешки, разве что глухого стука от падения не было — Саймон сначала даже не понял, что кто-то начал стрелять. Глухо из окна одного из шатров упало тело молодого парня, в песок, жадный до влаги, пролилась горячая кровь, и Гейл, идущий во главе их с Ройсом и Рэтом тройки, не обращая на ужас Райли, двинулся вперед, махая им рукой.
Это, пожалуй, стало первым разом, когда Саймон увидел смерть так близко. Бородатое юное лицо в тюрбане еще не понимало, что такое смерть, но предсмертные хрипы уже стихли, парень не успел даже осознать, что происходило и произойдет. На мгновение это вкопало Саймона в землю, отрезвило, но по плечу пришелся грубый толчок Прайса, который швырнул его за белый седан — и тут же песок в том месте, где стоял Райли, взрыхлила пуля. Нападавшего быстро сняли ребята из тройки Гейла, но Саймон, тяжело дыша, потеряв всю спесь, с которой летел сюда, держался за последний канатик — за огонек. Тот, несмотря на мокрые угли, вспыхнул сильнее, бросался искрами, плевался раскаленной смолой, просил встать и найти его.
Для чего вообще жил Саймон?
В юности он не один раз чувствовал себя так, словно он зря родился. Каждый его жизненный выбор — колледж, армия, отношения, работа — заканчивался не то чтобы провалом, скорее неудовлетворением. Он чувствовал себя чужим и непрошенным в компаниях, навязчивым и пустым в стенах иных, кроме как своего дома. Ему казалось, что все люди такие — просто никто не признается в том, что ему нехорошо. Когда другие «несепарабельные» начали перерастать себя, свою созависимость, свою радость от найденной в предназначенном ему человеке любви, свою боль от потери такого человека — они начинали делиться этим с миром, и их голоса становились только громче, и Саймон находил в них пересечения со своей жизнью.
Если он прошел такой путь для того, чтобы потерять ощущение целостности, на топливе из которого он смог выбраться в другой миллениум, не погубив себя раньше — то грош цена его жизни. Или они с Джонни выберутся оттуда вместе — и обязательно поговорят о том, что произошло, сверят часы, или они лягут здесь оба — и пусть эта история кончится, не начавшись.
Поэтому Саймон, внимательно наблюдая за Гейлом и Ройсом, пошел по их следам в зачищаемом лагере. Всюду свистели пули, буквально над ушами, но Саймон то и дело забивался в укромное местечко, где пытался окунуться в себя, пытался уговорить огонек дать ему время и информацию, дать ему прочувствовать — Джону сейчас было холодно, и все это несмотря на возвышающуюся над пустыней жару.
Подвал. Саймон сразу подумал про подвал — только там могло быть холодно в такую погоду; и поэтому Райли безрассудно бросился в зачищенный шатер, чтобы найти там что-то.
Первый шатер был пустым, лишь брызги крови по выбеленной стене стекали водянистыми каплями вниз. Ковры были приколочены к колу гвоздями, Саймон резал их ножом и натыкался на землю. Второй пустой шатер огорчил его все тем же — страхом, что он ошибся в своих ощущениях. Огонек трепетал из последних сил, забытый в пылу сражений Саймон выскочил на улицу, среагировав на громкий хлопок — один из шатров был взорван, нашими или нет — неважно. Обломки горели, перестрелка продолжалась. Выжившие бело-черные тюрбаны безжалостно добивались, Саймон втиснулся между пуль, поцелованный куда-то в макушку богом на удачу, разбирал голыми руками тающий, словно пломбир, пластик, тлеющую ткань, ковырял ногтями гвозди, рвал ковры, топал ногами по полу — пока не наткнулся на деревянный люк.
Открыв его — увидел связанного парня лет тридцати и тюрбана в повязке на лице, что держал нож у его горла. Джонни. Вот он — едва не задохнувшийся, оглушенный, раненный, его Джон МакТавиш. Боевик смотрел на него испуганно, а Саймон не понимал ни чужого говора, не знал, что нужно было делать в такой ситуации, не знал, как вызволять заложников, позабывал имена парней, с которым прилетел сюда, помнил только свои, и то, данное ему под самый закат старой жизни и рассвет новой — Гоуст. Адреналин капал с израненных строительным мусором пальцев, и Саймон, расслабив запястье, швырнул нож в боевика — попал в шею, лезвие ушло по самую рукоять, словно утонуло в подтаявшем сливочном масле.
Попросят его повторить такой бросок еще сто раз — все сто раз он промахнется.
— Ты — Джон? — он залез в яму погреба, выломав крышку люка — ответ он, конечно, уже знал.
Потому что измазанный в крови и песке парень, связанный целым мотком веревки, придавленный телом мертвого боевика, смотрел на него голубыми сияющими глазами, удивленный, счастливый, уставший, но живой. Подоспевшие Ройс и Прайс помогли вытащить его из подвала, сняли тряпку с рта — первым же делом Джон завыл от боли, потому что пересохший рот прилепился к ветоши намертво, отошел только с кусками кожи. Саймон нащупал в кармане рюкзака бутылку с водой, что болталась в сетке сбоку, когда достал ее, то увидел, что вода из нее вытекла почти полностью — бутылка была прострелена насквозь крошечной пулей, что, попади она ему в голову, оставила бы едва различимое сквозное ранение. Джон пил жадно, тут же выплевывал воду, кашлял кровью и мокротой, свистел болезненными хрипами сквозь выбитые стиснутые зубы.
МакТавиш не хотел провоцировать их встречу, считал, что будет суждено увидеться судьбой — они пересекутся. Судьба свела их здесь, на плато Ихва у подножия горной цепи Кали. Саймон трясся от передозировки адреналина, ловил сердце руками, держал Джона в своих руках, пока они дожидались вертолет для эвакуации, не заметил, что был ранен сам — и это помимо обожженных рук. Джон, которого пытали все эти дни, хрипел от переломанных ребер, что сдавливали его грудную клетку, не мог разлепить склеенные смесью сладкого меда и жгучего перца лодыжки и запястья, не давал даже срезать с них веревки — орал на сослуживцев на дикой помеси грудного шотландского и неразборчивого английского, перец с водой и медом был размазан по его лицу, и Саймон, не сказавший ни слова Джону, намочил карманный платок водой и бережно стирал ошметки засахарившейся дряни с открытых ран МакТавиша. Он смотрел на него устало, но с благодарностью, видел его сквозь грязную пыльную маску, и пекановые глаза Саймона, переполненные слезами от волнения, успокаивались.
Огонек в груди горел ровно, шумел однообразно, как ровная частота на радио. Никуда не пропадал и не растворялся, не шипел и танцевал на мокрых углях и не нервничал от бензиновых всплесков. Бился ровно, подобно паттерну здорового сердца. Никуда не собирался.
В вертолет Саймон нес его на руках, там положил на напольные низкие носилки, вдруг понял, что если сейчас не присядет — то свалится в обморок, но Джонни не отпустил его — все еще спутанными с медом и веревками запястьями хватался за его руку, словно если отпустит — то умрет. Не существовало ничего — ни страшной жары, ни остального отряда, ни мотающегося из стороны в сторону вертолета, шум лопастей которого бил по ушам. Джонни смотрел на Саймона и что-то шептал ему, и Саймон наклонился, чтобы послушать — едва не упал на его слабую грудь и не придавил его.
— …пойдешь со мной? — шептал МакТавиш неразборчиво.
— Что? — нахмурился Саймон — пот под маской затекал во все места, но пока маски не снимали остальные члены отряда — не снимал и он.
— На свидание пойдешь со мной? — уже громче сказал Джонни, слабо улыбаясь, и это услышал Прайс.
— О черт, сынок, прости, мы забыли предупредить, что он сказочный идиот, — засмеялся капитан.
Для Саймона это было слишком. Не так страшно было сорваться с насиженного теплого места, бросить все и рискнуть всем, отправиться в горячую точку, едва не остаться там валяться артефактом войны в песках, не так страшно было впервые убить не дрогнувшей рукой человека, как страшно понимать, что сейчас — все изменится, что придется перелопатить всю жизнь под него, голубоглазого паренька, который был младше него на десяток лет, но уже пережившего столько дерьма, сколько Саймону не снилось. Что без этого парня — Джона МакТавиша — все оно не имело смысла.
Он закрыл глаза и, сидя на коленях, склонился к Джону, утыкаясь лбом в его грудь. Чувствовалось под остатками брони и легкой рубашкой — ребра Джона ходили ходуном, но Джон дышал ровно. Влажным платком Саймон накрыл запястья Джона, бережно и долго боролся с медом и перцем, и наконец высвободил одну его руку — Джонни тут же подобрался ею к затылку Саймона, бережно запустил слабые пальцы под маску, оглаживая ими бритую голову Райли. Они провели так все сорок минут полета и — как казалось Саймону — не собирались расставаться и после уже никогда.