Archive of Our Own

Город Энск хоть и не считался уездным, но таковым ощущался.

Отдел полиции «номер один» по Ленинскому району города Энск находился в зеленом частном секторе, но всего метров пятьсот — и уже крупный торговый центр в окружении высоток и пульсирующая артерия проспекта, потоки машин по которому устремлялись прямиком в исторический центр города. Работать здесь, на кромке вылизанного бизнес-центра и спальных районов — было нецензурно тяжело за счет всего. На их долю перепадали и беды притертых машин современных парковок без камер, и мелкие кражи, и семейные разборки, и участковые конфликты, и хулиганство, и догхантеры и все оставшиеся терпилы, которые порой съезжались к ним с других районов, потому что, видите ли, цифра «один» заставляла граждан думать, что отдел полиции по Ленинскому району получил этот номер потому что он лучший из лучших.

Нумерация отделов по городу была такой же обидной, как распределения по «буквам» в школе, типа «А» — тупые, «Б» — золотые; почетный сотрудник патрульно-постовой службы Николай Петрович Белинский, работавший в этом отделении еще тогда, когда «номером один» оно было не во имя распутывания клубка в документации, а потому что оно в целом было одно в городе — всегда говорил, что вот у них у внучки в садике, чтобы никому обидно не было, группы называют «ромашка», «василек», «солнышко».

В целом, если бы начальник следственного отдела — Евгений Маркович Казначеев — в один день на онлайн-летучке в Zoom увидел, что их отделы представляют по той же системе, то ничему бы нихуя уже не удивился.

Евгений Маркович в целом познал эту жизнь и спокойно относился ко всему. Не в его стиле было в негативном тоне обсуждать начальство, подчиненных, рабочие будни, улыбающимся и перебрасывающимся шутками его можно было поймать разве что с сержантами своего отдела, расслабленным — с кубинской сигарой в кабинете, потерянным или рассредоточенным — только если играл его обожаемый «Спартак». За последние десять лет его работы могла и власть смениться, и тектонические плиты поплыть, и небо на землю рухнуть, но никогда нельзя было поймать дежурство Казначеева и игру «Спартака» в один день.

«Убойный отдел» из Ленинского района не переезжал уже года четыре, текучка кадров его обошла стороной, Казначеев хоть и ебал своих подчиненных и в хвост и в гриву, но премию выбивал им регулярно — и вот в таких токсичных отношениях они и дежурили, заступая на сутки по двое, не считая собаки. Собаки числились задним числом, но кинологическая служба с ними иметь дела вне рабочих обстоятельств не хотела — лейтенант Райлев, по их словам, «выводил из строя ценные кадры», иными словами — кормил хвостиков шашлыком из лавки с соседней улицы. Говорить «нет» лейтенанту Райлеву было опасно, не рисковал даже Казначеев.

Здание на переулке Энгельса было типичным зданием старой советской ментовки — два этажа, низкие потолки, узкие коридоры, как будто при строительстве не закладывали, что тут будет работать кто-то еще помимо карликов, белые хлипкие решетки на окнах и редко гаснущий свет. По кабинетам ютились разные отделы, латунные ключики то и дело мелькали по рукам в коробе с поролоновой подкладкой и подписанными табличками — полицейские приезжали по своим делаем, уезжали, закрывались в кабинетах или наоборот — приглашали всех желающих. Парковка перед отделом всегда была битком — но это жители домов напротив, игнорируя табличку «только для служебных машин», парковались на местах расшатанных тяжелой судьбой «бобиков» и следовательских «грант», а служебные тачки приходилось бросать как попало, чаще всего — в автосервис через несколько домов вниз по улице, и нет — к сожалению, не на парковку.

Неприветливые двери открывал патрульный, один и тот же дед на протяжении лет тридцати, сдабривающий свое скрипучее «кто?» сонным хрипом в динамике рыбьего глаза новомодного дверного глазка, и если ты не представишься и не назовешь отдел — хуй тебя кто пустит, лезь через второй этаж. Если загадку на мосту все-таки отгадать, то всегда холодное, но одновременно с этим душное помещение со скрипучими полами, постом патрульного, клеткой предварительного заключения, проходной, на росписи в книжке на которой все положили хуй еще в предыдущем столетии — встретит тебя объятиями и напоминанием, что на ближайшие сутки ты, товарищ полицейский, в очке.

Лето в городе Энске начиналось еще ранней календарной весной, летняя форма с голубыми рубашками изнашивалась быстрее зимней, но следственному отделу было позволено ходить хоть и в нейтральном — но не по злоебучему дресс-коду. Солнце вставало рано и первым же делом не освещало новый день кому-то, кто ждал рассвета, не освещало путь уставшему путнику и не давало заряд бодрости до самого вечера — оно продиралось сквозь тряпичные жалюзи тесноватого кабинета отдела и выжигало сетчатку. Со всеми ужасами, с которыми иногда сталкивался Казначеев и его подчиненные — вариант был очень даже ничего.

А все остальное — проломленные дощатые полы, выкрашенные в ублюдский зеленый стены, обшарпанная мебель — ну что вы, в ментовке никогда не были что ли? Столица ли, уезд ли, окраина ли, губерния ли — бюджет спиздили и пропили до поездки в «Леруа Мерлен». Следственному отделу в этом плане было проще всего — их работа подразумевала постоянное лазание где-то вне отдела, лучше было только гаишникам, базами которым были свеженькие корейцы и китайцы.

Казначеев готовился сдать смену, за соседним столом сержант Гариков так жалил пером, что казалось — еще чуть-чуть, и под ручкой загорится очередной отчет. Сутки были не то чтобы спокойными — не нервными, и Евгений Маркович уже предвкушал пару литров «Хугардена» с грейпфрутом, янтарную с перчиком и «Спартак-Акрон» на своей большой плазме дома.

— Эх, зона, зона, зона, а на зоне хорошо, а на зоне сейчас дают ка-ашу, — Коля хорошими вокальными данными не отличался, но чтобы сипеть кабацкие хиты — нужна была душа, а ее у молодого сержанта полиции было хоть отбавляй, — я простой уборщик снега, получаю семь пятьсот, лучше я кого-нить заебашу.

— Могу оформить по-быстрому, — не думая, ляпнул Казначеев — с Колей они за сутки поговорили уже обо всем, что можно, и теперь оставалось только время от времени убеждаться в том, что никто не уснул.

Хотя тут Евгений Маркович был с собой не так честен. Ему хотелось поболтать с Колей, но он знал, что хоть Гариков и самый молодой в отделении — уже повидал немало перед тем, как попасть в отдел Казначеева, а значит «нравоучений» слушать будет только в письменной форме в качестве дисциплинарного высказывания. Когда в школе милиции они проходили, что их главная работа — это предупреждение преступлений, Коля очевидно прогуливал, ибо предотвращать, а не решать по мере поступления — было не его коньком. Казначееву не нравилось, что Коля спелся с сержантом Тавишевым — Евгений Ильдарович влиял на него самым неблагоприятным образом и даже этого не отрицал. Казначееву не нравилось, что лейтенант Райлев настойчиво попросил у него, что если уж они и будут нарушать принцип Семена Константиновича, который заключался в долбаебском «я работаю один», словно он не лейтенант полиции, а Бэтмен, то будут нарушать этот принцип с тем, кого выберет сам Райлев — и выбор пал как раз на долбанного Тавишева.

Вообще у Казначеева и Жени никаких разногласий до прошлой недели не было — но Евгений Маркович так кипел, когда вспоминал об этом случае, что даже сейчас — не хотел его вспоминать, просто смотрел на то, как Гариков вскинул на него уже осоловевшие глаза и поставил драматичную жирную точку на бумаге.

— Ой, зная тебя, товарищ капитан, мне придется самому на себя все документы заполнять и самому себя этапировать, — фыркнул Коля. — Я лучше тут посижу.

— Правильно, — Казначеев посмотрел на часы, с недовольством отмечая, что часики-то тикают, а самого ответственного сотрудника отдела на дежурстве еще нет. — У тебя рабочего дня еще пятнадцать минут.

Казначеев в целом собрал отдел из не самых стандартных людей — уж на серолицых уставших заебанных ментов из патрульки или участков они не были похожи, но рвется там, где тонко — и поэтому эта компания время от времени играла «Лакримозу» на стальных нервишках своего капитана. Сам Казначеев — бывший военный и педагог — был с непростым прошлым, которое не делало его похожим на толстеньких румяных полковников из других отделов; Евгений Ильдарович Тавишев — разочаровался в идеалах «Росгвардии» и переучился в органы, где уже продолжительное время бил рекорды и в рабочих дисциплинах, и в «веселых стартах»; Семен Константинович Райлев — в свое время ушел из «Вымпела» по личным причинам, где был лидером среди бойцов, и в целом стоял на голову выше в иерархии по сравнении с «плешивыми ментами»; Коля Гариков — еще слишком маленький для того, чтобы его по отчеству называл кто-то кроме его мамы, которая повышает на него голос, когда он в чем-то проебался.

Шутка. У Коли — из-за происхождения его родителей, которые хоть и родили его здесь, в городе Энск, приехав сюда учиться и оставшись здесь насовсем — отчества не было. Зато был роскошный смуглый цвет кожи, за который неполиткорректный Райлев окрестил его «эфиопом». Фильм «Жмурки» в свое время был ролевой моделью не для тех, кого сажают, но и для тех, кто сажает.

— Здравствуй небо в облаках, здравствуй юность в сапогах, — насвистывая мотив опенинга сериала, Коля педантично складывал листочки в пластиковый фолдер.

— Ты перетусовался с пэпсами, — критично сказал Казначеев, обкусывая бычок кубинской сигареты — от скуки.

— А я не виноват, что у нас три бобика и все уже заняты, свой AUX никуда не воткнешь, — Гариков сложил папки стопкой и присел на край стола, смотря в окно, где кудрями на зеленом островке вилась нежная березка.

— Свой AUX будешь на выходных пристраивать, а сейчас сделай кофейку, сержант, — проворчал Евгений Маркович, понимая, что доебаться до молодого из-за безделья не получится — Коленька за сутки сделал все и даже больше.

— Вот я от такого отношения карьерный рост и рассматриваю, — вздохнул Гариков, подходя к самодельному буфету — на тумбочке с отломанной дверцей стоял старый чайник, разобранная словно попавшим метеоритом коробка чая с бергамотом, сахарные кубики в красной картонной коробке и какие-то невкусные конфеты. — Армия, зона… там поприятнее будет.

— Полиция, я считаю, идеальный вариант между ними, — Казначеев смел пепел, осыпавшийся с сигары, себе под ботинки и откинулся на кресле с гибкой спинкой.

— Ага, дедовщина как в армии и зарплата как на зоне. Чисто на чай и сигареты, — кофе Гариков делал отменный, всегда соблюдал идеальный баланс между растворимым порошком и сахаром, не наливал полчашки сливок, подбирал даже среди пластиковых магазинных банок что-то вкусное и крепкое.

Был бы тут Райлев — не обошлось бы без шуток о том, что Эфиопия — богатая на кофе страна, Коленька — «эфиоп», бла-бла-бла, уже даже Казначеев подбирал его ксенофобский взгляд на жизнь, раз думал так далеко.

— Тьфу, блять, вспомни солнце — вот и лучик, — фыркнул Евгений Маркович, пропустив поскрипывание открывшейся двери, в узком проеме которой выросла из-под пола большая плечистая фигура в чистом отглаженном костюмчике — товарищ лейтенант Семен Константинович Райлев собственной персоной.

— Что у вас тут происходит? — несмотря на абсолютное отсутствие улыбки на белом высоком московском лице с тяжелыми скулами, морщинки вокруг лица болтали об обратном, а референс на популярный мэм, которых Сема нахватался у своего младшего подчиненного, подтверждал — сейчас, бегая за наркоманами по железнодорожным станциям и разбирая десятки однообразных заявлений о мошенничестве, он был гораздо счастливее, чем в элитном заряженном «Вымпеле».

— Работаем, товарищ лейтенант, — сливки, влитые в терпкий кофе, вихрились в горячей воде, Коля поставил чашку на стол капитана.

— Я поэтому и спросил, — Сема поставил сумку с ноутбуком на свой стол. — Обычно вы тут таким не занимаетесь, — он расслабил галстук под воротником белой льняной рубашки.

— А патлатый где? — под «патлатым» имелся ввиду сержант Тавишев, сменщик Коли, который частенько опаздывал, хоть и прибывал в самый нужный момент.

— Звонил, говорил, что штаны застегивает и выезжает, — Райлев отвоевал себе возможность иметь собственный стол и личный сейф, притронуться к канцелярской чашке или органайзеру документов кому-либо в кабинете строго возбранялось, а уж присесть на стул и расслабиться — позволялось только Тавишеву, и то только потому что Райлев уже устал пиздить его за такое поведение.

— Я надеюсь, ты пожелал ему не прищемить писечку, — усмехнулся Казначеев, довольный своей поделкой из окурка коньячного цвета сигареты.

— Зная товарища Райлева, скорее наоборот, — Коля не боялся показывать зубы звездному лейтенанту — понимал, что под плотной хлопковой медицинской маской он прячет не только служебные шрамы, но и оскал растренированной улыбки, — пожелал откусить член ширинкой нахуй.

— Бинго, лейтенант Гариков, — Райлев разбирал рабочий компьютер.

— Эх, мы его на поруки Жеке отдали — и чему он научился, — Евгений Маркович шелестел железным кейсом для сигар, вертел в руках свежую, утреннюю.

Мало что могло заставить лейтенанта Райлева хотя бы улыбнуться — а незнакомые за плотной маской не всегда видели и ее тень; но недавняя суточная попойка сержантов подаренной ОБЭПовцами самбукой и последствия этого праздника жизни заставляли Сему ржать в голос до коллапса стен друг на друга. Казначеев же маленьких радостей лейтенанта не разделял, ибо ключи от кабинета борцы с экономическими преступлениями давали именно капитану и под его ответственность. Коленька от упоминания «самбукового инцидента» посерел — благо, отдать кофе он успел раньше, чем плюнуть в него.

— Мы долго будем поднимать эту тему? — в отличие от Тавишева — господи, если бы каждый раз, когда Женю упоминали в этом кабинете без его присутствия, ему икалось, то сержант бы уже задохнулся — Коленька инициатором не являлся и стеснялся откровенно глупой ситуации, в которую попал.

— Пока вы кабинет не отремонтируете, — Казначеев постучал бочонком сигареты о стол. — Мне сколько ОБЭПам ключи от их кабинета не отдавать?

— Пока у меня сгоревшие ресницы не отрастут, — фыркнул Коля.

— Ты же эфиоп, у тебя там все быстро отрастает? — Райлев пока что тактично сдерживал смех.

— Я русский! — скомканный испорченный лист акта приема и описи имущества при задержании полетел в лейтенанта, но Семен ловко увернулся и наградил зазевавшегося сержанта недобрым взглядом.

— Нам-то ты что рассказываешь, — колпачок от ручки щелчком пальцев залепил прямо между глаз Коли, парень отшатнулся от стола, натягивая кепку на лоб.

Подозрительно молчал телефон, что с одной стороны было свойственно ему утром буднего дня, а с другой — чувствовал Евгений Маркович, что что-то здесь нечисто. Действительно серьезных и, даже сказать, опасных дел не было уже несколько месяцев — так, обычная бытовуха, пьяные поножовщины, убийства на почве ревности или мокруха по неосторожности. Криминал в их районе был хоть и частым делом, но скучным — несколько объездов заканчивались передачей дела Следственному Комитету и многодневной бумажной волокитой. Уже несколько дней они сменяли друг друга сутки через сутки и не натыкались на серьезности.

Даже в кабинете было чисто. Не сказать что здесь можно было — и нужно — навести и поддерживать ее, ведь среди обшарпанных стен и сыплющегося на пол потолка даже самая подходящая декорация была бы неуместным — ха! — мусором. Обычно здесь на всех трех столах рядом с холодными чашками ютились стопки бумаг, лотки с едой, пакеты с уликами, факсы из управления, запасные шмотки, кепки, фуражки, на вешалках висели перепачканные кители, тулупы и куртки, рядом с парадными туфлями стояли беговые кроссовки, черные лаковые папки для документов, сигареты, бычки, из всех розеток торчали белые провода зарядок, дверь то и дело скрипела, летая туда-сюда. Развевающаяся тюль пускала в помещение всегда яркий сочный свет, который оставлял на вечной бардаке солнечную лапу какого-то нездорового позитива.

Сейчас — разобрали документы, помыли чашки, убрали хлам с подоконника, позабирали по домам грязные шмотки, даже тюль — и ту постирали. Долгов по отчетности ни у кого в отделе никогда не было, ни одного из четверых заполнять свои бумажки вовремя учить не нужно было. Тишина, благодать — но отсюда и какая-то тревога.

— Хәерле иртә, сөйгәннәрем (Доброе утро, мои любимые), — поучиться появляться подобно главному герою любого фильма — в самый подходящий момент — у сержанта Евгения Ильдаровича Тавишева получалось лучше всех во всех отделениях полиции города Энска, а вместе с этим — с первой секунды своего экранного времени внести толику эмоциональной нестабильности в и без того непростую жизнь лейтенанта Райлева; этнический татарин, отлученный от своей малой родины по долгу службы, Тавишев частенько приправлял свою речь родным языком, и коренной москвич Райлев, для которого это было диковинкой, даже не пытался запомнить хоть одну сказанную Женей фразу — все время ворчал задумчивое «по-русски говори». — Что у нас по завалам, покурить можно? — он скинул черную куртку, вешая ее на временно прибитый шесть лет назад крючок около шкафа с документами.

— А ну-ка стоять, — Казначееву нужно было ловить момент прямо сейчас, иначе моргнешь — и Женя испарится уже через секунду, хуй его потом найдешь, — вы мне кабинет ОБЭП когда сделаете?

— Они же в Первомайском сейчас сидят, нахуй им кабинет, — переубедить Тавишева было задачей не из легких, если он придумал себе что-то, то выбить это из его головы было сложно, и сейчас Женя смог загазлайтить весь отдел, заставив их думать, что «самбукового инцидента» не было.

— В Первомайку на неделе переезжают областники, а этим кабинет нужен будет, — зачем-то отчитался Казначеев, а когда понял, что Тавишев развел его на объяснения, разозлился только сильнее. — И вообще — хули ты мне зубы заговариваешь, чтобы к пятнице кабинет был готов.

— Так сегодня четверг, — не успел охуеть Коленька.

— Ну, если сейчас начнете красить стены — то к завтрашнему дню высохнут, — видеть страх в глазах подчиненных Евгений Маркович любил, а понимание того, что они боялись последствий — заставляло думать, что они действительно займутся делом.

— Так мне работать надо! — возмутился Женя, словно он был абсолютно не при делах.

— А у меня выходной единственный! — чувствуя себя защищенным уязвимым положением Тавишева, с недовольством влез Гариков.

— Ну то есть как «фламбуку» пить на рабочем месте — это мы первые, а как за собой хуйню вашу убирать — так вы внезапно такие котики, — оскалился Казначеев. — Короче меня не ебет, не сделаете завтра — я просто расскажу экономистам, они вам на вашу «Фазенду» быстро дедлайн поставят.

Не прекращались бы торги за жопу, пока еще не проданную ОБЭПам за косяки, и конский ржач Райлева — уже неделю на протяжении каждого дня они никак не могли отпустить и забыть эту ситуацию, потому что из всего, что Евгений Ильдарович вытворял на рабочем месте — это было самое потрясающее, в хорошем и плохом смысле этого слова. На какую-то круглую дату из жизни Тавишева начальник отдела по борьбе с экономическими преступлениями, кабинет которых находился в конце коридора и был, пожалуй, самым приятным, чистеньким и отремонтированным местом во всем отделе, подарил ему бутылку самбуки. Коля и Женя поздним вечером совместного дежурства восприняли тишину по работе как знак, что самбуке не суждено дожить до ближайшего праздника или хотя бы выходного.

Чтобы случайно не спалиться перед Казначеевым, в качестве места преступления был выбран все тот же кабинет ОБЭПовцев, и в целом все начиналось неплохо — первая, вторая, пятая стопки залетали отлично, несмотря на крепость, не нужно было даже запивать, пока Коля не перевернул бутылку на стол и пару стопок самбуки не выплеснулось на лакированную поверхность и стопку каких-то бумажек — и хуй бы с ними с этими бумажками, алкоголь не покривил ни одной напечатанной буквы на белых листах, минут тридцать-сорок — и весь алкоголь бы выветрился и оставил бы после себя лишь легкий флер, но Тавишеву не терпелось закурить, и вот он вынул свою модную Zippo с гербом своей Родины, щелкнул крышкой, одна непослушная искра проскользнула по проспиртованному воздуху — и вспыхнул весь стол со всем его завалом бумаг, что отдел хранил не в архиве.

Горело смачно. Выгорела отделка кабинета и мебель, шторы, на удивление — не пострадал пластиковый подоконник. Тавишев и Гариков тушили бедлам ведрами, скромно набирая их под тонкой струйкой в раковине туалета, им то что, пьяным — море по колено. На помощь прибежал дежурный, но к тому времени, когда его разбудил томный запах знакомой ему «фламбуки» — уже нахуй все сгорело, благо, все, что пострадало — уже требовало реставрации. Обошлись без пожарного расчета и докладов наверх, но при одном условии — сержанты все исправят.

— Люблю пересменку, — без объявления войны дверь открылась, даже не скрипнув в этот раз, и на пороге, не переступая ринг сосисочного праздника, показалась полковник Лас. — Можно посмотреть на вас, очаровашек, вживую в полном составе.

В разных комбинациях — эти четверо не боялись даже Господа Бога, но меркла любая кара небесная, когда без предупреждения к ним заглядывала Катерина Александровна — сотрудник УСБ. «Узбеков» в любом отделении боялись так, что разбегались от них, словно тараканы от включенного света, а сейчас — весь следственный отдел был зажат в углу и оставалось только просить о пощаде. Благо, первичный шок от знакомой формы и рефлекторный павловский страх на вид лица полковника Лас быстро сошел — как никак, Катерина Александровна была подругой Казначеева, а в отделении прохлаждалась по собственному желанию, а не по работе.

На первом этаже среди сужающихся коридоров пряталась собственная диспетчерская отделения — требовалась тогда, когда люди звонили непосредственно в полицию, а не на многоканальный 112. Вот в ней бессменным диспетчером очень давно работала Алина Владимировна. Неприятные менты всегда могли резко подшутить даже над высокопоставленными коллегами, пообсуждать за глаза или напакостить — уж их мизогинию и тупость никто не отменял, а уж тем более если это и не полицейская вовсе, а просто гражданская сотрудница — так вообще грех не подъебать ее. Но когда по коридору шла Алина Владимировна, выглядывала куда-то в середине рабочего дня или шла обедать — ей придерживали двери, с ней здоровались и обращались на «имя-отчество», улыбались и предлагали свою помощь, даже ебанный дед на постовой, не пускающий никого даже после ответа на свое контрольное «кто?» — Алине Владимировне открывал входную дверь еще до того момента, как она поднималась по крыльцу.

В мире дикого запада отдела «номер один» среди анархии и беззакония было одно правило, действовавшее с незапамятных времен. Может сесть за взятку нынешний глава ОМВД, может пойти на повышение или понижение, но если ты нахамишь Алине Владимировне — жди, бля, черный «воронок» минут через двадцать — зависит от пробок — и полковника Лас с полной папкой нарытой на тебя базой данных твоих косяков, за которые ты поедешь прямо в то место, о котором недавно пел Коленька.

Уж какие отношения связывали диспетчера отдела «номер один» и полковника Управления Собственной Безопасности — никто не знал, но все догадывались. А догадывались еще и не говорит об этом вслух, чтобы потом не получилось как с поездом, анекдотами и Сталиным.

— Катенька, — Казначеев еще не успел стереть ужас от ее появления на лице, — какими судьбами?

— Нелегкая заставила меня прогуляться на этаж к вам, чтобы огорчить вас известиями о работе, — Катерина была небольшой тонкой женщиной, под форменным кителем прятала далеко неформенную приталенную серую рубашку, туфли заменяла лоферами, насмешливо смотрела на начальника всего отдела — а курить бегала аж на соседнюю улицу, чтобы Алина Владимировна не увидела и не разозлилась. — Кошка походу опять перегрызла кабель стационарного телефона, по внутреннему дозвониться не смогли. На Западном выезде на четвертом километре в кемпинге «Турист» кого-то то ли убили, то ли похитили. Мы по крикам не поняли. Белинский с напарником выехали на место, но возможно криминал, одними ППС-никами не обойдешься.

— Вот не любишь ты к нам с хорошими новостями приходить, — фыркнул Евгений Маркович.

— Работа у меня такая, — подмигнула полковник и скрылась так же внезапно, как появилась.

Город не изобилировал достопримечательностями, чтобы Сема с Женей не знали, где находится этот кемпинг.

— Ладно, — только присевший Семен Константинович поднялся на ноги, — чего кофе зря наводить, прогоркнет только. По коням, Тавишев.

***

Водители из них обоих были так себе — пока Тавишев из года в год на областных соревнованиях брал «золото» за отменную стрельбу, а Райлев защищал «мастера спорта» по рукопашке, в правах у обоих рядом с категорией на легковушки стояла позорная буковка «А», что означало, что ничего кроме «автомата» им не доверяли. Тавишев еще хоть в какие-то ворота — смог научиться крутить баранку на «механике», но Райлев не мог впитать в себя это священное знание. По ним обоим было видно — они предназначались для другой, более ювелирной работы, они были слишком квалифицированными для работы в полиции, особенно простыми следаками — но эволюция делала свое: из обезьяны — человека, из палки — мотыгу, из динозавров — наггетсы, из Тавишева и Райлева — потихоньку делала Базанова и Ознобихина.

По выделенной полосе они домчались до центра, чтобы оттуда по хорде проскочить утренние пробки и оказаться прямиком у Западного выезда. Как назло, без приключений добраться не удалось — в то время как американского копа можно было приманить на пончик, наших ментов губила шаурма, и проезжать мимо своего любимого ларька Тавишев без нытья не собирался. Райлева, выигравшего честь крутить баранку, тяжело было расшатать чем угодно, но даже у Супермена был свой криптонит, а Семену Константиновичу буква «S» светила максимум на трусах с тематическим принтом под штанами с лампасами.

— Давай тормознемся на ЦГБ. Я быстро, большую свиную возьму и дальше поедем, пять минут максимум, — Женя начал вопить еще на светофоре.

— Не ахуевай, сержант, мы и без этого не успеваем, — Семен обеими руками держался за руль.

— Там уже убили и украли, пускай пока патрульные разбираются, — махнул рукой Тавишев, резко дергая руль на себя. — А мы живые и голодные.

— Говори за себя, я в твоих тошниловках не питаюсь, — оскалился Райлев — хорошо, что в такие моменты его лицо бережно кутала в хлопок маска.

— Ну конечно, ты же у нас готовишь лучше всех, готовишь дома себе, — фыркнул Женя, понимая, что хочешь — дергай этот руль, хочешь — не дергай, но стальная хватка начинается еще в плечах лейтенанта, а значит маршрут перестроен не будет. — Аузга сектем (ебанный твой рот).

— По-русски говори, Тавишев, — без кондиционера обстановка накалялась только сильнее, как назло — баран, перегородивший полторы полосы прямо перед ними, тормозил их, и Райлев, как вольфрамовая полоска в разгерметизированной колбы лампочки, рискует перегореть и разодрать лампочку на осколки.

— Ебись ты в рот, свисток, я жрать хочу, — надул губы Тавишев, и как раз загорелся зеленый, момент был упущен, и Сема сдался, стискивая зубы.

— Все, не ной, кусок, — кидаться обидными прозвищами умел не только Женя, — поехали за твоей ебучей шаурмой. Не вернешься через пять минут — будешь бежать по проспекту до самого выезда.

Несмотря на то, что система хавала всех, кто принимал решение работать в ней, Райлев и Тавишев, каждый по своему, заигрывали с системой и не давали ей утянуть себя с головой.

Сема ушел из «Вымпела» четыре года назад, как знали все, кому не надо было знать лишнего — «по личным обстоятельствам». Райлева всю его жизнь воспитывала эта самая система — Суворовское, университет МВД, армия, контрактная служба, мимолетная пропажа со всех радаров, затем верная и долгая работа в московском «Вымпеле», из которого уже в полицию Семен принес приличную стопку наград и благодарственных писем, и не от хуй пойми кого — а от глав ведомств, официальных высокопоставленных лиц и высокоранговых военных. «Личные обстоятельства», видать, были очень серьезными, раз Москву и престижную работу Райлев в один день променял на город Энск и его невзрачный отдел полиции «номер один», куда попросился работать именно к Евгению Марковичу.

Среди всех ментов Семен был именно что «полицейским» — всегда вовремя на рабочем месте, документация, до которой нельзя было докопаться, красиво сшитые дела, хорошая раскрываемость, общественная работа, уважительный тон, представительный вид. Светлые волосы всегда были уложены назад капелькой геля, черная медицинская маска делала лицо немым ко внешним раздражителям, осанка и идеальный почерк. Он создавал впечатление уверенного в себе, серьезного и ответственного мужчины, который мог грамотно заняться расследованием и не упустить ни одной мелочи. Коллеги из других отделов побаивались его, потому что для них он был словно с другой планеты, весь такой… правильный.

Им был ближе Тавишев. В противовес отглаженной курточке Райлева, на Жене вечно была какая-то непонятная несвежая майка или лонгслив, ни одного дня на работе он не появлялся в форме — и никогда не появится. Как и Сема, он рос в системе, но только она была ему нянькой с юных лет — еще совсем кроха Тавишев сидел под отцовским столом в отделе, пока тот принимал заявление, Тавишев постарше ходил в школу, возвращался к отцу в отдел и за его же рабочим столом делал уроки, Тавишев классе в девятом-десятом ездил с отцом на вызовы и помогал по работе. После смерти отца ему никуда не оставалось идти, кроме как в единственный дом, который он знал — в полицию.

Там, где Райлев подходил к работе с армейской точностью, понимая, насколько важны дисциплина и методология, Тавишев действовал по настроению — ибо вся его жизнь была полицией и он не видел ничего, кроме нее. Его правильные жизненные рассуждения вклинивались в работу и позволяли ему решать поставленные ею задачи — пусть со стороны это и выглядело как саботаж. Женя не отличался хорошим поведением, но отлично знал город, в котором работал, знал все группы риска и отличался здоровенным шилом в заднице пополам с бесстрашием бешеного животного.

Парочку не раз звали на повышение, но все упиралось в Казначеева, работать без которого они отказывались. Кто-то крутил пальцем у виска, мол, «остаться гнить в Энске когда предлагали поехать в Москву!», но Сема и Женя знали, что нет счастья в Москве — каждый хлебнул из этой чаши своей горечи.

Все о грустном да о грустном. Тавишев с шаурмой уложились в четыре с половиной минуты, «Гранта» накренилась, когда он залез в нее с пассажирской стороны, словно терпящий крушение корабль. Если еще немного о грустном — то в отличие от Семена, который был на ПП, Тавишев, сколько бы фастфуда не уместил в себя за смену, всегда был свеженьким, подкачанным, а футболка на животе топорщилась только от видимых кубиков пресса. Ведьмак ебанный.

Проблемный пробочный выезд из города они проскочили раздолбанной проселочной дорогой, выехали на трассу, тут же ныряя в технологический съезд, поднимая пыль вдоль полудохлых полей, которые укрывали куцые лесопосадочные полосы. Тавишев наколдовал проводок к магнитоле и играл Райлеву авторские диджейские сеты — и в такие моменты высадить его из своего такси хотелось сильнее обычного, ибо плейлист Жени от трека к треку катал их на эмоциональных качелях нелюбви к мусорам и романтизации отбывания тюремного срока — да так душевно, что аж самому хотелось отправится куда-нибудь подышать воздухом и порубить лес.

Адрес — кемпинг «Турист» — забулдыжное место временной регистрации граждан, не доехавших ни до какого-то другого, более приличного места. До палаточного лагеря вела раздолбанная тропка, «Гранта» то и дело клевала носом, рискуя остаться без приклеенного на скотч бампера, табличка, оповещающая туристов о том, что они на месте, облезла до такой степени, что от любого другого лежащего на трассе куска дерева ее отличали только ошметки белой краски. Кемпинг находился на речке Мертвая — хотя в отличие от проспиртованных гостей города, которые в такое время или уже пытались проспаться, или еще не ложились, речка была живее всех живых. Бобик пэпсов стоял на протоптанной опушке посреди лагеря, вокруг было наставлена куча машин, некоторые палатки начинались прямо здесь. Ни криминальный отдел, ни учик — еще не приехали. Из зданий не из брезента и на веревках на территории, видимо, были только сторожка с наглухо заклеенными газетами окнами и когда-то давно покрашенный в красный домик администрации — дверь была открыта, внутри никого не было.

Они побрели в гущу событий — за нестройными рядами лиственниц и дубков виднелись козырьки, один из которых был их Николаем Белинским — патрульным, который прибыл сюда первым. Тавишев, как обычно, отправился осматривать периметр, а Сема, зажав папку подмышкой, подошел к Николаю.

— Утро доброе, товарищ лейтенант, — Белинский передал ему объяснительную.

— Да какое же оно доброе, — Райлев заметил, что пока весь лагерь дрых или расфасовался по углам, испугавшись полицию, лишь пять человек мотались туда-сюда — две женщины с признаками истерики и трое мужчин с признаками похмелья. — Что у них?

— Умоляю, вам надо это из первых уст услышать, — прыснул Николай, поправляя черные очки-авиаторы на переносице. — Нам ехать надо, нас главдурь ищут.

— Ну привет им передавай, — отмахнулся Семен, пытаясь разобрать хоть букву на заляпанном листе А4.

Две палатки стояли около кирпичного мангала, по одну сторону — серый Nissan X-Trail, по вторую — зеленая Skoda Yeti, номера — 171 региона, Тульская область. В открытых багажниках были навалены пакеты и чемоданы, но это все не вызывало никаких подозрений у Семы — а вот свисающие с приоткрытых окон Nissan веревки, края которых были грубо обрезаны и валялись на земле, внимание зацепило. Все пятеро были в умеренной панике, но Сема сразу вычленил двух зачинщиц — пока мужчины страдали от похмелья и очевидно были вынуждены участвовать в коллективном ожидании полиции вместе с заламывающими руки женщинами.

— Здравствуйте, старший оперуполномоченный, лейтенант Райлев, — Сема подошел к машине с оборванным веревками на крыше и протянул раскрытую ксиву, на него тут же обратили внимание дамы — похожие друг на друга, они показались ему сестрами, обе в теле, с кудрявыми рыжими волосами и полноценном обвесе отдыхающих — неестественным кроме как для черноморского побережья загаром, яркими ногтями и настолько сильным перегаром, что непьющий Райлев аж сделал шаг назад. — Это сержант Тавишев, мой помощник. Спасибо за то, что поговорили с нашими коллегами, но нам нужно уточнить обстоятельства происшествия.

Семейные переплетения удалось распутать быстро. Владельцами Nissan были супруги Анатолий и Ирина Синявкины, владельцем Skoda был Игорь Лучинин, вместе с ним была его девушка — Светлана Коваленко, пятым колесом прикрутился Лучинин Александр, брат Игоря, бензопильный храп которого сейчас раздавался из одной из палаток, пугая птиц в округе. Ирина и Светлана были сестрами, делили одно место прописки, и что бы здесь не произошло — оно уже не напоминало жестокое убийство.

В качестве посла доброй воли за всех рассказывать обстоятельства случившегося отправили самого, на первый взгляд, трезвого — Толю Синявкина. Мужчина в белой майке-алкашке и черных джинсовых шортах не то что не протрезвел после вчерашнего — он еще и не проснулся толком, но его уже во все ребра затыкала его прекрасная половина, нервное верещание которой, будь оно направлено в нужное русло, уже давно бы распутало это дело, но вместо этого капало на уши всем — в том числе и Райлеву. Сема расположился со своей папкой около прямоугольного капота машины, Синявкин потел, дышал и нервничал — но не потому что ему было что скрывать, а потому что горели трубы.

— Понимаете, — с этого слова обычно начинались самые охуительные истории, — мы сами с Тулы, каждое лето мы ездим дикарями в Сочи в палаточный лагерь, там отдыхаем культурно и едем обратно, — мужику было тяжело даже просто стоять, о какой комплексной истории может идти речь. — И в этом году жена с сестрой настояли, чтобы мы взяли их бабушку с собой. Ей уже девяносто с хером лет было.

— Что ты говоришь такое, нелюдь! — на него с какой-то тряпкой тут же кинулась его жена. — С хером тут только тебе! — не стесняясь сотрудника полиции, она лупила его свернутым полотенцем с диким энтузиазмом, чуть не прилетело Семену. — Она еще о-го-го была!

— Женя, — терпение Райлева лопнуло. — Убери ее отсюда, постарайся тоже что-нибудь вытащить, — он похлопал его по плечу, — продолжайте, — он перевел тяжелый взгляд на Анатолия, пригвоздив его к месту.

— Ох, блять, — потерпевший вытер холодный пот со лба. — Мы выехали в начале мая выехали из Тулы, третьего числа были в Лазаревском, остановились там, чтобы переночевать, ну, Зинаида Васильевна там и почила, царствие небесное, — Анатолий перекрестился; Семен кликнул ручкой, чтобы начать записывать. — Сказали, мол, от старости. Ну мы решили, мы что, отпуск зря брали. Оставили бабушку в морге в Лазаревском. Они нам дали бумаги, все дела. Мужики, дайте пять минут, мне или блевануть, или похмелиться надо, — Синявкин действительно зеленел.

— Господи, — Сема махнул рукой, подзывая наблюдающего за ними Лучинина. — Игорь Валерьевич, давайте, продолжайте, вы же все время вместе были.

— Да, собственно, что рассказывать-то, — дабы не повторять ошибок товарища по несчастью, Лучинин уже раздобыл где-то баночку пива и потягивал из нее. — Мы бабу Зину оставили в Лазаревском, сами поехали в Сочи, когда обратно возвращались, решили посмотреть, сколько будет стоить катафалк до дома — ну нам и выкатили семьдесят штук. Ебаться-всраться, мы на эти бабки можем еще месяц в Сочи ни в чем себе не отказывать, — Сема почувствовал, как при этом крутом повороте в истории его внутренности начали медленно опускаться вниз — если это то, о чем он думал, то это просто полный пиздец. — Ну мы купили холодильник «Саратов» на вторичке, наморозили льда в хостеле, положили бабу Зину туда, фьють! — на крышу ее, и так домой повезли.

— Она с дедушкой рядом хотела лечь! — ревущая Ирина вырвалась откуда-то из-за угла, в который ее увел Тавишев, чтобы поговорить, но Женя все-таки уволок ее обратно.

— Дальше? — не зря Белинский говорил, что ему необходимо услышать эту историю своими ушами — давно он такой несусветной хуйни не слышал.

— Мы заселились вчера сюда, холодильник был на крышу привязан, мы искупались, выпили, поставили палатки, уснули, просыпаемся — нет холодильника, — Игорь развел руками. — Веревки, вон, порезали.

Сема какое-то время вкратце записывал обстоятельства происшествия, старался не моргать и не дышать — не моргать потому что думал, что это страшный сон и он сейчас проснется, а ему ебать как хотелось досмотреть его, не дышал потому что ему казалось, что если он сделает еще хоть один вдох — промилле в его крови превысят норму и за руль ему больше садиться будет нельзя. А Тавишеву баранку он отдаст только через свой труп.

— Я уточню, — мало какие случаи на практике заставляли его жрать губы под маской, чтобы не засмеяться, но этот… господи, было даже страшно представить, как и при каких обстоятельствах это могло произойти. — Гражданка Зинаида Васильевна Коваленко в момент кражи холодильника находилась внутри?

— Ну не рядом с костром же мы ее сажали, пока пили, — крякнул уже захмелевший Лучинин.

— Гражданин Лучинин, — Сема быстро осек его, — я в этой сложившейся ситуации ничего смешного не вижу.

Как, блять, это вообще оформить по документам?

— Да это я так, — пристыженный Игорь тут же стер улыбку с лица, — мирюсь с потерей. Товарищ начальник, — он потряс пустой бутылкой пива, — могу пойти накатить?

Вот люди, блять. Райлев переглянулся с Женей — тот краем уха слушал и Лучинина, и выслушал пересказ событий от женщины — и был в не менее театральном ахуе, разве что маски на лице у него не было и приходилось сохранять стоическое выражение. У них, так-то, бабушку украли — а им лишь бы накатить.

— Вы показания сотруднику патрульно-постовой службы дали? — пусто спросил Райлев, не зная, что ему делать — ржать или плакать.

— Дали, на листочке расписались, — довольно кивнул Лучинин. — Начальник, вы нас задерживать не будете?

— Тогда еще вот здесь напишите — «с моих слов записано верно и мною прочитано», а еще дату и подпись, — Семен передал ему ручку, — показания мы собрали, сейчас с кем-то из родственников гражданки Коваленко напишем заявление и начнем следственные действия. Вы считаетесь потерпевшими, оснований удерживать вас в области нет, но ваше участие в расследовании поможет нам поскорее закрыть дело, — Сема говорил на автомате, потому что всеми правдами и неправдами хотел поскорее засесть в патрульную «Гранту» и переварить то, что с утра пораньше ему подкинулся самый плешивый висяк в истории существования полиции. — Это мой номер телефона, — он вытащил из кармана простенькую визитку на белом картоне и положил ее на капот машины, — позвоните, если получите какую-то информацию раньше нас. Когда вы собираетесь уехать из кемпинга?

— Да мы тут минимум хотели несколько дней побыть, — Игорь сунул визитку в карман. — Пива местного хотелось попробовать, порыбачить, по городу погулять.

Сема постеснялся спросить, где они тут, нахуй, собрались рыбачить. В Мертвой? Да как бы они оттуда гражданку Коваленко и не вытянули бы.

— А скорее закрыть гештальт с Зинаидой Васильевной вы не хотели? — этот вопрос Райлев задавал не для того, чтобы пристыдить мужчину — ему нужно было посмотреть на его реакцию, но подозрительной в ответ он не получит, ибо синяк как улыбался за заботу, так и не переставал.

— Да баба Зина уже никуда не убежит, а мы, может, попутешествовать хотим, — промурлыкал Игорь — было видно, что ему на бабку было до пизды, он считал оставшиеся дни отпуска и не пропускал приемы пива. — Нам сказали, что документы у нас в порядке, — необходимого пакета документов, конечно же, у них не было, разве что свидетельство о смерти и результаты вскрытия — и как они только вообще смогли забрать тело из морга?

— Я вас понял, — несмотря на уголовную наказуемость таких фокусов, Сема предпочел сосредоточиться сейчас на другом. — Я так понимаю, мой сержант уже принял заявление, мы можем начать работу, — он с надеждой посмотрел на Женю — и тот замахал заполненным бланком над головой. — Спасибо… э-э-эм, за ваши показания, и примите мои соболезнования.

В соболезнованиях никто не нуждался. Сема обмахнулся папкой, доставая мобильник — каким-то образом нужно было перетерпеть ржач криминалистов на том конце провода, когда он будет рассказывать им, зачем им нужна выездная экспертиза. Проблем набиралось минимум на две уголовки, вдобавок те, кто спиздил холодильник, разделят скамейку подсудимых с нерадивыми родственничками по двести сорок четвертой статье — а это определенно что-то новенькое. Мороз в глазах и семь сантиметров инея за ушами у туляков давали Семену понять — пока не протрезвеют и не будут вызваны по повестке, нет смысла даже разговаривать об этом.

Тут дела похуже были. Кемпинг окружал лес, по нему и грибники шарились, и рыбаки, было немало опушек, на которые люди дикарями приезжали жарить шашлыки. Если идти по линии шоссе от города — то через несколько километров в месте, где Мертвая загибалась и текла перпендикулярно своему обычному руслу, был небольшой гаражный кооператив и пару магазинчиков со снастями и червяками, трассовая кафешка для дальнобойщиков и для них же — небольшой отель. Из промышляющих здесь преступников проскальзывали только закладчики и их клиенты, которых время от времени отлавливали пэпсы. И вот где-то между всего этого хаоса — в холодильнике с наверняка уже нахуй давно растаявшим льдом лежала гражданка Коваленко.

Просто пиздец.

— Тавишев, какие успехи? — шиложопый наверняка за кадром успел сбегать везде, куда планировал.

— Заявление гражданки Синявкиной, — Женя показал листочек. — Я погулял по соседним палаткам — везде пусто, админша сказала, что на этом куске лагеря заселены только эти. Камер, что неудивительно, на территории нет. Охранник спит пьяный, как я понимаю, уже несколько дней, пока что даже не допросить.

— Пошли в тачку сядем, мне набрать спецам надо и просто подумать, нахуя я сюда устроился, — Сема потряс ключами от машины. — Я от их перегарища окосел, блять.

— Ну пошли, я там как раз кинул на заднее термос с чаем, из дома притарабанил, может еще даже не остыл, — они залезли в «Гранту».

Райлев отхлебнул прямо из термоса. А чего стесняться? Все свои. Правда, тут же пожалел о своем решении.

— С молоком? — он поморщился. — Ну и мерзость.

— Ну извини, свой аристократический чай с бергамотом будешь дома пить, — фыркнул Тавишев. — Песочное печенье есть, — он открыл бардачок. — Будешь?

— Все доки засрем, блять, — ломался Семен недолго, взял печенье, рассыпающееся в руках, приподнял маску на нос, затолкал печенье за щеку, словно украл, натянул ее обратно. — Тебе они подозрительными не показались?

— Если ты думаешь, что они выкинули холодильник с бабкой и теперь пытаются как-то прикрыть свою жопу — то это вряд ли, — Тавишев был любителем слоняться по адресам всякой мокрухи, имел большой опыт работы в убойном отделе, гораздо больший, чем у Семена — поэтому послушать его в этой ситуации было бы правильным. — Видно, что бабульку они недолюбливали, но они прошли с ней такой путь, примотав ее к крыше, блять, как этот холодильник вообще не продавил им ее нахер? Варианта два, — он барабанил пальцами по колену. — Или эти три синяка, что явно мало сочувствуют своим бабам, что-то с ними не поделили и таким образом решили испортить им нервишки, а теперь, слегка протрезвев, поняли, что шутка зашла слишком далеко. Или по кемпингу ночью прогулялись воришки и умыкнули плохо лежащий холодильник, скорее всего на металлолом.

— Дождемся криминалистов да обыщем окрестности, — вздохнул Сема.

***

Медитативная тупая работа включала в себя поиски по углам всего, что плохо лежит, разговор с такими же косыми от перегара и смеха криминалистами, опрос свидетелей и заполнение бумажек. На адресе Сема с Женей провозились до обеда, успели предотвратить драку и эпизод вождения в нетрезвом виде — и это все молча, просто своим грозным видом. Факт оставался фактом — гражданка Коваленко как сквозь землю провалилась. Ее семейка бесполезно шаталась вокруг опергруппы, бабы ревели белугами, мужики глушили пиво, к тому же самому обеду — уже предлагали Жене с Семой вечерком заглянуть на шашлычки. Райлев мог видеть сомнения в лице Тавишева, но чтобы рассеять их окончательно — отправил выяснять у криминалистов, что они там нашли.

— Следы волочения, — задумчиво сказал Тавишев, когда вернулся.

— Я это и без тебя видел, дубина. Там несколько разных. Отпечатки обуви, ног, колес? — сложив руки на груди, Райлев смотрел вдаль — за деревьями тихо текла Мертвая; несмотря на то, что это место стало пристанищем всякого рода маргиналов-путешественников, приятным глазу оно быть не перестало.

— Углом в землю тащили холодильник, нашли следы дешевых тапок, но это такие, которые на каждом рынке продаются, — они прогулялись от припаркованной машины, на крыше которой был привязан холодильник, и в траве начинались следы от промышленной каталки. — И вот тут начинаются следы тележки. Уходят глубоко в лес, по руслу реки вверх, куда-то в сторону дороги на Халтырь, — Женя многозначительно посмотрел на него. — Придется идти и смотреть, что там. В радиусе километра холодильник не обнаружили.

— Если его сдали на металл, то явно открыли и обнаружили гражданку Коваленко, — Сема не понимал, как в таком хоть и тихом, но весьма густом на события квадрате могло не обнаружиться тела даже за короткий срок поисков.

— Не обязательно, могли бросить этот холодильник на приемке к остальным и забыть, — покачал головой Тавишев. — Переобувай свои туфельки модные давай иди, — фыркнул он. — И кепочку надень, а то голову напечет.

— Ой, иди нахуй, а, — Сема любил полевую работу, но шариться в лесу в поисках тела на жаре — было вот прям в топ пять самых нелюбимых мероприятий; в кармане кусался вибрацией не первого пропущенного звонка телефон, что означало, что звонят не по работе — «дежурка», начальство и пэпсы у него были на пожизненном рингтоне, но звонила полковник Лас. — Катерина Александровна, вы скажите, у вас там что, работы нет, раз вы к нам на постоянку в отдел перевелись? — не без раздражения ответил на ее звонок Райлев — она редко звонила по делу.

— Пока в полиции служат такие доблестные офицеры как ты, Семен Константинович, у меня ее и не будет, — по-доброму усмехнулась Катерина. — У нас все еще не работает рабочий телефон. Звоню передать оперативную информацию.

— Мы на адресе за городом, — попытался отмахнуться Райлев, зная, что это не поможет.

— Да не ебет меня, Семочка, Тавишева в зубы и поехал. Адрес — Ленина, дом 116, квартира 33. Кричат, что убивают, — передала Катерина.

— Блять, да там опять эти актеры. Там каждые три-четыре дня одно и тоже, — Сема знал, что все, что он мог — это пожаловаться и поехать на вызов, потому что без ответа они не могли оставить даже тех, кто заваливал их ненужной работой из-за желания обратить на себя внимание органов в связи с бесконтрольным пьянством.

Поэтому поиски тела — или хотя бы улик — в лесу затянулись практически до темноты. За адресом на Ленина втиснулся еще один, затем — быстрый ужин, еще один адрес, и когда половина суточной смены оставалась позади, они снова держали путь в кемпинг, чтобы продолжить… ну хуй его знает, бессмысленно шататься по лесу? Им бы в темноте маму родную не потерять, какая тут гражданка Коваленко. Они припарковались все там же на лужайке, хлебнули кофейку, захватили фонарики и отправились в лес. Одиночества в этом патче леса не было — виднелись и разрезающие светом фар кромку горизонта машины, слышалась музыка, гравием шуршали проселочные дорожки. Неплотные кусты и лысые полянки освещались голубой ночью, и Сема даже как-то втянулся в поиски, воспринимая их, как вечернюю прогулку — она бы даже пошла ему на пользу, не заебись он как сука за предыдущие двенадцать часов.

Тавишев его унылые настроения не разделял — с клаб-сэндвичем с заправки раздавил две банки «Адреналин Раш» по ноль-пять и скакал, заглядывая под каждый листочек. Фонарь сержанта то и дело оказывался гораздо дальше линии поиска, по которой шел Райлев.

В карьере Райлева в полиции были странные дела, но еще никто никогда не воровал труп — особенно по ошибке. Жене, казалось, вообще было похуй — он все болтал о своем, заткнулся только тогда, когда споткнулся о корягу и был побежден гравитацией, что заставила его нырнуть в сухую листву.

— Ты ебанат? — заботливо спросил Райлев.

— Не без этого, — Женя поднялся на ноги, отряхаясь. — Знаешь, я думаю, что тут или собака для поиска тел нужна, или хотя бы солнечный свет.

— Ну, он у нас был два часа назад, но нас вызвали на поножовщину в пункте выдачи заказов в «Вайлдберрис», — фыркнул Сема, доставая телефон. — Кинологам звонить буду.

— Да погоди, — Тавишев положил руку на его запястье, опуская фонарик в землю. — Видишь?

Он смотрел куда-то вдаль. Впереди, может, если пройти по лесу еще метров тридцать-сорок, была дорога, неухоженная, но ведущая к гаражному кооперативу «Статус» — а через Мертвую был перекинут мостик, который пользовался спросом у желающих срезать минут двадцать дороги по пути в Энск, если в нужном месте свернуть с федеральной трассы. Сема прищурился — одинокий, в месте с минимальным количеством фонарей и живности — светился экран сенсорного телефона. Заблудшая душа с мобилкой бродила меж трех сосен в поисках бог знает чего, но Сема и Женя переглянулись — высоки были ставки, что они знали, зачем неназванному гражданину или гражданке телефон.

Они кивнули друг другу и тихо двинулись в его сторону, Райлев на всякий случай тронул кобуру с пистолетом под курткой. Шуршание ботинок по листве забивал вечерний прохладный ветерок. Гражданин, на голове которого вихрились жиденькие блондинистые волосы, был на дороге — смотрел в телефон, листал какие-то фотографии, сравнивал их со столбом, который был прямо перед ним — тусклая умирающая лампа освещала жаждущая чего-то лицо. Последние сомнения отпали, когда парень опустился на колено около фонарного столба, смерил понимающим взглядом короб питания у его подножия и начал что-то откапывать.

Закладчики, конечно, не были их профилем, но главдурь тоже частенько выезжали за них, нужно было тащить в отдел раскрываемость. Женя дважды тапнул Сему по плечу — действовал со знанием дела, было видно, что не обычный мент, а действительно учился работать в координированном отряде, и они вышли на гравийную дорогу.

— Молодой человек, вам чем-нибудь помочь? — Сема вырос за спиной мужчины ровно в тот момент, когда заветный пакетик был в его руках.

Мужик испуганно дернулся удирать в ту же секунду, как услышал голос лейтенанта, но Тавишев не зря на всех областных соревнованиях брал первое место еще до того момента, как они начинались — хотя бы потому, что приходил на старт в беговых кроссовках, а не форменных туфлях. До моста мужик добежать не успел — Женя повалил его на землю и начал надевать браслеты.

— Да мы же просто поговорить хотели, документы попросить, все дела, — фыркнул Женя, у него даже дыхание не сбилось от резкого порыва побегать. — Еб твою мать, Филя! — он повернул его на спину и заглянул, как оказалось, в знакомое лицо. — Опять ты, что ли?

— Легавым не сдаюсь! — с трудом пробормотал Филя, не делая при этом никаких попыток сбежать.

— Да ладно тебе, что ты как девственница, первый раз, что ли, — фыркнул Тавишев, поднимая его на ноги.

Райлев был даже в какой-то степени рад видеть знакомое лицо. Светлые вихры забавно светились в тусклом фонарном свете, помятый, но еще трезвый Филипп Григорьевич Могилкин, житель города Энск и злостный рецидивист по статье 228, кажется, тоже был рад их видеть. Опять-таки, шарящийся по улицам Женя не то что был с ним знаком — даже не впервые оформлял его, что не могло не позабавить. Место преступления было сфотографировано как положено, задержанного, рассказывающего, как ему нехорошо и как было бы неплохо подлечиться хотя бы стопочкой водки, сопроводили до патрульной тачки и все так же в наручниках усадили на заднее сидение.

— Поехали в отделение сами его отвезем, оформим тоже по месту, — предложил Женя с довольно улыбкой.

— Нам понятые нужны, — напомнил Сема — но это ему, представительному и страшному, все боялись отказать, поэтому соглашались ими быть, а вот Женя таких энтузиастов только если выкопать смог бы.

— Да нарисуем потом Петрова и Сидорова, — под шумок Тавишев отжал баранку и вырулил с кемпинга.

— А в суде потом что делать будешь? — Райлеву было интересно, как Женя все время выкручивался из, казалось бы, смертельных ситуаций — например, когда нужно было позвать несуществующих понятых в суд для дачи показаний.

— Товарищ лейтенант, — Женя убедительно постучал пальцами по рулю, словно объяснял свистку, что дважды два — четыре, — это же Филька Могилкин, — с заднего сидения одобрительно крякнули, — я его уже во всех девяти районах города ловил и в двух сажал. Мы с ним бинго собираем. Он после предыдущего задержания еще даже паспорт с отделения не забрал до сих пор, у меня в столе лежит, аузга сектем (ебанный ваш рот).

— Господи, давай, крути педали, пока пизды не дали, — устало сказал Райлев, смотря в окно — сияющий город в очередной раз вырастал на горизонте.

— Отлично, — получив крупицу одобрения, Тавишев надавил на педаль газа. — С тобой так приятно работать, ты бы знал.

Поздним вечером в отделении полиции было тихо — разве что несколько терпил, появляющихся в отделении чаще, чем все сотрудники полиции вместе взятые, расфасовались по кабинетам, напоминая учикам и следователям основы работы с населением. Клетка предварительного заключения была пустая, даже помыли недавно — туда Филю и посадили. Деревянный стол, напоминавший школьную парту, и лавка за ним находились в интимной близости от изолятора, и Женя, вооружившись ручкой и листком бумаги, сел воевать с бюрократией. Райлев решил все-таки поужинать — в небольшом холодильнике их кабинета помимо сливок для кофе и взяточной сушенной рыбы Казначеева были черные однообразные лотки с едой Семы — на улице или фастфудом он не питался, всегда готовил себе сам, любил курицу с гречкой. Для человека в нештатной полицейской форме в полутемном коридоре отделения — он выглядел поразительно расслабленно.

— Ну и как мы докатились до жизни такой, Филя? — спросил Женя, вопрос был риторическим — о похождениях местного нарика Могилкина знал и их отдел, и все соседние; не сел же он лет на двенадцать потому, что частенько выступал в роли информатора и сливал дилеров, лаборатории и другие преступные элементы, иными словами — крысятничал. — Уже хрен знает сколько раз виделись, — адвоката обвиняемому даже не предлагали, вопросов не задавали, на самом деле встреча с ним была чем-то вроде даже приятным, что ли. — Я бланки с твоим ФИО храню, как блондинка европротокольные бланки в бардачке. Что опять привело тебя на эту кривую дорожку?

— Я когда маленький был, мне родители таблетки давали, чтобы я с зеркалами не разговаривал, — грустный и трезвый Могилкин рассматривал измазанные в земле пальцы.

— Филя, я когда попросил дать характеристику, я не просил копать так глубоко, — хрюкнул от смеха Тавишев. — Ты же талант — ты же технический университет на архитектора заканчивал, у тебя же фирма своя по отделке квартир… — Женя до этого момента заполнял документы и говорил скорее для того, чтобы разбавить тишину, но его вдруг осенило. — Филя! У тебя же своя фирма по отделке! — Женя вскочил на ноги.

Жующий свежую редиску Райлев наблюдал за разворачивающейся картиной — ему сразу стало понятно, что задумал Женя.

— Так точно, товарищ мусор, — веселье почувствовал и Могилкин.

— Ты допиздишься сейчас, — Женя взял ключи от клетки и принялся открывать ее — массивный замок заедало, и Семе всегда чудилось, что когда-то неподатливость этого замка станет ужасающей проблемой. — Я тебе сделку со следствием предлагаю.

— И чего мне только эти сделки плохого не приносили, — Филя поджал губы.

— Мне в кабинете на втором этаже надо в темпе косметику сделать, краска и плинтуса уже есть. Ты мне за ночь ремонт, хотя бы по верхам, я — утром разрешаю тебе пойти на все четыре стороны. Хватит тебе часиков шесть?

Он вывел Могилкина из клетки и они отправились наверх по лестнице, Райлев остался внизу, давясь сухой гречкой. Со всеми этими нервами за всю долгую карьеру в органах — окончательно посадил себе желудок, старался помогать себе хоть как-то, разбивая все приемы пищи на рекомендованные врачом пять в день, распихав их по черным лоточкам, которыми вечно был забит холодильник в их кабинете. Без Тавишева было тихо. Сема бросил одноразовую вилку в пустой контейнер и выкинул его в мусорное ведро под столом.

Женя вернулся минут десять спустя довольный, снимающий с ушей лапшу, навешанную туда Филей, чтобы поскорее отскочить из отдела без лишних проблем. Сема устало тер осоловевшие глаза — целый день прошел на дикой суете, самое время было прилечь и подремать пару часов, но где-то в лесу мерзла гражданка Коваленко и дело нельзя было оставлять без внимания. Собак мобилизовать получится только утром, да и на рассвете кончится черная летняя ночь, в глубине которой реально хуй чего сыщешь — но нужно было попробовать.

— Закрыл в кабинете его, — Тавишев потряс связкой от двери ОБЭПовцев, сунул ее в карман и кивнул на выход — до водительского освободившегося бобика на этот раз быстрее добрался Райлев. — Утром посмотрю, что он мне там наделает. За кофейком заскочим?

— Погнали, — согласился Сема. — Но мне кажется эта идея с Филей — охуительно тупая.

— Но она единственная, — развел руками Женя. — А бездействие хуже, чем тупое действие.

— Я более чем уверен, что кого бы ты не спросил сейчас из сидящих в обезьяннике — они именно с таким девизом по жизни и двигаются, — дорога на кемпинг была выучена до каждого поворота.

— Вся вещественная ответственность все равно на мне, давай рули, товарищ свисток, нам еще по лесу в темноте шариться, — мурлыкнул Женя.

***

Почесав репы над следами волочения холодильника, они решили проверить несколько рабочих версий. Холодильник «Саратов», в отличие от своих современников, был железным, много его обшивки и внутренностей можно было сдать на металл, а металл, когда речь шла о похмелье — был валютой ценнее золота и платины. Вокруг лагеря, если пересечь лес, технические разъезды вокруг полей и Мертвую — гаражный кооператив и логово дальнобойщиков. К последним лезть было бессмысленно — рейсовики уж явно не стали бы промышлять мелкими кражами, особенно холодильника с крыши тачки, а вот к обитателям гаражей возникали некие вопросики.

Они объехали периметр, на котором находился кемпинг, на машине по косым размытым дорогам, останавливались, рассматривали подозрительные объекты около дороги — но ни холодильником, ни гражданкой Коваленко они не являлись.

— Смотри, и тут следы волочения, — они спустились в низину по другую сторону от кемпинга леса, — скорее всего тащили по земле, а здесь, — он указал на какую-никакую, но дорогу, которая загибом вела сначала к мосту, на котором они сегодня встретились с Филей, а затем — к металлоприемке, на которой принимали и цветмет, и чермет, и всякие изделия — их объявление как «компании» вылезало даже в поиске Гугла, когда кто-то искал этот адрес, — здесь водрузили или на машину, или на тележку. Во ебанутые, — заключил Сема — следы действительно заканчивались именно здесь.

— Да трубы гореть будут — и не такое придумаешь, — крякнул Тавишев. — Значит, впереди мост? Ну так дело закрыто, Ватсон, поехали навестим хозяина и поинтересуемся, не приносил ли кто им «Саратов» случаем. Хватило ли им в таком случае ума открыть холодильник и выкинуть тело или они его прям так на приемку повезли?

— В какой-то степени в наших интересах, чтобы не выкинули. Одно дело в лесу искать, а другое — просто в указанный сданный холодильник заглянуть, — они залезли в тачку и двинули к мосту.

— Так ты думаешь, что приемщики не додумаются туда посмотреть и выкинуть бабку в Мертвую? — фыркнул Женя.

— Вызовем водолазов, прости господи, — Райлев почти перекрестился — делал это нечасто, просто сейчас они так часто вспоминали о гражданке Коваленко, что она скоро начнет им сниться.

— Хоть бы ведро зацепили, грибов по дороге пособирали, — уныло сказал Тавишев — не одному Семе хотелось спокойно подремать в кабинете, но пока гештальт был не закрыт, смыкать глаза было непозволительно.

— В отделе в хранилище вещдоков загляни — там сто процентов найдется, не пару ведер, так пару пакетиков, — смазано пошутил Семен.

— Нет в тебе духа приключений, лейтеха, — осуждающе усмехнулся Женя, прикрывая улыбку.

— Я с «Вымпела» сюда именно что по зову духа приключений и перевелся, — буркнул Райлев.

— А я слышал, что тебе допуск перестали рисовать после каких-то ваших делишек, — Тавишев подлез к нему с загадочной ухмылкой.

— Ты чаще уши в курилке грей, они тебе там много чего интересного расскажут, — Сема отпихнул его от себя.

— Тьфу, там где они учились — я преподавал, — с ехидным хихиканьем Тавишев хоть и отступил, но проигранный бой не означает проигранную войну. — Зачем мне слухи собирать? Я сразу к тете Кате за твоим досье пошел.

— И дала? — ответ на этот вопрос Сема знал.

— Дала, — кивнул Женя.

— И досье? — заиграл бровями Райлев.

— Ну вы может там в своем «Вымпеле» вообще разучились бояться, но меня в ментовке научили — и не Бога, а УСБ, прости господи грешного, — настало время креститься уже Тавишеву — сразу было видно, какие страхи кого преследовали после отбоя.

— Что в досье-то вычитал, детектив ебаный? — Райлев почему-то нервно стискивал руль.

— А вот не скажу тебе, мучайся, — а Женя эту нервозность чувствовал и никак не собирался помочь ему избавиться от нее.

Они перекатили через шаткий мост и остановились в нескольких сотнях метров от низких решетчатых ворот гаражного кооператива, машину припрятали за поворотом и в очередной раз вышли на свежий воздух, чтобы подумать.

— Трубы у людей горят и ночью, там сто процентов кто-то дежурит, — никто бы просто так не хранил то, за что было заплачено, на улице без охраны — металл держали или в одном из гаражей, или на одном из пустырей под охраной.

— И под каким предлогом поедем на нашем крашенном железном коне? — Тавишев похлопал УАЗик по капоту — крашенная в триколор серая табуретка с люстрами аутентично смотрелась в кустах. — Что решили предать честь фуражки и пристрелить его, ибо так выгоднее, чем лечить? Ордер на обыск никогда в жизни не получим, — он сложил руки на груди.

— Сойдем за местных и прошаренных? — Сема полез в багажник и вытащил алюминиевую канистру, поставив ее под их ногами. — На чекушку хватит?

— Да ебать, на целых пол литра, — присвистнул Женя, сразу схватывая идею лейтенанта. — Хороший повод прошмыгнуть в гаражи, молодец, свисток.

Несколько неярких белых фонарей освещали заезд в узкие гаражные ряды. Виднелись таблички то шиномонтажа, то детейлинга — не самое мертвое место, вполне разумное место, чтобы воткнуть в гаражах приемку металла. Низкий задраенный амбарным замком и цепью шлагбаум на решетчатых воротах преградой не был, для слоняющихся в поисках чекушки алкашей они довольно резво перемахнули через ограду и пошли вглубь кооператива. Свет отпечатывался не во всех поворотах, нужный гараж оказался в последних рядах, двери были плотно закрыты, рядом стояла «десятка» приемщика, из-под гаражных дверей виднелся свет. Тавишев и Райлев переглянулись, на табличке был написан номер телефона.

— Ага, — на предложение Жени позвонить Райлев отреагировал скептически, — я им сейчас туда наберу, а они через «Гетконтакт» выяснят, что я «лейтенант Райлев» и «Семен Константинович, отдел полиции номер один»

— А ты у меня подписан «мужчина, что мне по сердцу», — Тавишев присматривался в щели между дверей.

— Ну отлично, подумают, что я не только мент, но и пидор, — фыркнул Сема.

Терпение лопнуло, мозговой штурм тоже не привел ни к каким результатам, пришлось воспользоваться единственным пришедшим в голову вариантом — постучать. Тавишев сначала стучал осторожно, потом понял, что даже если там кто-то есть, что он спит и ебал в рот своих посетителей. Минута-две-три-пять-десять — и за дверьми наконец послышались шевеления. Благо, помятые уставшие лица соответствовали легенде. Дверь на щеколде приоткрылась узкой щелочкой, стандартный красный хрипящий дед с пивным животом сонно посмотрел на них.

— Сынки, вы ебанутые, вы время видели? — дед сплюнул себе под ноги.

— Да тяжело, дед, тяжело, ближайший ломбард в городе, — Тавишев включил актера погорелого театра, вырвав канистру у Райлева. — Автобусы только утром пойдут, а у нас тачки нет, только топливо.

— А вы откуда сюда в такую темень приперлись? — на контакт шел, но дверь не открывал.

— Да мы с кемпинга сами, бабки жены забрали, а нам сказали, что тут в хуторе можно ночью самогонки взять, — втиснулся Семен, стараясь поддержать легенду, и махнул рукой в сторону Халтыря.

— А-а-а, — дед дружелюбно открыл дверь, видимо, заслышав знакомую историю. — А я думал менты. А то в последнее время частенько шарятся. Заебали, честное слово.

— Да ты что, братан, какие менты. Лучше зеки, чем менты, — расплылся в улыбке Женя, и как только дед открыл им створку гаража — они тут же ненавязчиво сунули головы внутрь.

Дедульку этот ответ устроил — он расплылся в удовлетворенной улыбке, начал включать весы, достал безмен, открыл потрепанную тетрадочку, в которую записывал приход. Масляно желтый свет гаража толком нихуя не освещал, среди завалов железяк толком не было видно содержания склада, а пройти внутрь варианта не было — дед тактично стоял у самого входа и, откашливаясь от старческого сна, ждал, пока проснутся его весы. Женя подмигнул Семе и начал кружить по площадке перед гаражом, чтобы найти, за что зацепиться и какую причину придумать, чтобы попасть в гараж.

— А что, менты-то по какому поводу заматывают? — жертву нужно было отвлечь брачными танцами, Райлеву пришлось расчехлять навык дипломатии.

— Да то люки притащат — и водоканал их по металлоприемникам ищет, то диски с колес поснимают и притащат, то плафоны с фонарей в парке, а мы ведь даже такое особо не принимаем, мы больше по сырью, — дед казался мировым мужиком — разве что в процессе словно забыл, что был на работе, и закурил и отвлекся. — Вот они и ходят сюда, как к себе домой, заебали, черти. Мы ребята нормальные, бизнес ровно ведем, помимо железок и техники, старую принимаем, реставрируем — все официально, даже налоги платим. А вы сами откуда, сынки?

— Да мы того, с соседнего края, — Женя с интересом смотрел на груду лома, которая начиналась из автомобильной смотровой ямы, — колесили в небольшом алко-туре, да вот только надо было мужиками ехать, сука, сил нет.

— Ничего, сынки, — задумчиво пробормотал дед, — такие вещи на опыте познаются. Показывайте, что вы там притащили, — он зажал сигарету в зубах и поднял канистру, сиротливо брошенную у порога, но она оказалась тяжелее, чем он думал. — Там что, бензин внутри? — удивился дед.

— Да жалко сливать было, подумали, может кому понадобится, — Сема пожал плечами.

— Это вы умно, сынки, умно, — довольно закудахтал дед, закашливаясь от смолы сигареты так, что казалось еще чуть-чуть — и двинет кони, — я себе солью тогда, вам пару соток накину. А за саму тару дам четыреста рублей.

Сообщать деду, что он охуел предлагать им пару соток за полную двадцатилитровую канистру девяносто-второго, тактично не стали. Освободив гараж от своих сонных телесов дедок вытащил пластиковую красную тару из-под машинного масла и начал неловко переливать бензин в нее. С зажженной сигаретой во рту. Райлев уже разучился пугаться и удивляться на этой работе, разве что сложил руки на груди. Тавишев спрятался за гаражную створку и глазел на безумного старого факира из-за нее.

— А что реставрируете из техники? — спросил Женя, но тут же пожалел об этом — вдруг циркач начнет говорить и выронит сигарету прямо в канистру, даже свои четыре сотки не получат.

— Да по мелочи, — шорты сползали с поясницы деда, обнажая копилку, и Семен начал чувствовать, что обретает признаки похмелья — тошноту так точно, — телевизоры, холодильники, приемники, стиральные машинки, игрушки, пылесосы, — весь бензин в пластиковую бутылку не поместился, поэтому дед свою затею бросил, как, собственно и канистру.

— Прикольно, — на слове «холодильники» Сема встрепенулся — но, очевидно, в гараже ничего не было кроме сломанных велосипедных рам, мотков проволоки, ржавых люков и труб, другую часть гаража занимали сложенные в пакеты смятые алюминиевые банки; ну прям безотходное производство. — У меня на даче холодильник «Саратов» стоит, еще от бабушки достался.

— Делали же раньше технику! — дед что-то царапал в своей тетрадочке. — Не то что сейчас, пару лет — и уже на выброс. Раньше с душой делали, с умом. Зачем покупать китайское, если можно пару рублей вложить, покрасить, резинку поменять — и все, еще сто лет прослужит.

— И что, прямо сейчас делаете? — на шару спросил Сема.

— Да мы такие большие тут не храним, — дед полез в кассу, чтобы отслюнявить капусту. — У нас еще один гараж, мы туда большие железки откатываем.

В кармане штанов Жени зазвонил телефон, как у и Семы, в рабочее время его телефон стоял на беззвучном, пропуская звонки только важных контактов. Тавишев принял звонок, нахмурившись, когда увидел имя звонящего, и Сема остался с дедком один на один. Предлога отвести их в другой гараж у них не будет, нужно или отступать, или брать нахрапом. Сема учился быть мультифункциональным оперативником, мог и вступать в переговоры, и идти на штурм — а тут без партнера по преступлениям было сложновато.

— А покажете? — Сема встал в дверях, не планируя выпускать деда из замкнутого пространства до тех пор, пока не получит удовлетворительный ответ.

— А тебе нахера? — удивился дед. — Вы с канистрой за четыреста рублей приперлись, — он нахмурился.

— А мы, может, ценители, — Райлев поправил маску на подбородке.

— Ага, ценители хреновы, — фыркнул дед, не заметив подвоха. — Приперлись вчера уже одни такие ценители…

— С холодильником? — Райлев прервал его.

— Сынок, ты что мне рассказываешь? — дед развернулся и почти кинулся на него, но увидел распрямившегося двухметрового мужчину, который уже мало был похож на скомканного ночного бродильщика в поисках алкоголя. — Не менты, говоришь?

— Дядь, по-хорошему холодильники покажите — иначе утром вернемся с ордером, — Сема полез в карман за удостоверением.

— Не посмеете! — деду, может, показалось, что Сема тянулся за оружием, поэтому обеими руками схватил какую-то продолговатую железяку — правда, пришлось переложить только в одну руку, потому что штаны неустанно спадали и нужно было постоянно их подтягивать. — Все законно у нас! У нас чеки на все есть!

— Сема, Сема, Сема, — возможную перепалку предотвратил Женя, хватающий лейтенанта за шкирку и вытаскивая его из гаража. — Бегом полетели в отдел! Там ЧП!

***

Обычно постовой ночью бессовестно дрых. Последний раз нападения на рядовой отдел случались в не самые радужные нулевые и десятые, а сейчас в каждом отделе была металлическая магнитная дверь с домофоном, камеры видеонаблюдения и постовой чаще всего находился не один. Его делом было малое — стоять спокойно на тумбочке с автоматом наперевес и играть в «Дурака Онлайн», уважительно приветствовать входящих по форме и не очень уважительно — всех остальных. Конечно Серый такой подставы не ожидал — особенно среди глубокой ночи, когда по «бобикам» растолкались патрули, разъехались дневные служащие, затихли потерпевшие, на него с диким ревом вылетел красноглазый патлатый наркоман с молотком и со всей силы уебал его по лбу.

Семену было понятно многое, главное — что после сегодняшнего дня Серый каску будет носить каждое дежурство.

— Конченый, — не удержал Райлев трагический вздох — бетонная кабина младшего сержанта пережила бы и удар наковальни с высоты, как в мультиках, но неприятный осадок все равно остался, как и неглубокая сечка, которую Сема поливал медицинским клеем из личных запасов — государственная постовая аптечка была пустая, разве что не лежало листочка с предложением плюнуть на рану и приложить подорожник.

— Да я-то здесь при чем? — Серый возмущенно посмотрел на Райлева, вертя окровавленной башкой.

— Да я не тебе, — успокоил его Сема, грозно зыркая на Женю.

Женя сделал раунд кардио, пробежавшись по отделению в поисках пропавшего ремонтника — Филя после того, как ударил постового по голове молотком, закрылся в кабинете и принялся распутывать свой свитер по ниткам; ошалевшие глаза давали понять, что поднятый вес все-таки стоило забрать при задержании и потратить пять минут на то, чтобы нормально оформить его. Женя за обе ноги протащил его лицом вниз по всему отделению и спустил кубарем по лестнице, где «лебедем» вывернул его руки и закрепил наручниками так, чтобы у Могилкина не было даже шансов принять удобную позу, запер в клетке и вызвал дурку — диспетчер со вздохом приняла вызов и сообщила, что бригада скорой психиатрической помощи приедет сразу же, как освободится.

Осознавая свою колоссальную вину, Женя даже не пытался сгладить ситуацию шутками — молча занимался бумажной работой наскоро, не отмачивал свои блестящие шутки и даже подгонять его не нужно было. Хиханьки хахоньками, а Серого этот безумец реально мог бы ебнуть, если бы жбан младшего сержанта не был сделан из того же материала, что и закаленная уверенность Тавишева в себе. А тут, собственно, Женя даже боком почувствовал прожигающий взгляд Семы — аж ощетинился в ирокезе, как испуганная кошка. Неудивительно — при первой же возможности Райлев еще потаскает его за обиженное эго, ибо за косяк, если он раскроется — а он обязательно раскроется — пизды получат оба.

— Я в следующий раз СОБР на вас вызову, пусть сами с вами разбираются, — раздухарился Серый, чувствуя молчаливую поддержку лейтенанта — однако Райлев здесь сторону не выбирал, с одной высокой колокольни ему было похуй и на одного, и на второго.

— Ой, да ладно тебе, — поморщился Тавишев, уставший от нытья, наскоро поставил корявую подпись и бросив бланк оформления в окно дежурки. — Не верещи, все же нормально? — дипломатию Женя в школе милиции не проходил, переговорщиком был отстойным — свою жертву мог только убедить, что это она во всем виновата, и попробуй его в этом айкидо поймать за хвост — у него в нем черный пояс. — Тебе чем проставиться? — он уперся обоими кулаками в стол перед ним.

— Знаешь же, сука татарская, чем подкупить, — фыркнул Серый, не сопротивляясь вязкому яду ни секунды. — Две бутылки «Чистых рос» с тебя.

— Ну он же тебя не ножом, блять, пырнул, — возмутился Тавишев, Сема стиснул зубы за плотно сжатыми бледными тонкими губами и посмотрел на часы — они возились здесь уже сорок минут, а им еще придется потратить неизвестно сколько на дорогу обратно. — Тоже не наглей, она сейчас три косаря стоит. Одну привезу и хватит с тебя.

Два и два были сложены, таких поразительных совпадений не бывало — они не в фильме и не в юмористическом рассказе, а это — не авторская петля, чтобы запутать их и пустить по ложному следу. Сема смотрел «Мебельную компанию» и знал, что в итоге все закончилось как закончилось — если чуйка была, нужно было ей довериться. Конечно, придется пожертвовать судьей, который сдохнет от смеха, когда будет сидеть на мертвецки-серьезном слушании по делу вместе с доводами, почему им нужен ордер на обыск гаража — но их, если честно, было как-то не жалко. Хотя бы потому, что как бы они не изгалялись, ордер на обыск им дадут с очень маленьким шансом, и придется будить Казначеева и силу его связей.

— Дурку вызвал? — на часы Сема посматривал уже с ощутимым неврозом — без напарника ехать было нельзя, а он все возился и возился.

— Да вызвал, вызвал! — театрально заломал руки Тавишев. — Господи, мне и оформить его надо, и скорую вызвать, у меня две руки, я все не успеваю!

— Дай подумать, может не нужно было нарика-рецидивиста в отделении без охраны на свободном выгуле оставлять? — оскалился Райлев — а вот из-за таких споров у них могло и до драки дойти, главное выбрать закоулок на улице без камер, а то понаставят свои где попало — ходи удаляй потом записи с сервера. — Женя! — он постучал ногтем по экрану часов. — Реще, фастер, шнелля, как тебе еще сказать? Нам надо на адрес ехать.

— А по-татарски будет знаешь как? Тизрәк, — Тавишев хоть и не спешил подчиняться приказу, но куртку натягивал.

— Мне нахуй знать, как это будет по-татарски? — Райлев уже держал ему дверь. — Ты можешь, блять, оперативнее?

— Скорая приедет — отдай им ключи, — Женя швырнул их отходящему от шока Серому, которому еще как-то придется объяснять свое состояние первым приходящим с утра полицейским. — И бумажки вон на столе.

— Да ты охуел что ли? — под завывания отходящего то ли от наркотиков, то ли в мир иной Фили разорался постовой.

— Три бутылки поставлю! — крикнул за спину Тавишев, хлопая дверью отделения.

Несмотря на скорость, с которой они неслись по просыпающемуся городу — успеть они не успели, в гаражах их встретил задраенный гараж и отсутствие красной «десятки» на ее прежнем парковочном месте. Райлев и без этого хотел убить Женю, но сейчас был прям вот в сантиметре от того, чтобы сесть за предумышленное, особенно за все, что случилось сегодня, но Женя вдруг потянул носом, загребая несвежий горелый воздух широкими ноздрями, и повертел головой по сторонам. Уж что эта ищейка учуяла в стороне Мертвой Сема не знал — но приспустил бы маску и почувствовал бы, что пахнет химическим кострищем и бензином.

Помимо утреннего тумана в воздухе витала абсурдность всего происходящего, и когда Сема с Женей стояли на небольшом отвесном обрыве над Мертвой, то вдали уже расходился напекающий щеки закат, золотой-золотой, словно выныривающий не из-за частного сектора древнего колхозного села, а был где-то на море. Мертвая мирно текла по своим речным делам в выточенном русле, а прямо посреди ее спокойного лона — медленно плыл открытый холодильник. Содержимого видно не было — оно горело.

Не фигурально, мол, «в лучах солнца» — буквально. Нижняя створка холодильника была открыта, а из холодильного короба в воздух поднимался едкий темный дым, прячущий языки пламени. Были бы фуражки на голове — сняли бы, чтобы почтить славного викинга Зинаиду Васильевну Коваленко, которая была достойна традиционных скандинавских похорон с горящим драккаром и свидетелями, наблюдающими за ее дорогой в Вальгаллу. Не хватало только водопада, с которого холодильник упал бы по течению.

Женя с Семей стояли молча, не понимая, что делать — смеяться или лучше не надо. Внизу на берегу валялась их же канистра — придется объяснять как она там нахуй оказалась. Райлева в целом было крайне сложно удивить после опыта работы в «Вымпеле» — но сейчас и сил удивляться не было. Он достал телефон и набрал номер поста ГАИ.

— Алло? — тяжело выдохнул он. — «ВАЗ-2110», красного цвета, госномер Рома Тамара Анна четыреста восемьдесят семь, всем постам — план «Перехват», ориентир — мужчина лет шестьдесят-семьдесят, внешность славянская, телосложение полное.

Девушка приняла его просьбу и положила трубку. Женя сложил руки на груди и смотрел вдаль так, словно переосмысливал некоторые моменты в своей жизни. Пока что переосмысливать было нечего — еще не до конца было понятно, гражданка Коваленко ли это горела.

— Кого вызывать будем? — спросил он.

— Ну, это походу последний наш рабочий день, поэтому шлюх, — фыркнул Райлев, желая дать ему такую затрещину, чтобы Женя при помощи сил гравитации поскорее спустился вниз по обрыву. — А вообще — криминалистов и водолазов, наверное. И пэпсов, пусть на той стороне ловят холодос для экспертизы.

Пока они обзванивали все доступные в такое время инстанции, холодильник на потоке завихрился прямо посреди речки и кружился, горя. Был бы Райлев крещенный — перекрестился бы, но крестится надо будет тем, кого нужно будет ловить за кражу холодильника, похищение тела и надругательство над трупом. А все — ради косаря, от силы двух, ибо на вторичке это старье больше и не стоило. И из-за — тупости, алкоголизма и халатности. При чем отчасти их собственной. Грустно? Грустно. Ну а что поделать.

— А хорошо, — затянул Тавишев, — красиво тут. На отдых что ли сюда приехать, — ну что за анекдот, какой отдых, после такого только работать неделю подряд, а по ночам — красить кабинет ОБЭП.

— В Мертвой главное не купайся, — фыркнул Сема — но рассвет действительно был красивым, розоватыми тенями ложился за лес, золотил воду.

— А вдруг кишечную палочку подхвачу? — с надеждой спросил Женя. — Хоть в больнице полежу, отдохну.

— Ты чаще шаурму жри на ЦГБ — точно подхватишь, — чтобы сделать фотографии с места — нужно было спуститься ниже, иначе это скорее будут фотографии красивого рассвета, которые потом будут встречаться в подборке «год назад в этот день…» от айфона.

— Кстати о шаурме, — можно было увидеть, как уши Тавишева вздернулись, как у собаки.

— Иди ты нахуй со своей шаурмой, — удовлетворенно предложил Райлев.

— Там рядом японская лавочка есть, суши, хуюши, все дела, — но Женя уже начал махать руками, как огромный павлин хвостом — все, лишь бы заманить его в свое логово. — Там делают эти, как его… поке, во. Рис, овощи, рыба. Почти как твоя гречка с курицей. Поехали? Я угощаю.

— Заботливо с твоей стороны, — Сема поджал губы, посмотрел на часы — криминалисты приедут дай бог через полтора часа, пэпсы справятся и без них, водолазы вообще не факт что есть в их отделе — может придется и с соседнего края ждать. — А знаешь, поехали, — Семен так устал, что ему реально надо было поесть что-то вкусного и слегка перезагрузиться — и пусть это будет пикник на обочине с Тавишевым. — Кашу маслом не испортишь, — он еще раз кинул взгляд на горящий холодильник, плавающий посреди реки, посмотрел, работает ли нахуй не упавшая рация, и похлопал Женю по плечу, предлагая метнуться туда-обратно за вкусняшками согласно плану.

Они спускались по склону в гаражный кооператив, где за шлагбаумом был припаркован их «бобик».

— А знаешь, как по-татарски будет «кашу маслом не испортишь»?

— Женя, завали ебало, а то за холодильником вплавь отправишься.

— Понял, товарищ кусок, больше не повторится.

Райлев, ебана, и без него знал, что это будет «май белән казу әйбәтлеккә зыян китерми» — зря, что ли, в перерывах почитывал татарский разговорник.