Work Text:
Старенький «опель» тормозит, едва не крутанувшись задом на песке. Игорь распахивает дверцу раньше, чем закончится движение, и выпрыгивает наружу.
— Дима, за руль!
Дима выбирается чуть медленнее, огибает высокий капот, Игорь бросает ему ключи. Сам он стоит уже в нескольких шагах, напряженно глядя через озеро на другой берег. Гонятся? Нет?
— Игорь, садись обратно, поехали! — зовет из машины женщина, похожая на Юлю. Но Юля в Питере, шлет сообщения, которые иногда ловит старенькая «нокия». Или нет? Или Юля в могиле, на кладбище за деревней, где фотография выцвела и размокла, и от нитки бус на шее потянулись вниз красные капли…
— Игорь, садись обратно, поехали, — зовет Дима, замерший у открытой дверцы. Игорь мотает головой и отступает еще на шаг к воде.
Дима прищуривается.
— Ты что задумал? — медленно интересуется он тоном, слишком жестким для его лет. Начальником вырастет, думает Игорь. Дойдет по победам, а не по головам. Как Федор Иванович. Игорь не сможет, да и не хочет, нет для него пути выше майора; а Диме быть генералом.
Если только выберется отсюда. Он не должен был здесь оказаться; это Игорь поперся по смутной наводке, по ментовскому чутью в монастырь, откуда не возвращались паломники, и не позвал с собой, не желая втягивать в сомнительную ерунду, но Дима все равно догнал его в поезде, запрыгнул в последний вагон.
— Увози людей, Дим, — говорит он вместо ответа. Только так его можно прогнать. Общая их суть, общий императив: спасать.
Игорь и спасает. Людей. Диму.
Ведомый тем же императивом, Дима не может отказаться.
Он пытается. Вот упрямо поджимает губы, обветренные, обкусанные, пересохшие — не пил сегодня воды, а день жаркий. У Игоря тоже жажда скребет горло, и манит озерная вода за спиной.
Вот стоит уже прямо перед Игорем, был бы повыше — оказались бы нос к носу, а так приходится запрокидывать голову, и солнце обрушивается сверху на стекла очков. Почти полдень.
— Садись в машину, Игорь, — едва не рычит, и почти получается; ты собака, Димка, опасная собака, только еще маленькая. И я — собака, и глухо звенит ржавая цепь, не пуская меня со двора. Я сам согласился надеть ошейник.
Ты поймешь, Димка.
Игорь смотрит поверх светлой макушки, выгоревшей еще белее за эти дни. Женщина, уже не похожая на Юлю, тревожно глядит из-за открытой дверцы машины то на них, то на другой берег. Там остались ее родители; там никого не осталось, но об этом легко забыть. Взгляд у нее становится все более растерянным, еще немного — и она выберет забыть, выберет вернуться.
Кашель заставляет ее перегнуться, и кровь капает на песок, сворачиваясь в темные пыльные шарики.
— Осторожнее с ней, — вполголоса говорит Игорь. У него на шее полоса от веревки; придушить пыталась, но не смогла, сама отпустила, и поэтому она в машине вместе с другими, Игорь не смог оставить ее позади. А теперь придется оставить с ней Диму.
— Сам и присмотри, — огрызается тот.
Другие глядят из-за спины женщины. Девчонка, которая затащила подругу в секту чернокнижников, а потом так испугалась сделанного, что сбежала сюда отмаливать грехи — пусть виновата, но у нее вся жизнь впереди, пусть живет. Бывший зек с интеллигентным и печальным лицом, сидевший за убийство жены — не он убил, Игорь слушал его ночь напролет, видел его дело, шедевр вышивания белыми нитками.
Откуда тут давно закрытое дело, у старого однокурсника Егора Борисова, сосланного в глушь за профнепригодность? И как так совпало, что Игорь — а там оказался этот самый Борисов… А впрочем, Петербург город маленький, и область немногим больше, и все дороги рано или поздно свиваются в кольцо.
Нет, мотает головой Игорь. Не все.
Вдалеке, за Димкой, за людьми, за машиной, раздолбанная дорога упирается в полустанок; в сыром полуденном мареве он плывет, словно не уверенный, что удержится на месте. Но Игорю обещали, что удержится.
— Как старший по званию, — глухо рычит он, заставляя себя злиться, чтобы было убедительнее, — я приказываю тебе уезжать.
Дима медленно выдыхает.
— Не смей.
— Не спорь. Слушай, — Игорь разворачивает его за плечо к полустанку, — видишь? На платформу не лезь, поезда не жди. Машину остановите на рельсах и идите дальше пешком, тут до другой деревни недалеко, не оглядывайтесь…
Его перебивает трезвон сигнала о приближении поезда, слишком громкий, словно они уже стоят на полустанке.
Дима снова смотрит ему в лицо.
— А с тобой что будет? — тоскливо спрашивает он.
— Ему со мной интересно, — пожимает плечами Игорь, не желая называть того, с кем договаривался, Хозяином, как остальные. — Будем играть в кошки-мышки.
Сценарии тот, с кем ему предстоит играть, заимствует из дачных детективов и желтых газет, заканчивающих жизненный путь в местных сортирах. Фантазия богатая, но для того, чтобы воспринимать это серьезно, нужно напиться.
Позади него целое озеро.
Дима оглядывается на машину, на людей, которые ее обступили в нервном ожидании.
— Ладно. Но я вер… — начинает он, но Игорь успевает прижать палец к его губам.
— Не обещай, — предупреждает он.
Не обещай здесь, на этой проклятой земле.
Не обещай мне, я тоже теперь местный, вдруг не отпущу.
Не обещай себе.
Димина ладонь вдруг ложится ему на затылок, с неожиданной силой тянет вниз; Дима прижимается лбом ко лбу, яростно дышит. Игорь знает — он попытается вернуться.
«Я дождусь», — хочет ответить он, не словом, так выдохом, но ему тоже нельзя обещать.
Игорь провожает взглядом машину, переваливающуюся по рытвинам в сторону полустанка, пока равнодушный трезвон сигнала не смолкает внезапно, словно обрезанный. Нависшее над головой солнце крадет тени, выпивает озерную влагу из воздуха. Становится пусто и бессмысленно.
«Полуденный ужас», — вспоминает Игорь, но ему не страшно. Прохладная ладонь будто еще лежит на загривке, по щеке скользит чужое дыхание. Обещать нельзя; можно верить.
Не раздеваясь, он с разбега прыгает в озеро и яростным кролем плывет на другой берег.