Archive of Our Own

1. Владислав

На подоконнике поточной аудитории лежал забытый кем-то блокнот. Новенький, в синей глянцевой обложке с фиолетовыми завитушками по краю, безо всяких надписей от руки, которые позволили бы установить его владельца. Поэтому Владислав и открыл его, так-то он не имел привычки совать нос в чужие вещи и записи – вдруг фамилия-имя написаны на внутренней стороне обложки, или там отыщутся еще какие-нибудь подсказки.
Всю первую страницу занимал рисунок, выполненный черной шариковой ручкой – не профессиональный, сразу видно, но все равно очень умелый и выразительный. Округлый холм, высоко над ним – полная луна (не солнце, потому что с «морями»), а на вершине холма стоят лицом к лицу двое мужчин, протянувших друг другу правые руки: один – закрашенный тонкими густыми штрихами, создающими объем, до темно-серого цвета, а другой, очень на него похожий – почти без штриховки и поэтому кажущийся белым. Руки они держали не как для рукопожатия, а выставив раскрытыми ладонями вперед – так, что те соприкасались.
Эти позы, сходство лиц, фигур, причесок, одежды…
«Вот, значит, как мы смотрелись со стороны. Но кто же на нас смотрел?»

* * *

В день приезда в лагерь он заранее решил, что отправится передавать, как обещал, кургану привет от деда и дяди Миши непременно ночью, когда все заснут – чтобы получилось полное совпадение с тем, как было с полвека назад у этих юных пионеров-героев.
Выйти из старого-престарого деревянного здания со щелястыми рассохшимися полами бесшумно, так, чтобы не разбудить никого из спящих в той же комнате, было не самой легкой задачей, но Владислав с ней успешно справился. В заборе, ограждающем лагерь с той стороны, где начинались поля, со времен дедова и дяди Мишиного детства дыр и проломов только прибавилось, так что выбраться наружу не составило труда. До курганов отсюда было рукой подать, и Славкин – настолько крупнее всех остальных, что единственный был по-настоящему заметным – приглашающе белел в лунном свете.
Владислав подошел к его подножию, оценивая диаметр и высоту, а заодно и объем работы на ближайшие дни. Теперь надо подняться на вершину – чтобы повторить всё, как было у дяди Миши с дедом, а заодно прикинуть, где закладывать бровку ¹. Он повернулся к кургану спиной, взглянуть, как отсюда выглядит лагерь – да, внушительное расстояние для тайной одиночной вылазки мальчишек-школьников, к тому же ночью (деду-то трусить было не с чего, ему, как-никак, тогда было почти шестнадцать, а вот дядя Миша учился всего-навсего в пятом классе). Интересно, когда отец сюда ездил, он тоже удирал ночью на этот курган? Нужно будет спросить у деда...
- Владик!
Этим домашним именем, которым его называли исключительно в семье – для всех остальных он был Славка – здесь некому было его окликать. И этот мужской голос был незнакомым, совершенно точно никогда раньше не слышанным.
Владислав резко обернулся к тому, кто сумел бесшумно подкрасться к нему сзади так близко.
На вершине кургана стоял отец, ярко освещенный луной.
Владислав застыл, ощутив в этой неподвижности ошеломления очень ясно – до боли – как заколотилось сердце. Мелькнула сумасшедшая мысль, что отец все эти годы находился на каком-то особом задании, настолько секретном, что ради этого его объявили погибшим, а сейчас вернулся и, едва выяснив, куда уехал сын, сразу же помчался туда, чтобы как можно скорее с ним встретиться, да хоть бы и среди ночи.
Вот только выглядел он таким же, как на своих фотографиях двадцатилетней давности, нисколько не постарев за прошедшие годы. И зачем-то выкрасился с ног до головы прозрачно-белесой… нет, не просто белесой, но вдобавок еще и слабо светящейся краской, одинаковой что на лице и волосах, что на одежде.
Отмерев, Владислав шагнул вверх по склону, не сводя глаз с того, кто стоял на кургане и пристально смотрел вниз, на него. Остановился в нескольких шагах от… кем является тот, кого он видит перед собой? Образ, призрак, привидение, потусторонняя сущность, душа или как там выражаются все эти современные поклонники мистики – духовная оболочка, энергетическое тело, астральная проекция? Или просто – отец. Да какая разница, в какой форме он пришел, если это он!
- Владик… - повторил отец так, словно решил потренироваться в выговаривании этого имени, которое он… нет, не забыл, но не произносил так давно, что отвык или разучился.
- Папа? – осторожно попробовал Владислав слово, которое употреблял очень редко, а уж как обращение к кому-то… если только в таком раннем детстве, что оттуда ничего не сохраняется в памяти. – Это правда ты?
- Да, Владик.
- Ты живой?
- Нет.
Отец проговорил это как спокойную констатацию факта, без всякого надрыва или подчеркнутой значительности. И задал тот же самый вопрос, для которого и сам Владислав уже начал было приоткрывать рот:
- Зачем ты сюда пришел?
- Посмотреть на место, где дед познакомился с дядей Мишей, когда они жили тут в пионерлагере. Они впервые встретились как раз у этого кургана… ты не знал? Дед тебе не рассказывал?
- Ты приехал специально ради этого?
- Нет, не только. Вообще-то мы здесь собираемся копать…
Отец озадаченно нахмурился.
- Ты строитель?
«Выходит, отец ничего обо мне не знает? Хотя откуда ему… Как бы он мог… Это только у верующих, да и то не во всех религиях, считается, что умершие близкие постоянно наблюдают за нами с неба или с какого-то абстрактного того света и поэтому должны быть в курсе всего, что происходит в нашей жизни».
- Я археолог, то есть буду им, а пока учусь на истфаке МГУ, перешел на третий курс. А сейчас руковожу экспедицией по раскопкам этого кургана – нас в ней четверо, это всё ребята с нашей кафедры. Здесь скоро начнут строить коттеджный поселок, и мы должны перед этим исследовать все археологические объекты.
- Здесь нельзя копать! – Отец сказал это очень резко и настойчиво, почти выкрикнул. – В кургане опасность для тебя и для всех других, очень большая… сильная, смертельная, и не для одного человека. Если ее пробудить, заденет сразу многих – всех, кто окажется рядом.
Владислав поверил сразу и вместо «Откуда тебе это известно?» спросил самое главное:
- Какая именно опасность?
«Что тут может быть – скотомогильник с сибирской язвой, неразорвавшиеся мины или снаряды со времен войны, какие-нибудь ядовитые отходы… химические, или даже радиоактивные? Да хоть карстовый провал – в Подмосковье они попадаются».
- Не знаю, не могу определить. Но она в земле… под землей, в глубине кургана. Опасность давняя и постоянная, такая, которая сама по себе не пропадет.
- Мы обязаны провести эти раскопки, нам же поручили. Я свяжусь с одним моим приятелем, тоже археологом, он специалист по электромагнитной разведке. – «Надо объяснить, что это такое: метод существует давно, но вдруг отец не в курсе». – Измеряют параметры электромагнитных полей в культурном слое, у разных объектов разное сопротивление, не такое, как у грунта. Для исследования того, что в земле, это как рентген для человеческого тела. Они привезут свою аппаратуру и всё тут проверят. Если в кургане есть какие-то крупные предметы или, наоборот, пустоты, мы сразу увидим.
- На другие опасности тоже обязательно проверьте, - озабоченно потребовал отец. – Химическую, биологическую, радиационную…
- Мы постараемся, если электромагнитная разведка ничего не даст.
Отец разговаривал совсем как живой. Но вот выглядел, главным образом из-за этого свечения… легкая полупрозрачность-размытость по самым краям его фигуры – та не так сильно бросалась в глаза. «Глаза можно попробовать закрыть, чтобы только слушать его голос… нет, нельзя. Вдруг он от этого исчезнет – подумает, что я не хочу его видеть, боюсь или еще что, и уйдет… Нельзя терять ни минуты этой невероятной встречи. Это же он, он, и какая мне разница, как он выглядит!»
Откуда отец пришел, из какой дали?
- Папа… а ты сейчас где? В смысле не прямо сию минуту, а вообще?
Отец вздохнул – тоже неотличимо от живого человека.
- Я не сумею объяснить.
- А на кладбище, когда мы туда приходим – ты там… нас… тебе… тебя это как-то… - Владислав безнадежно сбился и замолчал, не зная, как закончить свой вопрос: «Присутствуешь», «Видишь», «Важно», «Радует»?
- Мне это никак. Я с ним ничем не связан. Оно не имеет никакого отношения к тому, где я.
- Мы туда ездим дважды в год, иногда чаще. Деду и бабушке это необходимо, ей больше, чем ему, а я… просто привык, как к семейной традиции, такой вот неотъемлемой части жизни. Я там ничего такого не чувствую – ну, горя, понимаешь? – и не думаю. Раньше, когда был маленький, еще старался, а теперь... – Владислав поколебался, признаваться ли отцу в том, что осознал не так давно, и все же сказал:
- Для меня место, где ты похоронен – как лишнее доказательство того, что ты существовал. Если бы я тебя хорошо помнил, думаю, было бы наоборот – напоминало бы о том, что тебя нет, а не что ты был… совершенно не так, как у деда и бабушки. Я не понимаю, почему они считают, что там мы к тебе ближе. Может, это из-за разницы между поколениями. Они такие вещи воспринимают по-другому.
«Не обидится ли отец на мое признание? Я слишком мало его знаю… да что там, почти не знаю. Одно дело – семейные рассказы о родном человеке, и совершенно иное – когда встречаешься с ним самим, даже вот таким».
Отец не обиделся, а ответил с вежливым безразличием, как о чем-то незначащем:
- Конечно, если вам это нужно, то приезжайте.
И после краткой паузы спросил:
- Как я выгляжу?
Этот вопрос Владиславу доводилось слышать только из женских уст – от бабушки, однокурсниц на вечеринках и прочих празднично-дружеских сборищах – и он по сути своей был не вопросом, а кокетливым намеком на ожидаемый комплимент; на него по правилам этикета следовало отвечать «Отлично», «Замечательно», «Прекрасно» или более пространно, но обязательно чем-нибудь восхищенно-одобрительным. Но сейчас был совсем другой случай. Отец подразумевал ровно то, что сказал: описать, как он выглядит.
- Как на последних фотографиях – не какой-то одной определенной, а на всех в целом, обобщенно, что ли: лицо, прическа, все остальное. И ты… светишься. – Про это – отличия от живого – говорить было труднее, но Владислав продолжил, стараясь быть максимально точным в изложении того, что видит:
- Неярко, приблизительно как луна, только оттенок света бледнее. А еще ты не такой плотный или сплошной, как жи… обычные люди. Чуть-чуть прозрачный… просвечиваешь, это сильнее всего проявляется по краям… ну, по границам силуэта, на фоне неба.
- Что на мне надето? – последовал еще более неожиданный вопрос.
«Он что, сам не знает? Или хочет меня проверить – мою наблюдательность? Или проверить не меня, а… что?»
- Белая рубашка, брюки… тоже очень светлые. – Что можно добавить про его одежду? – Все чистое и целое, не мятое, подходит тебе по размеру. Рубашка заправлена в брюки, воротник расстегнут… и распахнут так, что шея открыта.
- Обувь есть?
Владислав глянул вниз – сквозь траву, невысокую, но густую, было плохо видно.
- Какие-то туфли или ботинки, самые простые мужские. Почти белые.
- Это хорошо.
- Почему хорошо? – растерянно переспросил Владислав.
Почему отец про все это спрашивает – про обувь, одежду? Ладно, собственное лицо и волосы без зеркала не рассмотреть, но тело, руки и ноги… «Меня-то он видит нормально, курган и все, что вокруг – кажется, тоже. А самого себя, выходит – нет? Или это я не вижу чего-то… вижу не то… вижу его не таким, как…»
- Какой ты на самом деле?
- Эта формулировка в данном случае неприменима.
То ли в третьем, то ли в четвертом классе, задолго до того, как по программе начиналась химия, Владислав спросил у деда, какого цвета атомы разных веществ. Дед ответил ему так же – а затем разъяснил все уже подробно, доступным образом.
Но Владислав ухватился за эту, как выразился отец, формулировку – нужно же выяснить и понять!
- На самом деле ты должен выглядеть по-другому – так, как… сразу после смерти? Ты предполагал, что я увижу тебя таким, да?
Каким? Какой была смерть отца и насколько изменила его? Фотографий с его похорон нет ни в одном из альбомов. С прадедушкиных – торжественных, многолюдных, со всеми положенными генерал-лейтенанту воинскими почестями – есть, а с отцовских...
Владислав всегда знал, что отец геройски погиб, исполняя свой служебный долг разведчика где-то за рубежом. И, пока тот был ему известен лишь по фотографиям и семейным рассказам, этого знания хватало – но не теперь, когда они стояли лицом к лицу и разговаривали. Теперь этих кратких сведений, умещавшихся в одной казенной фразе, было невыносимо мало.
- Расскажи мне, как ты умер, - потребовал Владислав. – Я уже взрослый, совершеннолетний, имею право знать. Я не… - «Не испугаюсь, что бы ни услышал» звучало как-то по-детски жалко, и он повторил со всей твердостью, какую смог в себе найти:
- Мне нужно знать!
Отец качнул головой – отрицательно, непреклонно.
- Это засекречено.
- Что… до сих пор? Даже теперь, спустя столько лет?
- Да. У таких дел не бывает срока давности.
Упоминание о секретности должно мгновенно обрывать любые расспросы – таково нерушимое правило, но Владислав упрямо продолжил:
- Скажи хотя бы: тебя убили?
- Нет. А об остальном не спрашивай, я все равно тебе не отвечу.
- А вот Гамлету его отец рассказал, как погиб.
Аргумент был, по совести говоря, так себе, и отец возразил, как и следовало ожидать:
- У нас тут не шекспировская трагедия, а современная жизнь со всеми ее реалиями и законами. – Отец произнес это таким раздражающе наставительным тоном, точно был обычным живым человеком и делал воспитательное внушение непонятливому сыну на неисчерпаемую тему этой самой современной жизни.
Владислав только зубы стиснул. Чего стоила вся его твердость... всех ее запасов не хватало, чтобы пересилить отцовскую волю – он столкнулся с ней впервые и уже сумел оценить.
Реалии современной жизни, ну да. Насколько отец с ними знаком? Что ему известно? Что и в каком виде доходит до него туда, где он пребывает? Он не знает, во что одет, каким предстал перед сыном, но зато распознал грозящую сыну опасность… Может быть, не только ему?
- На деда напали в позапрошлом году – обстреляли его служебную машину, когда он ехал домой с работы. Ты знаешь?
Отец не казался удивленным.
- А-а, так вот что это было. Я… почувствовал.
Это «а-а» было таким бесконечно родным – у деда привычка так начинать некоторые фразы, и с такой же интонацией. Отец перенял это словечко у него, или наоборот? Или они оба – у прадедушки? Тот умер, когда отцу было двенадцать или тринадцать. «А ведь отец тоже успел побыть внуком любящего деда, правда, меньше, чем я на сегодняшний день». Они и лежат рядом – генерал и капитан, каждый со своим надгробным памятником. А тот, кто по всем жизненным и природным законам должен бы лежать между ними – живой, и хоть бы прожил как можно дольше.
- Как сейчас, со мной и курганом?
- По-другому, но принцип тот же. К нему прошло очень близко и быстро, гораздо ближе, чем к тебе. И сконцентрированней, индивидуальней... прицельней. Выстрелы… да, подходят.
«Неужели деда спас тоже он?»
- Ты и его предупредил, что где-то рядом опасность?
- Нет, не успел, - поморщился отец и усмехнулся неловко, словно извиняясь. – Реакция у меня теперь не та, что раньше. Пока заметил и сумел… вырваться, чтобы отправиться к нему, стало уже не нужно и поэтому перестало меня притягивать. Я так и не смог туда попасть. Обошлось без моего участия.
«Да. Обошлось. Всё обошлось...»
- Дед с Валерием Ивановичем, это его водитель, убили троих, а остальные дали деру. – И Владислав вновь, как тогда, когда впервые услышал об этом, удивился: почему его нисколько не потрясло, что дед кого-то убил, причем не давным-давно, в молодости, когда был на оперативной работе, а сегодня, всего несколько часов назад. С теми, кто нападает, только так и надо, и нечего жалеть! – Двоих они застрелили, а еще одного Валерий Иванович, когда кончились патроны – прямо так, без всякого оружия… забрал у него автомат, и тогда уже стало проще. Он бывший спецназовец – кажется, из ГРУ или откуда-то оттуда, я точно не знаю. Очень хороший человек, работает у нас уже шесть лет. Дед его очень высоко ценит.
«Ох, как же я тогда испугался за деда».
Дед и Валерий Иванович не пострадали. Но, едва они вошли в квартиру, Владислав, как раз оказавшийся тогда в коридоре возле прихожей, сразу понял, что с ними что-то очень не так. Разодранная пола пальто у деда и ссадины на руках у Валерия Ивановича, пальто у одного и кожаная куртка у другого испачканы грязью – на плечах, локтях, спине, как будто они оба лежали или катались по земле – это сразу бросилось в глаза, но не это было главным. Их лица, как они двигаются, дышат, и поведение в целом… Владислав даже не знал, как это правильнее выразить – дед и его водитель были какие-то… не возбужденные, не перенапряженные, а… Как будто они совсем недавно прошли через что-то, потребовавшее от них невероятно многого, на пределе всех сил – и справились. Причем разделили все пополам… были на равных в этом испытании, вместе выдержали его и победили.
Даже мама, которая, как всегда, вышла посмотреть, кто пришел в квартиру, заметила. Она первая и спросила, пока Владислав стоял и всматривался в них:
- Павел Владимирович, у вас что-то случилось?
- Нет, Леночка, все в порядке, - ответил дед абсолютно нормальным будничным голосом, улыбнувшись ей непринужденно и спокойно. – Я просто неудачно упал на улице, и у меня порвалось пальто.
Мама до этого на пальто и не обращала внимания – смотрела только деду в лицо. А теперь отыскала взглядом разодранную полу, висящую двумя кривыми обрывками, и согласилась:
- Да, порвалось.
И ушла назад в свою комнату, медленнее, чем обычно, а на пороге обернулась и посмотрела на деда еще раз – опять не на испорченное пальто, а прямо ему в глаза.
Бабушка, пришедшая из кухни, не спросила деда ни о чем, и это само по себе служило надежным показателем того, что стряслось нечто в высшей степени серьезное. А Владислав топтался посреди коридора как дурак, не зная, что нужно делать, кому и как помогать – ведь его ни о чем пока не просят – и сумеет ли он хоть что-то…
Дед ушел в кабинет вместе с Валерием Ивановичем и плотно закрыл дверь. Кажется, он там звонил по телефону, говорил с кем-то, и не один раз. Они с бабушкой, очень прямой и собранной, молча стояли в коридоре и ждали – с полчаса, а может, и дольше, время ощущалось каким-то искаженно тягучим и еле ползло. Бабушка только сняла с себя кухонный фартук, медленно скатала его в аккуратный рулончик и сжала в руке, как что-то, за что можно ухватиться. Владислав поглядел на ее стиснутые пальцы – нет, они не дрожали – и нерешительно спросил: «Принести тебе стул?», но она покачала головой.
Наконец дед приоткрыл дверь – он все еще был в перемазанном грязью пальто, даже кашне с шеи не снял – выглянул из кабинета в коридор и распорядился, кому что делать:
- Светочка, посмотри, как там Лена, и приготовь мне, пожалуйста, ванну. Владик, зайди.
Он почему-то думал, что они там только что пили, а может, и ему сейчас предложат или сразу нальют без лишних слов – дед держит в кабинете запас, там и коньяк, и водка, и всякое другое, импортное. Хотя Валерию Ивановичу ведь почти нисколько нельзя, даже когда он не за рулем… Но спиртным в комнате не пахло, и никаких бутылок видно не было.
Они устроились у письменного стола, где на одном из стульев уже сидел, странно скособочившись, Валерий Иванович, и дед рассказал обо всем, что Владиславу следовало знать – емко, бесстрастно и по существу: как и где их машину обстреляли, как действовали они, как – нападавшие, и чем все закончилось. Добавил, что будет расследование, и с членами семьи (так всегда полагается в подобных случаях) тоже будут разговаривать, не исключено, что уже завтра: с ним, раз ему уже есть восемнадцать, и бабушкой, несмотря на то, что им не известно ничего, что могло бы быть полезным следствию. И что, когда его вызовут, держаться надо спокойно, отвечать правдиво и четко, не удивляясь никаким поворотам беседы, и ничего не бояться.
Владислав не стал задавать вопросов – уточняющих или еще каких-то, только подтвердил, что все понял и будет вести себя так, как сказано. Требовалось переработать внутри себя услышанное.
Но о самом насущном он все-таки спросил:
- Вам за это что-нибудь будет?
Ну да, в последние годы на улицах и не такое творится, а те же перестрелки случаются куда масштабнее; но генерал-майор внешней разведки – это вам не рэкетир из подворотни. Больше дозволено – больше и спросится… Или сегодняшний случай особый, как раз из тех самых, когда дозволено?
- Это не превышает пределы необходимой самообороны, - невозмутимо ответствовал дед, а Валерий Иванович ничего не сказал, но ухмыльнулся так, что перекосился старый шрам, рассекающий всю его правую щеку.
Владислав представил, как они выбираются из продырявленной пулями «Волги», с двумя пистолетами против неизвестно скольких автоматов, перекатом уходят от выстрелов, ползут по асфальту или земле, стреляют, прикрывая друг друга, и прочие детали, о которых дед не рассказывал, но встрепенувшееся воображение, подстегнутое газетами и телевизором, так и подсовывало одну за другой. Но в итоге они оба все же сидят здесь, живые и даже не раненые, а не лежат… где-то там. Они вернулись из боя.
И вдруг он подумал об отце. Как все случилось с ним тогда, полтора десятилетия назад – так же, похоже, или это было что-то несопоставимо другое? Каким был тот бой, который отец проиграл и из которого не вернулся? Он, в отличие от деда, остался один, без прикрытия? И где? В какой стране? Или это был не проигрыш, а все равно победа, но завоеванная ценой жизни и оставшаяся никому не известной – или известной только тем, у кого соответствующий уровень допуска? И стоила ли эта победа такой цены? Даже если спросить обо всем этом сейчас, воспользовавшись ситуацией, от деда ответа не дождешься – с ним такой номер не прокатит. Нечего и пытаться.
А дед тем временем возобновил деловитую раздачу инструкций:
- Владик, иди выпей горячего чая с чем-нибудь сладким, прямо сейчас. Я пойду мыться, возвращусь минут через тридцать-сорок. Иваныч, а ты пока отдыхай, потом ванная будет в твоем распоряжении. Спать ляжешь в гостиной.
Валерий Иванович никогда еще у них не ночевал, ни в квартире, ни на даче. И дед никогда не обращался к нему вот так – и на «ты». Но тот не удивился, лишь кивнул. Похоже, он слышал это уже не первый раз за сегодня… за последние несколько часов сегодняшнего дня.
«Зачем мне чай со сладким, нет у меня никакого шока!» - так и подмывало возмутиться, но Владислав знал, что сейчас нужно выполнять приказы деда, тому видней. Только спросил на всякий случай:
- Тебе помочь раздеться?
«Почему он никак не снимет пальто, даже не расстегивает? Прячет под ним что-то, чего я не должен видеть? Или ему холодно от того же шока, который уж у него-то вполне может быть?»
- Нет, спасибо, не надо. Иди и сделай то, что я сказал.
Тут как раз бабушка крикнула из коридора, что ванна готова, и дед отправился туда, по-прежнему в пальто, застегнутом на все пуговицы, а бабушка зашла в ванную вслед за ним, да так там и осталась.
Владислав побрел на кухню делать что велено: взял первое попавшееся сладкое – пряник из начатой пачки – и наскоро сжевал его, запив горячей водой из-под крана. Опять вышел в коридор, остановился у стены напротив двери в мамину комнату и стоял так, как будто забыв, что в квартире есть еще какие-то другие места, где можно находиться. У мамы, как обычно, было тихо. Теперь она, скорее всего, еще долго не выйдет. И ей никто ничего не расскажет, даже если она опять примется спрашивать. И на расследование ее не вызовут, как недееспособную.
Надо зайти проверить, как она.
Мама сидела в кресле с раскрытой книгой на коленях, но это не означало, что она читает. Она любила что-нибудь листать, чтобы занять руки – от начала к концу и обратно, не глядя на страницы – и книги предпочитала журналам.
Стоило ему войти, мама подняла на него ясные бестревожные глаза и спросила:
- Где Павел Владимирович?
По спине продрало холодом, несмотря на недавний пряник с горячей водой. До сих пор, сколько Владислав себя помнил, мама это спрашивала только про отца – с точно такой же ноткой легкого недоумения или растерянности – и всегда не у него, а у деда и бабушки, иногда даже у бабы Риты, когда та приезжала к ним в гости. Он понимал, что рано или поздно – и чем позже, тем лучше – наступит тот непредставимый день, когда на такой вопрос про деда придется ответить ей так же, как раз и навсегда было условлено отвечать на ее «Где Витя?» – «В командировке». И отвечать будет он, как единственный мужчина, оставшийся в семье. Но не сегодня!
- Мам, он дома. Мы с тобой вместе его встретили в прихожей, когда он вернулся с работы. – Спрашивать «Помнишь?» смысла не было, на это она никогда не отзывалась. На то, что у него почему-то дрогнул голос, она тоже не отреагировала, но все равно надо срочно справиться с собой, изгнать это недопустимое дрожание. – С ним все в полном порядке, сейчас он в ванной, моется. Когда выйдет, попросить его, чтобы зашел к тебе?
- Хорошо.
Было ли это ответом на его вопрос или относилось ко всему его высказыванию-разъяснению, Владислав не смог определить. Мама, как правило, соглашалась со всем, что ей предлагали. А молчание у нее было знаком несогласия. «Нет» она почти никогда не говорила. Ему казалось временами – хотя он и сознавал, насколько это абсурдно – что мама отвыкла от этого слова с того дня, когда произнесла «Да» в загсе.
- Мам, ты поняла, что я тебе сказал?
Когда он был маленький, то смущался спрашивать ее об этом, но с годами привык – слишком часто приходилось... Тем более что мама никогда не сердилась на этот вопрос, не то что нормальные родители.
А ведь бывают мамы, которые кричат и даже орут на своих детей – это Владислав узнал, еще когда был дошкольником. И нет, он никогда не думал, что уж лучше бы она была такая: орущая на тебя мама – это что-то запредельно чудовищное. По рассказам деда и бабушек, она и здоровая была очень покладистой и мягкой. Характер у нее не изменился.
- Ты меня поняла? – Иногда она отвечала с задержкой, но сейчас что-то слишком долго молчала.
- Да, - подтвердила мама безмятежно. – Принеси его пальто, я зашью.
Шила она на уровне школьных уроков домоводства у девчонок – и исключительно вручную, не на машинке; а вязать, вышивать и штопать не умела вообще. И очень редко по собственной инициативе брала в руки иголку, хотя никогда не отказывалась, если ее просили сделать что-то такое. А просили они регулярно, под разными предлогами – ей полезно для мелкой моторики.
Дед, конечно, не будет носить это пальто – там так разорвано, что и самая опытная портниха не исправит. Но, после того, как мама зашьет насколько сумеет, можно оставить пальто висеть на вешалке – пусть она видит, что ее труд не пропал даром.
Может, прямо сейчас взять ее за руку и отвести к ванной, а там постучаться в дверь и объяснить, в чем дело, чтобы дед хоть на минутку выглянул и показался ей? Нет, не стоит делать ничего такого, что для нее непривычно. Хотя деда в одних плавках или в полотенце мама видела уже множество раз – на пляже, на даче…
Владислав все-таки подошел к ней, нагнулся, потом опустился рядом на корточки – обнимать человека, сидящего в кресле, неудобно, какое положение не прими, если только ты не ребенок ростом с то же кресло. И мама, как всегда, когда ее обнимает кто угодно из семьи, не облегчала ему задачу – не подавалась навстречу, не прижималась к нему, просто сидела и терпеливо выносила эти проявления нежности как что-то, нужное только тому, кто это делает. А ей это было нужно от одного-единственного человека, который все никак не возвращался домой из своей затянувшейся на много лет командировки. Она каждый раз так реагировала – вернее, не реагировала на такие попытки успокоить и поддержать ее, и они проходили по одному и тому же сценарию – Владислав это уже давным-давно усвоил, но все равно не мог смириться. Вот и сейчас мама послушно и безразлично терпела его объятия, никак не откликаясь, мыслями где-то там, у себя, куда никому хода не было. И да, стоит признаться самому себе – то, что он делал в эту минуту, ему было нужнее, чем ей. Он уже не маленький, чтобы лезть к взрослым за утешением, но не в возрасте дело.
- Все хорошо, мам, правда… не беспокойся. С дедом ничего не случилось, он дома, с нами.
- Да.
Это почти ничего не значило, но было лучше, чем если бы она промолчала.
Владислав опять вышел в коридор и еще постоял там, не зная, куда податься.
В конце концов он подошел к ванной – ни в коем случае не подслушивать, а проверить: они там уже давно, хоть заявленные полчаса еще и не истекли… вдруг деду стало худо, бабушка одна его ни за что не поднимет… или им пригодится еще какая-нибудь помощь.
За дверью плескалась вода, что-то шуршало, а потом донесся голос бабушки – тихий и сдавленный, словно она говорила, уткнувшись куда-то лицом:
- Павлик… Ох, Павлик… - И еще какой-то непонятный звук – стон, всхлипыванье, или это вода так странно плеснула? Бабушкины слезы Владислав видел только на кладбище, у могилы отца, во время того, что называлось «поедем к Витеньке».
- Ну что ты, Светочка, - пробормотал дед негромко, почти с теми же успокаивающими интонациями, с которыми обращался к маме, когда она начинала беспокоиться. На маму это всегда действовало как надо. С бабушкой сложнее – у нее слишком большой жизненный опыт и прекрасно работающая голова.
Владислав не стал дожидаться, когда они выйдут, но отправился не к себе, а почему-то в кабинет. Хотя что значит «почему-то»? Надо посмотреть, как себя чувствует Валерий Иванович.
Тот уже не сидел у письменного стола, а лежал на диване – так и не сняв куртку, совсем как дед… все такой же скособоченный, в позе, которая выглядела очень неудобной, более того, неестественной, но ему, очевидно, была сейчас в самый раз. Это по-новому встревожило, и стало мучительно стыдно, что тревога эта возникла только что. До сих пор все его мысли были о деде, но ведь дед там – в бою, а как еще это назвать? – сражался не один…
- Валерь Иваныч, вам что-нибудь нужно?
- Нет, ничего. Всё в норме. Порядок в танковых войсках.
- Может, принести вам какое-нибудь обезболивающее? У нас есть разные, даже очень сильные…
Включая и те, которые не в общедоступной аптечке, а хранятся под замком где-то у деда, для особых случаев.
- Я уже принял то, что надо. Больше нельзя. Ты за меня не волнуйся, и за деда тоже. Мы с ним оба к такому привычные.
- Но у него же это было так давно, и у вас тоже, наверное…
«Хотя у Валерия Ивановича, в отличие от деда, не так уж и давно – ему немного за сорок».
- Ну, пришлось малость освежить подзаржавевшие навыки. Это как езда на велосипеде: если умеешь – уже никогда не разучишься. Дед у тебя – боец хоть куда, высший класс. Можешь гордиться.
Уверенный тон Валерия Ивановича успокаивал, хотя Владислав уже предчувствовал, что до возвращения подлинного, непритворного спокойствия им всем – кроме вечно отрешенной от всего мамы, хотя с ней тоже не угадаешь заранее – еще не один день и даже неделя.
И стоило подумать о маме, как Валерий Иванович проговорил:
- Елена Анатольевна-то как?
- Я к ней сейчас заходил, она спрашивала про деда – где он. – По всей видимости, Валерий Иванович не понял, что в этом такого необычного и пугающего, и пришлось объяснить:
- Это у нее впервые, она всегда только про отца... Мне кажется, она догадалась про вас с дедом… что случилось. Не все, конечно, а самое главное.
Валерий Иванович кивнул, не поднимая головы с диванного подлокотника.
- По ней было заметно, я потому и спросил. Женщины такое навостряются определять, когда постоянно живут с людьми вроде нас. У них это идет не от наблюдательности, а от души.
Мама и отец прожили вместе всего четыре года, поженившись после восьми месяцев знакомства, но этого могло быть достаточно, чтобы она научилась... Может быть, отец однажды тоже вернулся после вот такого или похожего, и случившегося не несколько часов назад, а несколько дней или недель, когда, казалось бы, уже никаких внешних следов… но мама все равно почувствовала, разглядела – и запомнила навсегда, до того прочно, что и теперь, через столько лет, не забыла, какое оно, даже не у отца, а у других.
Как жаль, что Валерий Иванович не был знаком с отцом. Они бы нашли общий язык.
Отчего-то вспомнилось, как в феврале, утром его дня рождения, Валерий Иванович, поздравив его с восемнадцатилетием, дотошно поинтересовался: «Ну что, мне теперь к тебе на «вы» или как?» Он тогда отказался чуть ли не с возмущением, и Валерий Иванович выглядел довольным.
«Что я вообще о нем знаю? Очень мало… Живет около «Автозаводской», в одном из старых домов для работников ЗИЛа – его родители там работали, и им дали квартиру, когда он был еще совсем маленьким. Не женат, и никогда не был… раньше служил где-то в спецчастях, в разных странах (вроде бы даже в Африке побывал), пока его не комиссовали после тяжелого ранения. Бегло говорит по-английски. Водить машины – не только легковые – научился еще в школе, и, по словам деда, человека в высшей степени требовательного, делает это безупречно; однажды обмолвился, что мечтал стать автогонщиком. А то, что он, оказывается, умеет и много чего другого, менее мирного – этого следовало ожидать…»
Захотелось узнать о дедовом водителе побольше, только у того ведь тоже секретность на секретности, и трудно найти такое, о чем можно спросить и получить откровенный ответ.
Разве что – как и деда – о самом насущном:
- Вы от нас не уйдете?
- Это из-за сегодняшнего, что ли? – фыркнул Валерий Иванович. – Тоже мне причина… А возвратиться после такого прямиком домой, к заботливым людям, да в горячую ванну, а оттуда сразу в постель – это ж курорт, если сравнить с тем, как бывало.
Он неуклюже заворочался, пытаясь улечься попрямее, зашипел сквозь зубы и свернулся в прежней позе, перевел дыхание… и вдруг улыбнулся ему до того мягко и тепло, как Владислав никогда у него не видел, даже не подозревал, что дедов водитель так умеет.
– Не переживай, понял?
И невозможно было не улыбнуться ему в ответ. Владислав так и сделал, чувствуя, как внутри что-то отпускает, впервые с того мгновения, как дед вошел в квартиру. «Вот передо мной лежит человек, который сегодня собственноручно убил двоих – пристрелил одного и сломал шею другому, спасая деда и самого себя – а я не испытываю к нему ничего, кроме безграничной благодарности, хотя тут, наверное, полагаются более противоречивые и неоднозначные эмоции. Какой-то я недостаточно гуманный… а еще гуманитарий, называется».
- Есть не переживать!
- Ну вот и ладно.
Повезло, что ему тогда уже исполнилось восемнадцать – будь он несовершеннолетним, так бы ничего и не узнал, до бесконечности гадая, что случилось. Мало ли почему дедова служебная машина в ремонте. А уж почему дед целую неделю ходит медленнее, чем всегда, и движения у него какие-то скованные, особенно когда садится или встает… о своем плохом самочувствии и его причинах он говорит только бабушке, да и то лишь тогда, когда считает нужным.
Следствие оказалось результативным, и тех сволочей нашли и поймали. Что с ними сталось дальше, Владиславу никто не сообщил. Но, если бы им организовали какой-нибудь несчастный случай со смертельным исходом при попытке к бегству, он бы только порадовался, и бабушка тоже. Среди подчиненных деда есть такие, которые ни секунды не поколебались бы ради него…
Дед всегда был для Владислава главным и самым любимым человеком в жизни, основой всего его мира. Как с этим обстояло бы, если бы отец был жив? Ведь тогда и мама осталась бы здоровой… «Наверняка при нормальных родителях дед бы значил для меня куда меньше. А я бы этого хотел? Если бы мог выбирать?»
Отец терпеливо дожидался, когда он вынырнет из воспоминаний – «Насколько же я успел к нему привыкнуть, если уже смог отвлечься от него на что-то другое…» И попросил:
- А теперь расскажи мне о себе, о своей жизни. Чем увлекаешься, что тебе интересно, какие предметы нравились в школе. Почему ты решил стать археологом, и когда определился с этим выбором? А какие-нибудь другие профессии рассматривал как варианты?
Владислав принялся рассказывать, и это было странно, хотя в обыкновенной жизни такие ситуации тоже бывают – к примеру, если отец развелся с матерью, когда их общий ребенок был еще младенцем, следующие лет пятнадцать никак с ними не контактировал, а потом вдруг захотел встретиться с уже выросшим ребенком и познакомиться с ним по-настоящему, заново. И если этот ребенок все годы ждал такой встречи и не злится на внезапно объявившегося отца из-за того, что тот их бросил, то, наверное, он будет вот так же рассказывать о своих делах, учебе, чем занимается на каникулах и в свободное время. Можно ли в один такой рассказ уместить всю свою жизнь? Ты дожил всего до двадцати лет, но оказывается, что за эти годы столько всего произошло – если тебя слушает человек, которому интересно всё тебя касающееся.
Отец внимательно слушал, периодически подбадривая его наводящими вопросами. Это напоминало деда – тот тоже так умеет. На зимних каникулах они ездили в дом отдыха на Валдае вместе с дедовым племянником – старшим сыном его двоюродного брата, с детства известного Владиславу как «генерал дядя Костя» – и с Игорем Константиновичем приехали его жена и дочь, студентка-второкурсница из МИИГАиК’а ². Никто особо не скрывал, что для обеих сторон это предполагалось деликатной попыткой смотрин, «потому что молодым людям уже пора задуматься о…» – попыткой, которая ни к чему не привела. Четвероюродная сестра Лиза была неглупой и довольно симпатичной девушкой, но не более того; насколько понял Владислав, у нее о нем сложилось аналогичное впечатление. Они сидели рядом в столовой, катались на лыжах по лесу, танцевали на дискотеке, болтали о том о сем… и однажды, незадолго до отъезда, она сказала ему:
- У тебя потрясающий дед – обаятельный, эрудированный, что называется, харизматичный, и до сих пор красавец, представляю, какой он был в молодости… но с ним общаться – все равно что сидеть на круглосуточном даже не экзамене или собеседовании, а допросе. Почище, чем с моим дедушкой Костей.
- Он не всегда такой. Ты не думай, что он по-другому не может…
- Я понимаю, что он так со мной знакомится. Это увлекательно и даже льстит – когда человек такого калибра настолько активно стремится выяснить, что ты из себя представляешь, но… ни минуты передышки, не расслабишься. Он даже не особенно напирает, просто захватывает целиком так, что не отвлечься и не выскользнуть. Ты-то его знаешь всю жизнь и привык, а людям со стороны, вроде меня… - Она улыбнулась и повела плечом, не закончив фразы.
Должно быть, Владислав и правда слишком с таким свыкся, потому что не усмотрел тогда в манере поведения деда и в том, как он беседует с Лизой, ничего дискомфортного. Вот и сейчас, с отцом, то же самое…
Дав краткий отчет о своей курсовой, написанной по итогам черноморских подводных раскопок прошлогоднего сезона, он задумался было, о чем еще стоит рассказать, но отец опередил его, прервав эти размышления вопросом:
- А как у тебя обстоят дела на личном фронте?
«Да, вот об этом мы еще не поговорили – потому что говорить тут особо и не о чем».
- В общем-то никак на данный момент, - сознался Владислав. - В десятом классе влюбился в девочку из параллельного, даже более-менее взаимно – мы встречались, гуляли... но все закончилось через несколько месяцев, как-то само собой, безо всяких драм, еще до выпуска. Не то что у деда с бабушкой в свое время.
- Ты уже приобрел первый опыт?
Дед таких откровенных вопросов не задавал – пока что. И отец, будь он обычным живым человеком, тоже, наверное, не стал бы. Но если ему нужно знать это о своем сыне, то отвечай как есть.
- Да, год назад, в экспедиции. Она была старше меня, и... сейчас я понимаю, что с ее стороны инициативы было больше, чем с моей. Я... - Делиться совсем уж интимными подробностями он не был готов даже с отцом. - Все прошло хорошо, но это не личный фронт, а... просто опыт, положительный в целом. Никаких последствий, и для нее тоже, я потом узнавал.
Отец серьезно кивнул.
- Если бы у тебя появился ребенок, я бы это почувствовал – как еще одну жизнь общей со мной крови.
Владислав ощутил, что краснеет; вряд ли отец это заметит – ночью, при лунном свете. Хотя чего тут смущаться, у них же нормальный мужской разговор.
- Прямо сразу или?..
- Когда он родится. Ты с этим не спеши, сначала найди девушку, с которой захочешь провести всю жизнь. Дети должны быть только от человека, которого любишь.
И теперь, после того, как были упомянуты дед с бабушкой, Владислав понял, что рассказ получается каким-то несправедливо однобоким.
- Почему ты спрашиваешь про одного меня? А про остальных тебе рассказать?
Легкая улыбка отца стала уже чем-то родным за время их беседы.
- Видишь ли, их я знаю несколько дольше и лучше. А с тобой знакомлюсь прямо сейчас. Но если ты хочешь что-то сообщить о них – давай, я с удовольствием выслушаю.
Что такого принципиально нового можно сказать о деде и особенно бабушке, чего отец не знает? Событий как-то маловато, в основном всякая повседневность в духе «что мы ели на обед»…
- Дед теперь генерал-майор, его уже шесть лет как произвели. Работает в Москве, в командировки почти не ездит, а если и случается, то не в такие… ну, ты понимаешь... а в обыкновенные. В театр они с бабушкой ходят не реже, чем раньше, недавно были в Московской оперетте на своей обожаемой «Принцессе цирка», перед самым закрытием сезона. А я вот театры как-то не очень, предпочитаю кино… мы его смотрим в основном дома, сейчас показывают массу всего зарубежного, и фильмы, и сериалы; а недавно купили видеомагнитофон – с ним очень удобно. Можно записать передачу с телевизора – даже автоматически, установив таймер на определенное время – а посмотреть позже, когда захочется. – «Нужно ли объяснить, как про электромагнитную разведку?» - Видеомагнитофон – это…
Отец бегло усмехнулся.
- Я представляю, что это такое, имел с ним дело по работе.
- Ну вот… Что еще… Со здоровьем у них все нормально, только у бабушки иногда давление… хотя про здоровье ты, может быть, и так знаешь?
- Да, самое основное. Я различаю… вижу… чувствую… самое общее течение жизни каждого из вас – что вы живы и не в опасности.
То, что было тяжелее, Владислав оставил напоследок, но теперь дошли и до этого.
- А про маму ты знаешь? Про ее заболевание? Что с ней произошло после твоей… после того, как ты…
Отец кивнул, улыбка исчезла, как и не было.
- Она чувствуется по-другому, чем вы все. Ее взаимодействие с миром нарушено… искажено... повсюду столько провалов, преград… Образ личности не расколот и почти целостный, но есть отклонения в некоторых ключевых точках, постоянные. – Видно было, до чего же сложно отцу подобрать слова, чтобы перевести на понятный язык то, что он ощущает и узнаёт по-своему. – У нее многое неправильно, - заключил он наконец.
«Точнее не скажешь».
Владислав замер от мгновенной вспышки надежды.
- Ты можешь ей как-то помочь? Вылечить?
- Нет. Почему ты решил, что смогу? Я не умею лечить.
- А это, как ты назвал, «общее течение жизни», которое у нее нарушено – ты не можешь его исправить, хоть немного?
- Нет, я способен только распознавать опасности, угрожающие физическому существованию тела. А ей ничто не угрожает.
Будь Владислав помладше и, соответственно, понесмышленей, спросил бы, для большей ясности: «Ты ее до сих пор любишь?» Но ему, уже взрослому – хотя еще ни разу не влюблявшемуся так, чтобы захотелось жениться и прожить вместе всю жизнь – спрашивать было незачем. Все же понятно по тому, как отец говорит о маме… по его лицу, к слабому беловатому свечению которого Владислав уже притерпелся настолько, что почти не замечал.
- Она не очень понимает, что тебя нет. Иногда спрашивает, где ты – правда, в последние годы уже меньше. Мы отвечаем, что ты в командировке, ей этого достаточно. Раньше она верила только деду, а теперь для нее уже безразлично, кто это говорит.
Да, нужно же рассказать и про последнего оставшегося члена семьи.
- Баба Рита… - «Вдруг он не знает, как я ее называю? Нужно то, как к ней обращался он сам… наверняка так же, как дед». - Маргарита Денисовна работает все в той же школе, на пенсию не собирается. Приезжает к нам по всем праздникам, а летом, когда у нее отпуск – на дачу, даже на несколько дней, и я у нее иногда бываю… на День учителя-то обязательно, чтобы поздравить. А ее ты тоже чувствуешь?
- Очень слабо, по сравнению с вами. Связь крови косвенная, только через тебя, связь любви отсутствует, а чего-то другого привязывающего почти не было никогда.
Про бабу Риту ему тоже необходимо было спросить кое-что важное – то, что как раз затрагивает эту отсутствующую связь любви. «Я знаком с ней вчетверо дольше, чем отец, но... по-другому».
Когда Владислав был маленький, он, как положено детям в таком возрасте, не задумывался о том, как баба Рита относится к нему, вообще ко всей их семье – само собой предполагалось, что она их всех любит, просто по-своему: разве кто-то из членов семьи может не любить остальных? Она великолепно умела держать себя в руках – учительница же… но всегда оставалась на расстоянии, хотя с готовностью участвовала во всех семейных мероприятиях, на которые ее приглашали, и была так же неизменно вежлива с дедом и бабушкой, как и они с ней. Но когда он был в четвертом классе, произошел, что называется, момент истины.
Он приехал к бабе Рите в гости с ночевкой – очень редкий случай; заметно было, что она чем-то расстроена, и он постарался отвлечь ее разговором – напрасно, как оказалось, потому что в итоге баба Рита… у любого другого человека это можно было бы назвать «сорвалась», но для нее такое слово выглядело чужеродным. Она не повышала голос, не плакала, но что-то в его поведении – хотя он вел себя хорошо и не задавал никаких неудобных вопросов! – подтолкнуло ее высказать то, что она думала о браке мамы и чего он больше никогда от нее не слышал ни раньше, ни потом. Баба Рита не сказала ни единого плохого слова ни об отце, ни о деде, но в ее тоне, в том, как она говорила, было столько горечи – застарелой, испугавшей его своей силой...
Все началось с того, что Владислав ошибочно решил, будто она огорчается потому, что он редко у нее бывает, или даже потому, что живет не с ней; и сказал об этом. Он лишь задним числом понял, что задел нечто настолько больное и запретное для произнесения – и, по-видимому, в такой неподходящий момент – что баба Рита, при всем ее педагогическом самообладании, не смогла сдержаться.
«Вы с мамой живете у дедушки, потому что он бы тебя не отдал. Он мне тогда сразу заявил, что ты останешься у них и это даже не будет обсуждаться. Как же я не хотела, чтобы Лена выходила за Виктора и жила в этой семье, совсем не такой, как наша... со всеми этими ограничениями и запретами, другим кругом общения... Я с самого начала, как только услышала от Лены, где работает Виктор, предчувствовала... нет, знала наверняка, еще до их свадьбы, что все это ничем хорошим не кончится, несмотря на всю любовь. Она его так любила... все хотели этого брака, кроме меня. Как я за нее боялась – и не зря».
Владислав не рассказал об этом разговоре никому. Но окончательно понял, что баба Рита любит его меньше, чем маму. Это открытие не слишком поразило, потому что он и сам воспринимал ее как полуродную-получужую – она была бабушкой-гостьей, а не той, с которой живешь постоянно; «бабушкой второго плана», как он стал мысленно называть ее, когда они проходили по литературе, какие бывают герои в произведении, и он узнал этот термин. Насколько она одинока, несмотря на все это регулярное празднично-семейное общение и ежедневные толпы учеников в школе, он понял еще позже, когда достаточно повзрослел. Баба Рита одобрила то, что он в старших классах всерьез увлекся историей и решил стать археологом, и ему казалось, что она рада этому даже сильнее, чем показывает. Видно, она опасалась, что внук изберет семейную стезю, и боялась в первую очередь не за него самого, а за маму – как та вынесет еще одно ломающее всю ее жизнь несчастье, если с ним вдруг что.
И вряд ли для отца и деда отношение бабы Риты к маминому замужеству было тайной – что изначально, что потом.
- Ты не сердишься на нее? Ну, за то, что она была против, чтобы вы с мамой поженились?
Отец пожал плечами.
- Теща, которой не нравится доставшийся ей зять – это житейская классика, поэтому и стало распространенным сюжетом для анекдотов. Но на ее месте я бы тоже не хотел, чтобы моя единственная дочь выходила замуж за человека такой профессии. Я очень рад, что ты нашел свое призвание в принципиально иной области. Хватит уже с нашей семьи...
- А дед не возражал, когда ты выбрал себе то же, что и он?
- Ты сам сказал про другое поколение – это и есть та самая разница. Они смотрят на такие вещи иначе.
- На то, что твой сын рискует жизнью?
- И на это, и на многое другое тоже.
- Расскажи, каким дед был в молодости… и бабушка. Тогда, когда я еще не родился.
Отец свел брови – выбирает, с чего начать из множества воспоминаний? Но нет, эта сосредоточенность была не задумчивостью, не подготовкой к тому, чтобы ответить на его вопрос, а чем-то другим. Отец как будто вслушивался во что-то – в себе или…
- Мне пора.
«Как, уже?!»
- Пап, не уходи! – Это прозвучало совсем уж по-детски, но ему было наплевать. «Может, я и в два года так просил, когда он уезжал – и в тот самый последний раз тоже – только не помню?» – До рассвета же еще много времени!
- Рассвет тут ни при чем, - возразил отец, и Владиславу стало противно от собственной наивности, основанной на общепринятых представлениях о призраках, привидениях и тому подобном; что все эти рассветы, кукареканье первых петухов… - Больше не могу быть здесь, очень трудно… удерживаться.
- Я тебе помогу!
Владислав порывисто шагнул к нему, плохо соображая, чем и как он в силах помочь, протянул руку – подхватить, удержать отца, или хотя бы дотронуться…
Отец со сверхъестественной стремительностью – не натренированного разведчика, а какой-то иной – отпрянул от него, вскинув руку с раскрытой ладонью в предостерегающем жесте – останавливая, отталкивая?
- Нет. Ты ничего не сумеешь сделать. Отойди на три-четыре шага, не нужно так… вплотную ко мне.
- А иначе что? Ты заберешь меня и утащишь за собой? – Владислав бросил это с поразившей его самого вдруг вспыхнувшей злостью. Почему отец так отстраняется от него?
- Нет, что ты, не бойся. Я на это не способен, даже если бы вдруг сошел с ума и захотел. Просто не надо. Мы – разные… части разного… двух слишком разных миров. Чтобы их совместить, между ними должно быть определенное расстояние – безопасная разделяющая дистанция, наподобие нейтральной полосы на границе двух стран. Ничейное пространство, для обоюдной изоляции.
Что, если отцу – такому, как он сейчас – тяжело или больно от того, что они рядом, из-за этой несовместимости миров, но он не хочет говорить об этом, признаваться в своей слабости? Мужчина никогда не станет жаловаться на боль своему сыну.
- Извини, я не подумал... не понял сразу, что тебе это так важно, - пробормотал Владислав, поспешно отступая на несколько шагов. – Понимаешь, деда я привык слушаться. А тебя…
Он беспомощно пожал плечами, но отец лишь заулыбался.
- Меня ты тоже когда-то слушался, и еще как, только был совсем маленький и уже не помнишь.
- А разве дети в полтора-два года вообще способны кого-то слушаться?
По впечатлениям Владислава от встреч с такими малышами на улице, в транспорте и других общественных местах, они мало что соображали и были полностью неуправляемыми. Как может принимать к сведению слова старших тот, кто даже говорить пока толком не умеет?
- Иногда и понемножку, если сами этого захотят, - рассмеялся отец его недоверию. – Когда я сажал тебя в прогулочную коляску, ты соглашался сидеть смирно.
- Так я же наверняка понимал, что меня повезут гулять.
- Понимал, конечно. Но маме или бабушке все равно не давал себя усадить, брыкался, капризничал и жаждал идти самостоятельно – так и заявлял им: «Хотю сам, хотю сам!». А мне не сопротивлялся, сидел как шелковый, и не только в коляске. - Отец проговорил это с каким-то трогательным удовлетворением. - У женщин даже выработался такой стандартный призыв на помощь: «Витя, иди усади Владика!»
Владислав едва не прыснул от смеха – до того похоже отец воспроизвел повелительные бабушкины интонации… из тех времен, когда он еще был живым Витей дома, а не мертвым Витенькой на памятнике.
Внезапно отец вздрогнул – пугающе сильно, его прямо всего передернуло. Не по-человечески, а как изображение в забарахлившем телевизоре. И улыбка превратилась в неестественно слабую, вымученную, словно он изо всех сил старался удержать ее на лице… или удержаться самому – где-то, за что-то. Но, наверное, это содрогание тоже было внешним, чем-то, что только выглядит так для того, кто живой и смотрит из нашего мира. А на самом деле, хоть это и неприменимая формулировка, с отцом могло происходить что угодно.
- Всё, Владик, я уже… больше не…
Содрогнулся еще раз, тускнея и одновременно отодвигаясь – и пропал.
- Папа, не уходи, ну пожалуйста! Папа!..
Он бродил вокруг кургана, спотыкаясь о пни, которые здесь торчали, кажется, на каждом шагу. Плакал, впервые с дошкольного детства, и неумело вытирал слезы ладонями. Потом просто сидел на земле, пока его не перестало трясти – долго, сам не понял, сколько, часы остались в рюкзаке – но звать отца больше не пытался, чувствуя, что бесполезно, их встреча окончилась. Тот невозвратно ушел куда-то туда, к себе, в «пункт постоянной дислокации», выражаясь военным языком.
«Вот бы превратиться сейчас в совсем маленького, чтобы папа взял на руки и посадил в прогулочную коляску, и вез бы и вез меня сквозь эту ночь… в поля, за холмы, через лес на горизонте… дальше, дальше…»
Ну, хватит. Пора возвращаться в лагерь, к ребятам, а то скоро уже рассветет. С утра пораньше сходить в село на почту, позвонить Андрею – хоть бы он еще был в Москве и сумел со своими друзьями приехать и привезти свое оборудование.
Надо обязательно рассказать деду – всё, до мельчайших запомненных деталей, так, чтобы тот поверил. Пусть он знает, что отец, невзирая ни на что, все-таки существует где-то там, как-то, и даже способен прийти сюда, к ним, в случае надобности… как у Высоцкого – «Наши мертвые нас не оставят в беде» ³. А говорить ли бабушке – это пускай дед сам решает.
И он рассказал, боясь, что вдруг ему не удастся убедить деда, который был каким угодно, только не легковерным – после того, как завершилась эпопея с найденной и беспроблемно обезвреженной саперами авиабомбой и они вдвоем отправились погулять по лагерю. А дед в ответ обрушил на него собственный рассказ, который в противном случае, вероятно, хранил бы в строжайшей тайне еще неизвестно сколько лет: как в ночь знакомства с дядей Мишей, незадолго перед тем, как они встретились, он увидел отца – тоже на вершине этого кургана, но всего на несколько минут, и без всякого общения – они ни единым словом не обменялись, и дед понял, кто это был, лишь после его смерти.
- Какое счастье, что он пришел к тебе и предупредил.
Словом «счастье» дед никогда не разбрасывался, и использовал его не иначе как по очень весомым поводам.
- Не только из-за предупреждения, - пробормотал Владислав. Кажется, вышло непонятно, и он пояснил, тоже не слишком связно:
- Счастье – не только.
Он, следуя примеру деда, этим словом тоже не злоупотреблял. Но сейчас оно было самым правильным и точным. Как еще назвать встречу с отцом, если не так.
Дед понял, конечно, он всегда все понимает.
Они как раз вышли к полуразвалившемуся фонтану в самом центре лагеря и остановились возле него.
Владислав шагнул к деду и обнял его – сам. У них такое открытое проявление чувств случалось редко, но сегодня уже второй раз без этого было никак не обойтись.
Дед обхватил его руками не менее сильными, чем у любого молодого. Они уже три года как сравнялись ростом и шириной плеч, чем Владислав втихую гордился.
- Дед, я тебя очень люблю. Ты лучше всех. Я тебе хотел сказать еще в тот раз, ну, ты понимаешь когда… в позапрошлом году, когда в тебя стреляли, но всё как-то не…
Дед кивнул и крепче прижал его к себе.
Они будто бы обнимали не столько друг друга, сколько того, кто стоял между ними, не разделяя их, а соединяя. Потерянное поколение – в истории литературы означает совсем другое, но для него и деда это тот, кто был родным для них обоих и кого они уже не могли обнять по-настоящему.
- Пойдем дальше, - наконец сказал дед тихо и отпустил его.
Съездить на кладбище прямо сейчас, безответственно махнув рукой на предстоящие раскопки, было порывом, удивившим самого Владислава – почему вдруг? Он же сам признался отцу этой ночью, как относится к этим поездкам. Но нестерпимо хотелось продлить ту их ночную встречу: хоть как-то, любым доступным путем даже не оказаться ближе к нему – это невозможно, но еще раз убедиться, что отец – был и есть в его, в их жизни, оставил след на земле, в реальном мире, пусть даже памятником над могилой; так ходят в церковь по праздникам те, кто не слишком-то верит в бога.
Порыв этот дед сразу поддержал. И дядя Миша тут не был третьим лишним, хотя еще ни разу не ездил туда вместе с ними.
Они прошли той дорогой от ворот кладбища, которой Владислав ходил дважды в год столько, сколько себя помнил. Но сегодня он впервые ждал от нее чего-то нового, хотя и сам не знал, что здесь может быть не как всегда.
Нет, отца там по-прежнему не было – для него, в отличие от деда и дяди Миши. «Наверное, это потому, что я не видел, как его сюда принесли и зарыли. А вот они…»
Все слезы остались в ночи на кургане. Владислав только всматривался в портрет на черном полированном граните – привычный с детства, но такой неживой по сравнению с тем, кого он видел этой ночью – и перебирал в памяти все минуты их встречи, до последнего слова, жеста, выражения лица.
Вдруг отец придет еще когда-нибудь? Нужно помнить случившуюся встречу и всегда быть готовым к новой.

* * *

И вот теперь выясняется, что при их встрече присутствовал кто-то еще – что этот сокровенный опыт он, оказывается, делит с кем-то, хотя нельзя сказать чтобы с совсем посторонним. Если отца сумел увидеть тот, кто не связан с ним родством и даже не знаком, означает ли это, что отец – такой, какой он сейчас – более реален, чем… чем что?
Кроме этого рисунка, в блокноте была запись – одна-единственная, на последней странице – расписание занятий, такое же, как у него; почерк ничем не примечательный, и не понять – мужской или женский. Значит, блокнот кого-то из их группы, и это снижает вероятность того, что рисунок – простое совпадение.
Дома Владислав сделал несколько фотографий рисунка. Как бы ни обернулось дело с владельцем блокнота, надо было сохранить себе копию этого неопровержимого свидетельства того, что кто-то еще, кроме него самого, наблюдал появление отца. Рассказывать ли об этом деду – а это означало и показать рисунок – он пока не мог решить; зависит от того, кто это окажется, и в еще большей мере – как этот пока неизвестный ему видевший воспринял свой невероятный опыт.
История с авиабомбой, кто бы сомневался, широко разнеслась по всему факультету. Владислав терпеливо отвечал всем тем, кто обращался к нему с вопросами, потому что интерес к такому происшествию понятен и простителен – да и для техники безопасности невредно осознавать, что есть вероятность столкнуться с подобным: что такие вот находки бывают не только в байках о незнакомых вам людях, но и у тех, кто сидит рядом с вами каждый день на одних и тех же лекциях. Но никто из спрашивавших или обсуждавших этот случай не упоминал о каких-нибудь потусторонних явлениях, не заговаривал на тему «А правда, что вы там, на кургане, повстречали призрака или привидение?» Выходит, тот, кто видел его и отца, либо опасался заработать репутацию заливалы, либо с удивительным пониманием и тактом отнесся к чужой тайне.
И он или она наблюдали за их с отцом встречей издалека, от самого лагеря – Владислав тогда, понятное дело, не особо смотрел по сторонам, не до того ему было, но человека на этом пустом поле, залитом лунным светом, неминуемо заметил бы.
Чем дольше Владислав изучал рисунок – целиком и каждую черточку и штрих – тем глубже проникался убеждением, что тот сделан с натуры – и, значит, увидеть все это и зарисовать мог только кто-то из тех троих членов их отряда, с кем они копали Славкин курган. Фарид, Карина, Ирка? Ни с одним из них Владислав не был знаком настолько близко, чтобы знать о талантах художника.
Завтра надо будет переговорить с каждым, и не только чтобы возвратить блокнот владельцу, но и расспросить о рисунке, а также о том, что послужило его источником. «Видел ли ты то же, что и я? Слышал ли наш разговор? Что понял из увиденного-услышанного и как намерен распорядиться этим пониманием и своими впечатлениями?» Не то чтобы у него были какие-то серьезные сомнения в их порядочности – они все были прекрасными ребятами, которым он доверял, и в экспедиции отлично себя проявили. Но кто знает, как они поведут себя в таких необычайных обстоятельствах.
И все равно существовала ненулевая вероятность, что этот рисунок – всего лишь потрясающее совпадение: в конце концов, сходство с тем, что пережил и запомнил Владислав, было не настолько полным, чтобы не оставить места для сомнений.
«Ничего, надо только дотерпеть до завтра, и я все выясню».
Но назавтра ему не пришлось проводить намеченные оперативно-розыскные мероприятия. Еще на подходе к поточной аудитории он заметил Карину, которая, встав сбоку от валящей внутрь толпы сокурсников, громко взывала ко всем разом:
- Ребята, никто вчера не находил здесь мой блокнот, такой синенький с фиолетовым?

2. Карина

Блокнота она, разиня, хватилась не просто в метро, а только когда уже подъезжала к родной «Семеновской»: чихнула, полезла в сумку за носовым платком и, роясь среди груды общих тетрадей в шершавых дерматиновых обложках, осознала, что на ощупь чего-то недостает. Нигде под пальцами не ощущался гладкий твердый картон… ой. Посеяла, растеряха!
Где и как произошла пропажа, Карина сообразила быстро, без особых умственных усилий восстановив всю цепочку роковых событий: последняя на сегодня лекция закончилась, все направляются на выход, она, пристроившись внизу у окна, перекладывает покомпактнее содержимое сумки, временно отложив на подоконник блокнот и зонтик как самое твердое и негнущееся – и тут Ольга, пробегающая мимо на своей фирменной скорости, спрашивает ее о переносе завтрашнего Новгородского семинара; она подхватывает сумку и зонтик и спешит за Ольгой, отвечая вдогонку, на ходу… а блокнот остается на подоконнике.
Ну, ничего фатального, до завтра с ним никаких непоправимостей не случится: он спокойно проведет ночь в поточной аудитории, а утром Карина первое, что сделает – сходит за ним. А если блокнот вдруг кто-то уже успеет найти и забрать, то в вестибюле гуманитарного корпуса на доске объявлений незамедлительно появится еще одно – о находке, с призывом обратиться к студенту «фамилия-инициалы», такого-то факультета-курса-группы.
Блокнот был ценен главным образом тем рисунком, который Карина сделала на прошлой неделе и все еще обдумывала… или переживала… неизвестно, как лучше это назвать, но он по-прежнему ее не отпускал, вопреки тому, как у нее обычно бывало с другими законченными работами.
Если рисунок увидят те, кто нашел блокнот, или еще кто-нибудь посторонний, не страшно – Ирка вон приняла его за что-то эзотерическое, в стиле книжных обложек из магазинчика «Путь к себе». Если поинтересуются, можно ответить, что она просто запечатлела на бумаге свою вольную фантазию на тему света и тьмы.
Вероятность того, что на блокнот – и рисунок в нем – наткнется тот единственный человек, который разберется, что там изображено на самом деле, Карина почему-то не учла. И очень даже зря. Потому что перед первой же лекцией, когда она, не обнаружив ни блокнота на подоконнике, ни искомого объявления на доске в вестибюле, приступила к опросу однокурсников, к ней подошел Славка и протянул ее пропажу.
- Я видел твой рисунок, - вполголоса сказал он без лишних предисловий. - Мне нужно с тобой поговорить.
«Мне с тобой – тоже, и еще как», - подумала Карина и торопливо (пора было бежать занимать место, а то останутся самые неудобные) предложила:
- Давай после этой лекции?
- Нет, лучше в конце дня, после всех занятий, и не по дороге к метро, а погуляем где-нибудь по территории.
Для такого разговора и правда не хватит десяти-пятнадцати минут, да еще в толпе знакомых и незнакомых – Славка прав.
Ничего удивительного, что во время лекции она, хоть и старалась слушать и конспектировать, то и дело отвлекалась на воспоминания о кургане и том, что было после, когда Славка уехал в Москву.

* * *

Тем утром Карина решила все-таки прочитать главу «Виктор значит победитель» целиком. Она взяла у Ирки «Тайные истории разведки» и отправилась на крыльцо, которое за минувший вечер уже доказало свою удобность как место для долгого сидения. Глава была невелика по объему – времени, оставшегося до завтрака, хватит с лихвой.
Хитросплетения какой-то многоходовой разведывательной операции в ФРГ, в которой Славкин отец был одним из главных участников, оказались Карине не слишком интересны – она никогда не увлекалась всякими шпионскими историями. Гораздо больше ей хотелось узнать об этом человеке что-то еще, помимо внешности на фотопортрете и общих хвалебных слов про его выдающиеся профессиональные качества. Но глава уже близилась к концу, а того, что Карина надеялась найти, так и не было.
«Какими были последние часы и минуты жизни отважного разведчика и как именно она оборвалась – до сегодняшнего дня остается нераскрытой тайной. Но достоверно известно, что его тело…»
Собственно говоря, она уже была предупреждена, чего приблизительно ожидать, Иркиными вчерашними словами, что «Там всё плохо. Очень. Раскрыли, и…» Если бы после этого «и» должно было идти «убили» или даже «казнили», Ирка бы так прямо и сказала, а не остановилась на полуслове. Значит, что-то похуже.
«…Что его тело, возвращенное советским представителям после долгих и сложных переговоров, было до такой степени изуродовано многочисленными следами допросов с применением самых различных методов физического воздействия, что их не удалось полностью замаскировать при подготовке к прощальной церемонии. Автор этих строк сам присутствовал на похоронах и ручается за свои слова. Говорят, что сначала даже предлагались похороны в закрытом гробу, но отец Виктора Павловича, сам много лет прослуживший в разведке, воспротивился, сказав: «Это не то, что нужно прятать».
Вероятнее всего, Виктор Павлович скончался в процессе одного из допросов, не перенеся жестоких и изнурительных пыток, причем – как убедительно показывают ход и особенно результаты операции «Аргон» (см. главу 6 «Тоже аргонавты») – так и не выдав дознавателям той информации, которую они стремились у него вырвать. И это, без сомнения, стало его подлинной победой. Короткая, но героическая жизнь этого самоотверженного сотрудника нашей разведки навсегда останется для нас всех ярким примером того, что…»
Карина добросовестно дочитала, примером чего, по мнению всеведущего автора «Тайных историй…», останется жизнь Славкиного отца, и захлопнула книгу, даже не полюбопытствовав, что там за «Аргон» и аргонавты в шестой главе. Представила… попробовала представить, что про своего папу всю жизнь знала бы только вот это: умер под пытками, словно в какие-то средние века – и как он выглядит на фотографиях. А больше ничего и никогда. И что мамы у нее из-за этого фактически тоже бы не было.
Единственное, что во всем этом ужасе отыскивалось хорошего – что Славке тогда было всего два года и все это, включая похороны, прошло мимо него; что он не видел ничего своими глазами, а узнал сильно позже. Когда ему сочли возможным рассказать про судьбу отца – когда он пошел в школу… или только после того, как окончил ее? Решал это, очевидно, дед-генерал.
Малоприятно, должно быть, расти и жить в семье, у которой есть четко выраженный глава, чье слово – непререкаемый закон; и не в девятнадцатом или каком-то еще более старинном веке, а в наше время. Но если члены семьи работают в таких местах, то по-другому, наверное, нельзя. Она ни за какие коврижки не хотела бы жить в подобных условиях – даже как дочь, а как жена – тем более, и подозревала, что большинство ее подруг тоже, Ирка-то на все двести процентов, с ее свободолюбием. Хотя, вероятно, мужчины из таких семей как раз по этой причине стараются жениться в своем кругу, на «своих», которые тоже с пеленок привыкли к такому устройству жизни и даже не замечают, что у них какая-то несвободность и ограничения, а принимают это как должное… До чего же все-таки здорово, что Славка подался в мирную и свободную археологию, а не – как это пафосно именовалось в советскую эпоху – продолжил трудовую династию.
Потом Славка возвратился из Москвы, они наконец приступили к раскопкам… но Карина так и не спросила его ни о чем из случившегося той ночью, и никому о ней не рассказала.

* * *

Сегодня Карина впервые со дня знакомства с Иркой безо всякого огорчения подумала о том, что им не идти вместе к метро – Ирка, жившая одинаково далеко что от «Фрунзенской», что от «Спортивной», добиралась домой на двадцать восьмом троллейбусе, лучшем друге всех обитателей Комсомольского проспекта и его окрестностей, поэтому за воротами сразу шла на переход через проспект Вернадского, к остановке у цирка или Детского музыкального театра. Никакой особенной тайны во встрече со Славкой не было, но она продолжала тайную часть истории с курганом, поэтому Карине не хотелось ее афишировать, даже перед лучшей подругой – но и специально скрывать эту встречу тоже было как-то не очень... А так они с Иркой, отстояв очередь в раздевалку, распрощались еще в вестибюле, а потом Карина вышла к углу корпуса и дождалась там Славку.
Они прошли мимо легкоатлетического манежа на бульвар, отделенный оградой университетской территории от Ломоносовского проспекта; бульвар этот невесть почему носил наименование Хозяйственный проезд ⁴, хотя никаких хозяйственных сооружений на нем отродясь не имелось – и, соответственно, никто его так не называл. По нему можно было идти долго-долго, и народу там всегда бывало немного – все предпочитали ходить по тротуару, ближе к корпусам. «Полутора километров нам должно хватить для беседы. А если нет, то повернем обратно, да так и будем бродить взад-вперед, пока не обсудим все, что нужно нам обоим, добившись всей необходимой ясности».
Начинать эту беседу было Славке – он и заговорил, когда они обогнули квадратную клумбу посередине бульвара, как будто она послужила некой отметкой, что они достигли достаточно уединенного места:
- Карин, скажи: ты ведь не придумала сама то, что нарисовала?
- Нет. Я вас видела той ночью, на кургане – как вы стояли и разговаривали.
Как отреагирует Славка на ее признание? Вряд ли рассердится, но кто его знает...
- А когда ты сделала этот рисунок? - спросил он спокойно.
- Недавно – помнишь, на прошлой неделе была лекция того попа про религию и современность? Вот во время нее... точнее, уже после, когда стали задавать вопросы, и ты тоже его спросил. Тогда у меня все как-то сложилось воедино, одно с другим.
- Ты наблюдала за нами все время, пока мы там простояли?
- Нет, совсем недолго, минут десять, а потом ушла.
Она сказала абсолютную правду, но Славка смотрел с нескрываемым недоверием – почему?
- На твоем рисунке у нас руки в таком положении, как было в самом конце, причем всего несколько секунд. Откуда ты об этом узнала?
- Я этого не видела, честное слово, а просто домыслила, пока рисовала. Мне показалось, что так будет правильнее – чтобы вы прикоснулись друг к другу.
Славка взглянул на нее как-то странно, будто его смутили ее слова о прикосновении. Может быть, там, на кургане, он тоже хотел этого, но не решился, и теперь казнит себя за трусость, за то, что упустил такой шанс? Карина никогда углубленно не интересовалась мистикой, но вроде бы считается, что до призраков нежелательно дотрагиваться, во избежание всяких неприятностей.
Кажется, Славка ей поверил.
- Тогда да, все сходится. Я подумал, ты изобразила этот момент неточно, так как издалека не разглядела, что соприкосновения не было. А тебе не хотелось подойти поближе?
- Хотелось, и очень, но я сразу поняла, что не надо.
- Почему?
Карина неловко пожала плечами.
- Я почувствовала, что это – не для меня. Что не нужно к вам приближаться, как-то мешать или лезть в ваше общение, потому что оно только для вас двоих, и очень важно вам обоим.
Взгляд Славки стал еще пристальнее, если это вообще было возможно.
- Ты поняла, с кем я... кто это был?
- Твой отец.
Сказав это, Карина ждала, что Славка сразу же прокомментирует ее догадку. Но он молчал не меньше минуты – выбирал, какой вопрос задать? – прежде чем спросил:
- Как ты это поняла… и когда?
- Не сразу: когда вас видела – еще нет, и когда нашли бомбу – тоже. Сколько-нибудь внятных версий у меня не возникало, я подумала даже, что это твой древнерусский предок из кургана, поэтому вы так похожи… нелепость, конечно, ведь он был бы в совсем другой одежде и бородатый наверняка. Так что я ни о чем не догадалась сама, а узнала, что это был твой отец, из книги.
Славка так и вскинулся.
- Что за книга?
- «Тайные истории разведки», она у сторожа была – сборник очерков о советских разведчиках, не таких знаменитостях, как Зорге или Абель, а неизвестных, про которых только в последние годы рассекретили какие-то документы. В ней была глава «Виктор значит победитель», и на вкладке с фотографиями – его портрет… вылитый ты, правда, постарше и прическа другая.
Славка отрывисто кивнул, и это явно означало просьбу «Рассказывай дальше». Поэтому Карина продолжила:
- Когда вы уехали, мы с Иркой пошли к сторожу, выменять у него пару лампочек на пирожки, и он нам заодно предложил книги – у него там целая мини-библиотечка в караулке. Много всякой ерунды, но нашлось и кое-что по истории, читабельное на вид, и Ирка откопала эту книгу… а потом, когда прочла, показала мне. Фариду мы говорить не стали, так что, кроме нас с ней, никто не знает. А про то, что я видела на кургане, я даже ей не сказала… и без твоего разрешения никому не скажу, даю тебе слово.
- Где эта книга сейчас? – спросил Славка с таким напряжением в обычно спокойном голосе, так не похоже на его всегдашнюю дружелюбную сдержанность, что Карине стало не по себе от этой перемены.
- Должна быть у сторожа, если он до сих пор живет в своей караулке. Мы перед отъездом вернули ему все книги. Он был польщен, что мы их оценили, даже приглашал приезжать на следующий год раскапывать еще что-нибудь, а то вдруг мы упустили что-то ценное для исторической науки.
Карине подумалось, что эта беседа со Славкой больше смахивает на допрос – хотя неудивительно, а чего еще ожидать от потомственного... нет, несостоявшегося разведчика из целой династии, где их по меньшей мере два поколения (она ведь не знает, кем был отец Славкиного деда!). Это очень в их стиле. Славка спрашивал, она отвечала... ей самой страшно хотелось, в свой черед, расспросить его о многом из того, что происходило той ночью на кургане. Но нельзя – она ощущала это так же отчетливо, как и тогда: нельзя вмешиваться в это «не твое». Может быть, он расскажет сам, позже, когда – нет, если – будет готов поделиться, доверить ей такое.
Они перешли улицу Лебедева и опять целеустремленно двинулись не к тротуару вдоль физфака, а к зеленому пространству бульвара-проезда с кустами и деревьями, на котором клумбы, существовавшие когда-то, уже полностью скрылись в поглотившей их траве и выделялись только едва заметными каменными бордюрчиками. Между ними угадывалась дорожка, посыпанная гравием. Они сделали по ней всего несколько шагов, и Славка остановился – видимо, вопрос был такой, который на ходу обсуждать не станешь.
- Ты слышала, о чем мы с ним говорили?
Конечно, его это не может не волновать. Она бы ни за что не стала подслушивать, даже если бы и могла, и спрашивать об этом Славку не станет, но... вот если бы он сам рассказал ей...
- Нет, - ответила Карина чистосердечно, надеясь, что в ее голосе не прозвучит никакого намека на то сожаление, которое она в глубине души испытывала. - Ни единого слова. Я стояла слишком далеко от вас, почти у забора.
И прибавила, пока Славка не поинтересовался, зачем ее вдруг понесло среди ночи на улицу (хотя ему, весьма вероятно, пришел в голову этот самый очевидный бытовой повод для экспедиционных условий):
- Я проснулась, когда мне понадобилось... ну, известно что, в кустики... вышла на окраину лагеря. А оттуда прекрасно видны курганы, да еще луна так сияла...
Хоть это и относится не к «услышала», а к «догадалась», все равно нужно ему сказать. Славка заслуживает полной откровенности.
- Ночью я не поняла, разговаривали вы или просто стояли молча. Но когда твои знакомые нашли бомбу, подумала, что это он предупредил тебя о ней и, значит, вы все-таки успели о чем-то поговорить.
Славка чуть нахмурился – ему что-то не понравилось в ее словах, вот только что? Он вспомнил о каких-то неприятных вещах, которые всплыли в ходе его общения с... Назвать Славкиного собеседника призраком или привидением у Карины теперь не получилось даже мысленно, не то что утром после той ночи. «...С отцом», - твердо докончила она про себя.
А у Славки уже был готов новый вопрос:
- На твоем рисунке он почти не закрашенный – как будто белый или бесцветный. Ты его и правда видела именно таким, или и здесь тоже что-то изменила?
- Да... он светился белым. Шариковой ручкой этого не передать, но он как будто состоял из света, хотя не очень яркого – я это даже не сразу поняла, подумала еще, как странно, что луна почему-то освещает его гораздо сильнее, чем тебя, хотя вы стоите рядом.
- Во что он был одет?
- Примерно как ты тогда – прямые брюки, верх с длинным рукавом и отложным воротником: рубашка вроде твоей, только не в клетку, а однотонная, светлая, или, может быть, тонкий свободный джемпер... Точно не куртка или пиджак, а что-то легкое и не облегающее. А деталей я не разглядела.
Славкин взгляд, направленный на нее, оставался цепким, сосредоточенным – но не настолько, чтобы это было уже неуютно или пугало. Ему пришлось бы очень постараться, чтобы она его испугалась – он же был свой, хорошо знакомый по двум годам совместной учебы, а теперь еще и как-то по-новому близкий из-за всей этой истории... о которой она может говорить только с ним одним.
- С одеждой все было нормально? Я имею в виду – не рваная или еще какая-то не такая?
- Да нет, она была в порядке – насколько мне было видно с такого расстояния. И верх, и брюки целые, без пятен, все надето как полагается и застегнуто...
До Карины с запозданием дошло, о чем Славка пытается узнать – о тех самых «многочисленных следах допросов», только начинает издалека, с того, что не так страшно. Он хочет сравнить ее впечатления со своими? Обычно считается, что привидение навсегда остается – и соответственно, появляется – таким, каким был этот человек в момент смерти. Может ли оно являться разным людям в разном облике (или состоянии?), особенно если эти люди видят его одновременно? Что, если Славка увидел его вовсе не таким, как она?
- Если бы он сильно отличался от тебя внешне... хоть в чем-то, я бы обязательно обратила внимание, - сказала Карина, постаравшись выбрать самые безопасные выражения, подальше от того, что пришло ей в голову из книги. - Он выглядел здоровым и аккуратно одетым, а волосы у него лежали гораздо ровнее, чем твои – вот так зачесаны назад и набок... - Она показала, как, проведя рукой над собственным лбом.
- А ты не заметила в нем что-нибудь необычное?
«Почему он так настойчиво об этом спрашивает? Никак не может поверить моим словам... продолжает сличать наши впечатления, которые оказались разными... или все-таки одинаковыми?»
Кхм, действительно, что такого необычного в самом что ни на есть настоящем – белом, светящемся и разговаривающем – призраке человека, который погиб страшной смертью восемнадцать лет назад, а теперь внезапно явился своему сыну, чтобы предупредить об авиабомбе в месте предстоящих раскопок? Судя по всяким историям о призраках, это все для них в порядке вещей: свет, полупрозрачность и прочее; то, что они приходят к близким людям и сообщают им о чем-то жизненно важном – тоже распространенная модель поведения.
- Нет, ничего такого. Я же сказала: он был совсем как ты... не твой двойник, но очень похожий во всех отношениях. Точь-в-точь как обыкновенный живой человек, если бы не светился.
Славка покивал и, кажется, немного расслабился от ее слов.
Они пошли дальше, лавируя между кустами и обходя бывшие клумбы. Карина раздумывала, о чем еще может спросить ее Славка, и что она сама могла бы сказать ему о той ночи.
Перед глазами у нее опять, как на лекции про религию и современность – когда из того, что хранилось в памяти, вдруг начал формироваться рисунок – встала та сцена на кургане... самое поразительное, что она встречала за свою жизнь.
Как сказать об этом удивительном ощущении сопричастности к чуду, пусть и предназначенному не тебе, но случайно увиденному, которое теперь будет помниться вечно? Для Славки это чудо, конечно, во сто крат сильнее и значимее, чем для нее – да и длилось дольше, он же вернулся в дом только под утро; но и она тоже удостоилась этого... этого прикосновения к невероятному.
- Слав, знаешь, то, что я тогда видела на кургане... тебя с ним, как вы стояли напротив друг друга под луной, и этот его свет... я всего этого никогда не забуду и никому не расскажу. - У нее почему-то перехватило горло, голос дрогнул и сорвался, и Карина рассердилась на себя за излишнюю чувствительность. Не хватает еще только... нет, плакать она не собиралась, но было неловко проявлять такую слабость перед Славкой.
- Да. Не рассказывай, пожалуйста.
У него голос тоже был какой-то... не такой, как в начале их разговора.
И больше Славка ее ни о чем не спрашивал.
Оказалось, что они тем временем как-то незаметно добрались до обширных растительно-хозяйственных угодий биолого-почвенного корпуса, и в конце проезда, пошедшего под уклон, уже мелькали машины, едущие по Мичуринскому проспекту; но вместо того, чтобы выйти на него, они свернули к ботаническому саду. Сад был закрыт на вход, хотя по нему еще бродила одинокая группка студентов с биофака. Они углубились в то, что громко называлось Мичуринской аллеей, а на деле было асфальтовой дорожкой, пролегающей по задам сада за метеорологической обсерваторией, и на этих ботанических задворках, заросших травой вперемешку с сорняками и засыпанных опавшими листьями, не было уже вообще ни души. Они шли и шли, мимо заборов, утонувших в багровых покрывалах из плетей дикого винограда, березовой рощицы, дряхлых теплиц с разбитыми стеклами, каких-то дощатых будок неизвестного назначения, пока не уперлись в сетчатый забор плодового отдела – фруктовой части сада, примыкающий к общей ограде вокруг университетской территории. За сеткой выстроились нескончаемые ряды полуоблетевших яблонь.
- Тупик, - констатировала Карина со вздохом. – Возвращаемся к ближайшему выходу?
- Не может быть, чтобы здесь не было никакой дыры, - оптимистично возразил Славка, – слишком много найдется желающих напрямую попасть на Мичуринский, хотя бы вон оттуда… интересно, что там.
В густых темно-серых сумерках у самой ограды виднелся двухэтажный домик с белыми пилястрами, по виду ровесник главного здания; еле читаемая табличка около двери сообщала о чем-то относящемся к почвоведению. Они обошли домик, оказавшийся на деле не таким уж и маленьким, кругом, и Славкино предположение подтвердилось: в ограде обнаружилась хорошая, нахоженная дыра на месте выломанного металлического прута, через которую они и пролезли наружу.
- Сто девятнадцатый нас спасет, - провозгласила Карина.
И опять они, не сговариваясь, направились не туда, куда было бы очевидно – не к той остановке на углу ботсада, с которой этот полезный, но редко ходящий автобус довез бы их до метро «Университет», а перешли на другую сторону Мичуринского проспекта, в парк перед китайским посольством. «Нам что, не хочется расставаться?»
Парк, безлюдный и неосвещенный, они пересекли по диагонали совсем уже в темноте. У начала улицы Дружбы еще можно было дождаться автобуса до «Университета», но он решил за них – замаячив на противоположной стороне Университетского проспекта. Они дружно рванули на переход и, о чудеса, очутились на той остановке, где садиться до Киевского вокзала, почти одновременно с автобусом, и успешно в него втиснулись. Пока они катили по Мосфильмовской мимо посольств и самого «Мосфильма», а потом по набережной, глядя на реку, поблескивающую отражениями городских огней, и стараясь рассмотреть Новодевичий монастырь на другом берегу, спрятавшийся за деревьями, народу в автобусе все прибывало с каждой новой остановкой: не им одним нужно было в разгар вечернего часа пик на «Киевскую». Карину все плотнее придавливали к Славке, она тщетно старалась не очень на него наваливаться, но какие там правила приличия в автобусе, набитом до степени «Граждане, проходите в серединку – там еще шевелятся». Разговаривать в такой обстановке возможности не было, да им и не хотелось – за сегодняшний вечер уже было сказано столько, что больше, пожалуй, и не уместить в душу и голову.
На «Киевской» они разошлись в разные стороны сразу же после вестибюля: Карина – налево, к своей синей линии, а Славка – направо, к голубой: как он объяснил, «Мне на «Кутузовскую». На Каринино прощальное «До завтра» он откликнулся неопределенно, даже не «Умгу», а каким-то совсем уж неуверенным междометием. Сказать «Если что – я рядом» Карина постеснялась – неизвестно, нужно ли это Славке. Она сообщила ему все, что он хотел узнать о рисунке и виденной ее глазами встрече с отцом, а захочет ли он чего-нибудь еще – трудно было судить.

* * *

На следующий день Славка, вообще-то очень редко пропускавший занятия, и то не иначе как по уважительным причинам, наподобие болезни, в университете не появился. Ничьего внимания это не привлекло – у них же свободное посещение, далеко не всякий вуз может этим похвастаться. Но Карина как-то сразу решила, что он отправился в пионерлагерь за «Тайными историями разведки», и от всей души пожелала ему удачи. Хоть бы сторож никуда не делся из своей караулки, а продолжал охранять вверенный ему сверхважный стратегический объект… ну, и согласился отдать – или продать, или обменять – студенту-археологу, пользующемуся покровительством «генералов», книжку из своей скромной библиотеки (или, наоборот, довольно богатой – это смотря с чем сравнивать).
Она догадалась верно.
Сегодня Славка приехал, и вовремя – хотя на английский, с которого начинался учебный день, ему спокойно можно было не ходить, все равно у него сплошные «отлично» – но выглядел так, что Карине немедленно вспомнилось утро после той ночной встречи на кургане. За неимением более подходящего слова она про себя – как и тогда – обозначила это «встрепанный», хотя к волосам оно отношения не имело. Душевный раздрай, вот что это такое. Ей даже показалось, что он бледнее обычного, хотя она не слишком обращала внимание на цвет лица у окружающих, полагая все эти бледности и румянцы художественно-литературным преувеличением.
Пока все рассаживались по местам в ожидании преподавательницы, Славка подошел к Карине и, приоткрыв сумку, показал уже знакомую ей обложку «Тайных историй разведки». Для него это была определенно не та книга, с обретением которой стоило радостно поздравить, и Карина сказала то, что звучало безопасно:
- Хорошо, что тебе удалось ее раздобыть.
- Да. У нас ведь вместо второй пары «окно»? Давай посидим где-нибудь. Я должен тебе сказать кое-что... разные вещи.

* * *

После английского они нашли пустующую семинарскую аудиторию – окна ее выходили на главное здание, и из них открывался прекрасный вид на его часы – и уселись за соседние столы, развернув стулья так, чтобы быть лицом друг к другу.
Славка взглянул ей в глаза твердо и серьезно – и, как позавчера, заговорил первым:
- Хочу тебя поблагодарить за книгу. Я ничего этого не знал... кроме того, что все это случилось, когда мне было два года.
«Господи…»
- Я думала, ты давно знаешь… иначе бы не сказала про нее.
«Такое нужно услышать от самых близких людей, а не прочитать в книжке, про которую сболтнула ни о чем не подозревающая однокурсница…»
- Нет, ты все правильно сделала, спасибо тебе. Иначе я бы еще неизвестно сколько не узнал.
- Тебе про него вообще ничего не говорили?
- «Killed in the line of duty», - ответил Славка, видно, еще под влиянием только что закончившегося английского, и тут же перевел, не дав ей времени угадать, что это там за «линия» между «убит» и «долг»:
- «Погиб при исполнении служебного долга». Так могут сказать о чем угодно. В этой книге информации тоже маловато, но теперь у меня будет хоть какая-то ясность.
Когда они стояли, Карина, со своим метром шестьдесят пять, доставала Славке макушкой где-то между плечом и подбородком. А сидя разница в росте между ними нивелировалась, и можно было смотреть глаза в глаза. Славкины были до того переполнены остатками вчерашнего, что больно видеть – и хочется сказать что-нибудь, что может ему помочь, но не знаешь, какие тут подобрать слова.
- Ты прочла шестую главу, где про операцию «Аргон»?
- Нет, - призналась Карина виновато. - Сначала – сразу после той главы о нем – я просто не смогла читать, а потом... как-то не получилось.
- Там про него немного есть. То, чем отец занимался, было связано с «Аргоном» – не напрямую, но если бы он не продержался и сказал то, чего от него добивались на допросах, то погибли бы и другие люди. А так они не только уцелели, но и остались вне подозрений, и им все удалось.
Говорить «Он умер не напрасно» было бы не просто банальностью, а банальностью омерзительно жестокой, поэтому Карина промолчала. Хотя в системе морально-нравственных координат и приоритетов тех, о ком написана эта книга – и Славкиного отца в их числе – такой обмен одной человеческой жизни на нечто более ценное, чем она, считается нормой, мало того, обязателен и, наверное, вписан во всякие там должностные инструкции. А более ценным может оказаться не только спасение нескольких коллег, но и какая-нибудь шифровка или микрофильм с секретной информацией, от которой зависят даже не судьбы мира, а что-то куда мельче, но что приказано добыть или сберечь любой ценой – недаром же главе про Славкиного отца выбрали такое название. Умом Карина понимала, что есть люди, которые так думают и посвящают этому всю свою жизнь, а то и жертвуют ею ради этого – но сама так думать не могла. Бедный Славка. Она-то с этим миром только соприкоснулась на миг, а он… сын победителя…
Изучение латыни, которое у них началось с первого курса – надежная прививка против разных псевдоязыковедческих умопостроений, и Карина отлично знала, что victor и victima происходят от абсолютно разных глаголов, так что сходство между «победитель» и «жертва» чисто внешнее. Между словами – да, но бывают ситуации – вот как эта, со Славкиным отцом – когда оба понятия сливаются воедино...
В этом их разговоре любое слово могло оказаться лишним или неверным, мучительным для Славки – безопаснее всего было молчать и слушать. Ему явно требуется выговориться, а, кроме нее, никто для этого не подойдет.
Может быть, Славка не ограничился книгой, а еще и обратился к кому-нибудь из семьи за дополнительными разъяснениями... к деду, скорее всего. Не бабушку же расспрашивать о таком – да ей наверняка и известно несравнимо меньше, чем ее мужу. А мать исключается.
- Я показал деду эту книжку, и он подтвердил, что там всё – правда, - сказал Славка, будто откликаясь на ее мысленное предположение. – И то, что ее автор присутствовал на похоронах, и... вообще всё.
Ирка тогда отнеслась к «Тайным историям разведки» весьма скептически, заподозрив, как она выразилась, клюкву – выходит, ошиблась. Как жаль. Лучше бы все эти ужасные вещи и впрямь были вольным авторским вымыслом или хотя бы преувеличением ради большей сенсационности.
- А сторож легко с ней расстался? Или тебе пришлось его уговаривать?
Непохоже, чтобы этот доблестный охранник бывшего пионерлагеря заломил безумную цену за один из томов своей библиотеки; но кто его знает, особенно если он успел, как тогда, в день их приезда в экспедицию, напробоваться самодельной наливки. Пьяные иногда бывают упрямыми до абсурда, даже если им это ну ни капельки не выгодно.
- Тут никаких проблем не возникло. Мы быстро сошлись на разумной денежной компенсации с добавкой натурального обмена – батон копченой колбасы и кусок сыра. Он даже обрадовался, что какая-то из его книг понадобилась студенту МГУ. Я ему сказал, что не успел ее прочитать тогда, вместе с вами, а она мне нужна для учебы.
Карина очень ясно представила, как Славка, получив наконец в руки эту, с позволения сказать, монографию по новейшей истории СССР и вежливо распрощавшись с осчастливленным выгодной сделкой сторожем, не отправляется по дороге, ведущей к селу, а торопливо, едва ли не бегом, уходит на то пустое поле, к разрытым остаткам кургана, и прямо там же садится читать. Она бы на его месте ни за что не дотерпела до села, не говоря уже об автобусной остановке. И курган – самое подходящее место, чтобы прочесть про того, с кем Славка там встретился.
«Или мы встретились? Нет, я – всего лишь видела. Встречей это не назовешь. Так, сторонний наблюдатель». Карина опять пожалела – чуть ли не сильнее, чем раньше – что стояла тогда так далеко от них, как будто, окажись она ближе к кургану, это стало бы встречей и для нее тоже. Нет, к чему себя обманывать: это все равно осталось бы только для них двоих – для отца и сына, и больше ни для кого.
Славка заметно помрачнел, и Карина приготовилась услышать что-то гораздо более серьезное, чем описание товарно-денежного обмена со сторожем.
- У нас с дедом вчера состоялся разговор. Он всегда считал, что мне незачем знать такие подробности про отца. Сказал, достаточно и того, что они с бабушкой его видели – и не после, как там написано, «подготовки к прощальной церемонии», а сразу, прямо таким, каким его привезли в Москву. И отец тоже не согласился рассказать, как он... что с ним было, когда я его спрашивал тогда, на кургане – отговорился засекреченностью. Зачем меня так ограждать? Я же взрослый, и не какой-нибудь слабонервный хлюпик!
- А своим детям ты бы рассказал такое? Ты хотел бы, чтобы они знали это о тебе, когда тебя уже нет в живых?
- Если бы они были уже взрослые и попросили – да, - жестко и убежденно ответил Славка. – Дети имеют право знать правду о своих родителях, и об их смерти тоже. Не обязаны, конечно, но если сами хотят – в этом нельзя отказывать! Нельзя!
Карина судорожно соображала, что сказать Славке такого, чтобы он если не примирился, то хотя бы отнесся с пониманием к тому, что от него все это скрывали. Только этого недоставало – чтобы он по ее вине, из-за этой злополучной книги, про которую она ему так неосмотрительно проболталась – поругался со своим любимым дедом и обиделся на отца. С дедом-то еще ничего, они поговорят еще раз, и все утрясется; а вот с отцом… будет ли у них когда-нибудь вторая встреча?
- Может быть, твой отец не знал, что это уже перестало быть тайной, которую он обязан соблюдать – раз про эту операцию написали в книге и опубликовали для всеобщего доступа, и что сейчас вообще открывается много такого, что в СССР прятали за семью замками. Ему не отдали приказ о снятии секретности… ну, это как часовой на посту – пока его не сменят, он обязан стоять, а если про него все забудут, что ему делать? Только стоять дальше.
«Как Чонкину», - невольно додумала Карина, но не стала произносить это вслух – сравнение было не из самых лестных.
- Ты на него не обижайся, - еще осмелилась она посоветовать осторожно. – Он, наверное, не мог по-другому. А твой дед… может быть, ему самому все это далось настолько тяжело, что он не хотел взваливать еще и на тебя. Или ему было слишком мучительно вспоминать, даже ради того, чтобы рассказать тебе.
- Да я их понимаю, - поморщился Славка. - Но все равно они оба были неправы… Ничего, зато теперь я все выяснил, благодаря тебе и Ирке.
- Ну, началось-то все со сторожа и его библиотечного фонда, а мы с ней послужили только передаточным звеном.
Карина не поняла, удалось ли ей хоть немного разрядить обстановку. Нет, вряд ли. Славка не сделал даже попытки улыбнуться ее неловкой шутке, но вставать и уходить тоже как будто не собирался. Они еще посидели в молчании. Минутная стрелка на часах главного здания уже заметно переместилась, когда Славка снова заговорил, глядя куда-то в сторону – в дальний угол аудитории, мимо Карины:
- Маме его показали уже после того, как привели в порядок – вымыли, одели, загримировали, ну и сделали остальное, что полагается – там много чего понадобилось, особенно с лицом... и руки тоже… дед мне описал подробно, я тебе не буду повторять, извини, это такое... судебная медицина. Мама всего этого не видела, но ей все равно хватило, чтобы... Понимаешь, она его очень любила. Дед сказал, она почти до конца похорон держалась нормально, а потом вдруг как-то сразу… Ты меня про нее не спрашивай, хорошо?
У него затряслись губы, или ей показалось?
- Слав, я тебя ни о чем не буду спрашивать, ну что ты...
Дверь шумно распахнулась, и в нее сунулся какой-то взмыленный парень-вчерашний школьник с ошалелыми глазами, в наполовину снятой куртке, свисающей с одного плеча – типичный первокурсник МГУ в поисках нужной аудитории.
- Семинар по древнему миру тут? Простите, что опоздал, надеюсь, я это, не очень сильно… - выпалил он на одном дыхании и лишь после этого оглядел аудиторию уже осмысленно. - А, так еще не начали?
- Здесь археология каменного века у третьего курса! – рявкнула на него Карина, вставая и выпрямляясь во весь свой, откровенно говоря, весьма средний рост – не для вящей внушительности, а чтобы загородить собой Славку от посторонних глаз, насколько это осуществимо при разнице их габаритов. Незачем его сейчас видеть даже абсолютно незнакомым людям с чужих курсов. Да и вообще никому, включая деда с бабушкой.
Если этот заблудившийся искатель древнего мира законно удивится, что за семинар всего с двумя студентами и куда подевался преподаватель – и примется задавать соответствующие вопросы – ей придется продолжить свою импровизацию. Но несчастный первокурсник, сраженный ее грозным тоном, даже не посмотрев на Славку, шарахнулся обратно за дверь и понесся дальше по этажу.
А Славка наконец-то раздвинул губы в улыбке – еле-еле, правда, но уже кое-что.
- Почему вдруг каменный век?
- Не знаю, просто это первое пришло в голову, - с облегчением ответила Карина; спасибо неизвестному первокурснику за его несвоевременное – нет, как раз очень даже своевременное! – вторжение. - И звучит солидно – сразу такие суровые ассоциации: кремневые рубила, невыделанные шкуры, ездовые мамонты… О, кстати, а та книжка с мамонтом про Арктическую Русь у сторожа еще цела, ты случайно не заметил?
- Что за Арктическая Русь?
Тут Карине было чем поделиться. Ирка тогда нацитировала ей столько смачных фрагментов из этого выдающегося труда какого-то любителя сенсационных исторических разоблачений, в модном нынче стиле «Официальная наука много лет злонамеренно скрывала от общественности…», что Карина отобрала у нее еще не освободившуюся книжку, дабы без помех и в полной мере насладиться самой. Больше всего ей понравились очень милые одомашненные мамонты (не зря один из них попал на обложку!), с активной помощью которых жутко просвещенные и цивилизованные арктические русичи возводили многоэтажные деревянные терема на Новой Земле и Шпицбергене, а также совершили первую в истории экспедицию к Северному полюсу. Кроме того, автор виртуозно протягивал нить от Новой Земли к Новому Свету, заодно выводя топоним «Alaska» из русского слова «ласка», то бишь «ласковый, гостеприимный край»; и скромно, но недвусмысленно намекал на открытие и дальнейшее освоение русичами Америки, вплоть до острова Элсмир, в названии которого опять-таки ясно прослеживается наш корень «мир», а «Элс» – это слегка видоизмененное «Ёлс», как в некоторых русских диалектах называли Велеса, славянского бога скотоводства...
Она излагала все эти перлы из «Тайн Арктической Руси», краем глаза посматривая на Славку, готовая заткнуться в любую секунду, если станет очевидно, что ему только тошнее от ее болтовни. Но он мало-помалу светлел лицом, успокаивался, а там и начал вставлять свои комментарии, все более и более развернутые и иронические. И, когда часы на главном здании показали, что им пора освобождать аудиторию, потому что сейчас наступит перерыв, после которого здесь состоится какой-то семинар, а у них самих – лекция по истории стран Азии и Африки, Славка уже окончательно пришел в себя – во всяком случае, внешне.
- Пойдем? - предложил он, вставая.
Карина тоже поднялась, но медлила направляться к выходу. Пока они еще были только вдвоем, можно было обратиться к Славке с просьбой, о которой она думала с самого начала их разговора, едва узнала, что он выкупил и привез «Тайные истории разведки».
Подходящее ли сейчас время, чтобы заговорить об этом? Или стоит отложить на несколько дней… но потом ей может не хватить смелости. И Карина нерешительно попросила, заранее готовая к отказу, потому что для Славки это могло быть вторжением во что-то чрезвычайно личное, несмотря на то, что речь идет о книге, изданной немаленьким тиражом, свободно продающейся в магазинах и теоретически доступной любому, кто ее купит:
- А можно, я скопирую его портрет… мне только для себя, на память, я никому показывать не буду? Если ты одолжишь мне книгу на день-другой – я договорюсь на кафедре, там очень хороший ксерокс, или пересниму…
- Лучше я дам тебе саму фотографию.
Карина не успела его поблагодарить – ведь с оригинала фотографии копирование получится намного качественнее, чем с ее далеко не идеальной книжной репродукции – как Славка прибавил:
- Она у нас в нескольких экземплярах. Пусть один теперь будет у тебя.
- Спасибо, - только и сумела она ответить.

* * *

Фотография, которую Славка принес ей на следующий же день, оказалась гораздо крупнее по формату, чем в книге – тринадцать на восемнадцать. Явно снятая в ателье, нисколько не пожелтевшая за два десятилетия и не обтрепанная по уголкам. Карина бережно вложила фотографию в середину блокнота между чистыми листами и решила, что дома спрячет ее в то отделение своего секретера, где у нее хранятся самые личные и дорогие бумажные вещи – открытки, письма, рисунки. Это – не такое, что можно вешать на стену над кроватью. И дело не в том, что не хочется отвечать на вопросы тех, кто может эту фотографию увидеть – родителей и пришедших в гости подруг. Если сказать общедоступную правду – «Это отец одного моего сокурсника в молодости» – она, вполне естественно, вызовет любопытство и новые вопросы, а что-то выдумывать... нет, такое совсем ни к чему. Тайна лучше лжи, а вокруг этого человека всегда было так много и того, и другого, накопившегося за годы, что пускай хотя бы теперь… Карина почувствовала, что запутывается в собственных рассуждениях, встряхнула головой и убрала блокнот с фотографией в сумку.
- Я буду хранить ее там, где никто не увидит, - на всякий случай заверила она Славку. А то вдруг у него имеются какие-то сомнения на этот счет.
- Да, так будет правильнее, как и с твоим рисунком. Но ты не против, если я покажу его деду? Понимаешь, для него это не менее важно, чем для меня.
Карина уже собралась ответить «Да», но тут Славка честно предупредил:
- Только учти, что тогда он наверняка захочет с тобой встретиться и поговорить.
- Встретиться – это как? Повесткой на Лубянку?
Вопрос был шуткой, ну, почти совсем – но как вообще встречаются с такими людьми, как Славкин дед? Конспиративные квартиры – это в шпионских романах, но… в романы-то они попали из жизни. Не пригласят же ее в гости на Кутузовский ради десятиминутной беседы.
- Да нет, конечно, он просто подъедет сюда ближе к вечеру, и вы посидите на скамейке или прогуляетесь где-нибудь, - развеял Славка ее сомнения.
- Как с тобой?
- Да, только не так долго.
Ну еще бы, со Славкиным дедом не будешь бродить целый час по задворкам биофака и ботанического сада, не полезешь через дыру в заборе и не побежишь через парк на автобус. А вот со Славкой это можно было бы и повторить – как-нибудь при случае, после занятий...
Славку, кажется, что-то встревожило в выражении ее лица, потому что он сказал ободряющим тоном:
- Ты его не бойся, он замечательный. Поговорите немного, и всё… Не беспокойся, он тебя надолго не задержит.
«Меня не это беспокоит», - так и просилось на язык, но Карине не приходило в голову, как изложить свои опасения таким образом, чтобы не получилось что-то обидное для Славки, вернее, для его любимого деда.
В том, что Ирка оказалась права касательно него – что он генерал не простой, а с Лубянки – они удостоверились еще летом в экспедиции, когда все вместе стояли поодаль от кургана и наблюдали за работой саперов. Славкин дед и его друг-полковник (кажется, тот самый дядя Миша, с которым он убегал ночью из пионерлагеря) приехали в форме, а васильковый цвет кантов и тем паче широких генеральских лампасов на брюках не спутаешь с голубым летчиков. По идее, это должно было пугать. Но сейчас все-таки другие времена, не как было в СССР, даже при перестройке. И что Славкин дед из разведки, а не из какого-нибудь другого подразделения этой конторы, в некоторой степени смягчало и даже исправляло ситуацию: тот, кто шпионит где-то за границей, в других странах, безусловно предпочтительнее и безобиднее тех, кто отравляет жизнь своим собственным согражданам.
- Ну ладно, я согласна насчет рисунка и встречи тоже, если твоему деду захочется.
- Отлично, тогда я сегодня же ему скажу. А встретитесь вы, скорее всего, в один из ближайших дней, смотря как у него будет с рабочим расписанием. Его зовут Павел Владимирович.
Новостью для Карины стало только отчество. Имя она знала по «Тайным историям разведки» – Славкин отец же Виктор Павлович.
- Мне к нему прямо так и обращаться, по имени-отчеству? Не «товарищ генерал»?
- Ты ведь не военнослужащая. И он будет в штатском. Форму он редко носит.
Эх, пропала ее давняя затаенная мечта не мечта, фантазия не фантазия… так, наивное девчачье желание, робко гнездящееся в каком-то крошечном гене, который отвечает за бросание в воздух чепчиков: пройтись по улице с взаправдашним генералом – и чтобы он был в мундире, с наградами… Когда Славкин дед привез им саперов, у него на кителе были орденские планки, и в приличном количестве, но все незнакомые – Карина умела опознавать вот так, по ленточкам, только самые приметные, времен Великой Отечественной: серую с синими каемками медаль «За отвагу» и орден Славы в черно-оранжевую георгиевскую полоску. А у разведчиков могут быть и награды другие, какие-нибудь исключительно свои, или даже засекреченные.
«Если ты пойдешь по улице с генералом, то все встречные-поперечные будут думать, что этот генерал твой дедушка, он же втрое старше тебя, - возникла отрезвляющая и ехидная мысль. – Чтобы военного приняли за твоего парня, это должен быть лейтенант, максимум капитан».
Как Славкин отец. В «Тайных историях разведки» указали его звание. Сейчас он уже, наверное, был бы майором, а то и полковником...
А дедушек у Карины как раз и не было. Родители папы умерли еще до ее рождения, а бабушкин муж бросил ее, когда мама перешла из яслей в детский сад, и бабушка больше не выходила замуж.

* * *

Ради встречи со Славкиным дедом пришлось по-тихому слинять с последней лекции – да здравствует свободное посещение!
Сегодня Карина даже накрасилась – так, слегка, как всегда делала для торжественных событий, что радостных, что и прочих: праздников, походов в гости, зачетов и экзаменов. Хотя предстоящая встреча и не была ничем из перечисленного, но к категории «торжественное» несомненно относилась.
А еще она на всякий пожарный надела парадную юбку – бархатную, ниже колена, вместо более удобных и любимых джинсов – припомнив байку от Ксении, их кафедрального секретаря, окончившей истфак (правда, другого вуза) еще в начале восьмидесятых: как их преподаватель истории КПСС, старый партийный дуболом, неизменно снижал на один балл оценку всем девушкам, дерзнувшим явиться к нему на экзамен в брюках; даже если по билету отвечали на твердое «отлично», он всегда находил к чему придраться либо заваливал дополнительными вопросами. В конце концов у них завелась «переходящая юбка», которую ее владелица в случае надобности одалживала своим сокурсницам с более-менее совпадающим размером. Славкин дед наверняка бывший коммунист, а то и не бывший… как там у них обстоит с этим теперь, когда компартия стала лишь одной из многих? И в годы его молодости женщины носили брюки только как спецодежду на производстве или при занятиях спортом, вроде лыжных штанов. Как бы то ни было, юбка однозначно создает большую торжественность, чем джинсы.
Славка повел ее в сквер перед главным зданием, и Карина уже подумала, что встречаться у памятника Ломоносову не оптимальный вариант – слишком уж открытое место, на виду у всех; но они прошли дальше, под деревья, к тому углу сквера, что ближе к химфаку. Славка только один раз посмотрел на часы – и уже через несколько минут перевел взгляд на выход с территории, который выводил двумя короткими каменными лестницами на Ломоносовский проспект. Там остановилась черная «Волга», и с заднего сиденья выбрался Славкин дед в неброском бежевом пальто. Славка помахал ему, и «генерал с Лубянки» направился к ним.
Карина смотрела, как он приближается, и жалела, что у нее нет при себе листка для подготовки, где, как на экзамене, можно было бы коротенько набросать то, что предстоит отвечать.
- Как мне с ним разговаривать? – спросила она шепотом; дед… Павел Владимирович, так его следует называть, был уже близко и мог расслышать.
- Да как со мной, никакой разницы, - успокаивающе ответил Славка так же вполголоса. – Просто расскажи, что видела, и ответь на его вопросы.
«А потом поинтересуйся, что тебе поставили в зачетке», - дополнила Карина мысленно.
Этот человек служил в разведке дольше, чем она успела прожить на свете, знал, повидал и пережил такие вещи, каких она и вообразить себе не могла. Но одно важное ему знание есть только у нее: она видела, как его внук встретился с его погибшим и ненадолго наведавшимся в наш мир сыном – а он не видел. И это рождало ощущение какого-то… ну, не превосходства, боже упаси, даже не относительного равенства, а… новой, еще не изведанной взрослости, может быть? «Я способна дать ему что-то такое, чего он не получит больше ни от кого во всем мире».
После обмена приветствиями Павел Владимирович сказал:
- Я благодарен вам за то, что вы согласились встретиться со мной. Если вы не возражаете, давайте немного пройдемся. Владик, подожди меня у машины.
Славка послушно отправился к «Волге», а они с Павлом Владимировичем неторопливо пошагали в обход сквера.
Глаза у него напоминали Славкины разве что цветом – тоже голубовато-серые. Не было в них какой-то необыкновенной пронзительности или проницательности – всякого такого, что принято писать о разведчиках в художественной и не очень литературе. Это было запрятано куда глубже глаз, но все равно явственно чувствовалось. Или это лишь потому, что она знала, кто он такой? А то, что он, невзирая на это, не вызывает у нее ни отторжения, ни страха – вероятно, профессиональное: разведчик обязан располагать к себе, вызывать безотчетное доверие у кого угодно... хотя нет, не только. Это и из-за кургана тоже.
- Присядем здесь, - предложил-скомандовал Павел Владимирович и, вежливо дождавшись, пока она сядет первой и расправит на коленях юбку, опустился на другой конец скамейки.
- Прошу вас рассказать мне все, что вы видели тогда. Меня интересуют любые мелочи, подробности, даже самые, с вашей точки зрения, незначительные. Не торопитесь, время у нас есть.
Карина прекрасно понимала, что время «генерала с Лубянки» стоит дорого, и излагать надо как на экзамене – не мямлить и без разных там лирических отступлений, хотя и со всеми, как он выразился, незначительными мелочами.
Бытует расхожее мнение, что рассказывать что-то серьезное и взволновавшее тебя – во второй раз проще. Но это смотря кому – в обоих смыслах: смотря кто рассказчик и кто слушатель. Сейчас Карине было только сложнее, чем в первый раз, с давно знакомым и привычным ей Славкой, и не потому, что она боялась недоверия или непонимания – совсем напротив. Ее пугало, что она может не оправдать доверие и ожидания теперь уже Славкиного деда – ведь ей удалось разглядеть так мало, да еще издалека! И она почти наизусть помнила те абзацы из «Тайных историй разведки», где было про «Раскрыли, и…». У нее самой – так уж счастливо сложилось – пока что не умирал никто сколько-нибудь близкий и любимый. И она только могла – да нет, наверное, на самом деле не могла – представить, каково это. А если близкий человек погиб вот так…
Павел Владимирович слушал ее, и на лице у него не отражалось ничего, кроме спокойного внимания. Но он тоже, как и его внук неделю назад, впитывал каждое ее слово – она была в этом уверена. «Я свидетельница чуда, в котором ему было отказано». Как бы он хотел очутиться даже не на ее месте, а рядом со Славкой в ту ночь – чтобы тоже встретиться, увидеть, поговорить…
Карина повторила ему вроде бы все то же самое, что и Славке – никакие новые подробности за эти дни в памяти не всплыли. Но это заняло вдвое больше времени, еще и потому, что Павел Владимирович по ходу дела назадавал немало вопросов не только о той ночи на кургане (некоторые из них повторяли Славкины), но и о ней самой – ни в коем случае не бесцеремонных или чересчур личных, а таких, на которые было легко и даже приятно отвечать; а что можно не ответить, как-то и мысли не возникало. Он оценивал не только ее рассказ, но и ее саму; и причина была, по-видимому, не в профессиональных навыках прощупывать любого собеседника, развитых до безусловного рефлекса, – то есть не в них одних. Осознав это, Карина запнулась и умолкла на середине фразы, а потом сказала решительно:
- Вы не думайте, у меня со Славкой ничего такого нет и не предвидится. Мы с ним просто товарищи по кафедре и… и по тому, что случилось тогда.
Это ведь правда. И, возможно, он уже спрашивал об этом внука, и тот так же правдиво ответил.
Павел Владимирович улыбнулся, и Карина ни к селу ни к городу подумала, что усатым мужчинам волей-неволей приходится улыбаться шире, чем безусым, чтобы это было отчетливо видно.
- Вы наблюдательная. Я вам очень признателен и за ваш рассказ, и за то, что вы зарисовали увиденное.
- Пожалуйста, - ответила Карина слегка невпопад, но не зная, что еще сказать. Хотя вот оно, нужное:
- Я пообещала Славке, что никому не буду об этом говорить без его разрешения, и вам тоже обещаю.
- Благодарю вас.
Странно и страшновато было иметь общую тайну с таким человеком… хотя она ведь относится не к его работе, какой бы та ни была, а только к семье. И эту тайну знает еще и Славка – от этого как-то спокойнее, прямо как тогда, у пионерлагеря, когда он заслонил ее от бегущего к ним сторожа, который вопил про звонок в милицию и прочие кары нарушителям.
Они синхронно встали со скамейки, и Павел Владимирович пожал ей руку на прощание – ладонь у него была шире, чем у Славки, теплая, сухая и очень крепкая.
- Всего вам самого доброго.
«Ну, и что у меня в зачетке? «Уд.» или «Хор.»? То, что «Зачтено», я не сомневаюсь».
Павел Владимирович направился обратно, к своей «Волге», и Карина, следуя за ним в некотором отдалении (ей нужно было к метро, а для этого – тоже выйти на Ломоносовский), кинула взгляд в ту сторону – как там Славка? Он стоял где велел дед – возле машины, а рядом с ним – водитель, тот же самый, который приезжал тогда в лагерь. Лицо и тем более шрам на щеке отсюда было не рассмотреть, но Карине запомнилось это общее впечатление силы, жесткости и тренированности, невзирая на то, что они с Иркой всего-навсего взяли из его рук корзину с банками соленых помидоров и пирожками, которую он достал из багажника и принес им по указанию Славкиного деда. Наверняка он еще и телохранитель по совместительству – как иначе, с таким-то пассажиром. Не из тех шкафообразных бугаев, которыми хвастаются перед конкурентами «новые русские», а некто менее эффектный, но... голову можно дать на отсечение, более эффективный. Хорошо, что Павла Владимировича есть кому защитить в случае чего.
«Елки-моталки, за кого же он меня принял – уж не за новую ли Славкину девушку, с которой его генерал захотел, так сказать, провести предварительное ознакомление на нейтральной территории, прежде чем решить, стоит ли приглашать ее домой для следующего, углубленного этапа знакомства? Хоть бы Славка его просветил, что это не так – чтобы у человека не создалось ошибочное представление о происходящем».
Славка, заметивший, что беседа окончилась, спустился по лестнице с тротуара навстречу деду. На таком расстоянии было плохо видно, но, кажется, они заговорили друг с другом.
Карина смотрела на них, и ей было мучительно жалко обоих – и еще того, кто для одного был отцом, а для другого – сыном, их общую потерю. Она вспомнила, как они тогда, у кургана, когда Славкин дед приехал с саперами, стояли обнявшись. Сейчас они не обнимались, но все равно что-то от тогдашнего в этом было.
Через минуту Павел Владимирович пошел к лестнице, а Славка задержался. Он обернулся, ища взглядом Карину. Отыскал, убедился, что она на него смотрит – и высоко вскинул правую руку, показывая задранный большой палец.

* * *

После встречи со Славкиным дедом, которая завершила череду событий, начавшуюся для Карины потерей блокнота, прошла неделя. Нельзя сказать, чтобы за этот короткий срок Карина еще больше сблизилась со Славкой – они общались друг с другом так же, как и до всего этого: однокурсники, одногруппники, товарищи по кафедре, не более чем. Но общая тайна, связавшая их, никуда не делась – без видимых внешних проявлений.
Правда, умница Ирка что-то заметила.
- Хочу тебя спросить – а ты со Славкой?.. – И замолчала, как будто не была уверена, чем лучше закончить вопрос.
Парадоксально, но самой близкой подруге Карина ответила даже короче, чем Славкиному деду – из-за того, что здесь была не только ее, но и чужая тайна:
- Я с ним ничего. Так, понадобилось кое-что обсудить.
Уклончивость – это ведь не ложь. И она не соврала ни единым словом.
- Я почему спросила – вы в последнее время стали держаться друг с другом как-то иначе, по-другому, чем раньше. Даже не могу толком объяснить, в чем разница, но…
- Это мы просто по-дружески, а не как-то там еще. Ты же сама понимаешь, та история с бомбой… такое хочешь не хочешь, а объединяет.
Было не слишком приятно скрывать что-то от подруги, но что тут поделать?
Ирка казалась не очень-то убежденной ее словами, но приставать с дальнейшими расспросами не стала – она всегда уважала чужие границы и секреты.
Коли уж речь зашла об отношениях, то – Карина была в этом уверена – девушки в университете у Славки не было, если только он не шифруется с искусством потомственного разведчика. Но жизнь не ограничивается тем, что происходит в университете. Вполне может быть, что Славкина личная жизнь, какой бы та ни была, протекает целиком за его пределами. Проблемы «куда и на что сводить девушку» и «где и на что жить, когда поженимся» перед ним определенно не стоят, в отличие от многих других студентов.

* * *

Субботний спецкурс на кафедре Карина никогда не пропускала. Может, кому-то и лень ехать в университет ради одного-единственного занятия, тем более если оно – как получается у нее – займет меньше времени, чем дорога из дома и обратно; но спецкурсы – это же самое интересное из всего! Это во-первых, а во-вторых – кто сказал, что после него обязательно возвращаться домой? Он оканчивается задолго до обеда, и впереди еще целый свободный день.
До начала оставалось минут десять, и Карина как раз обдумывала, чем бы заняться и куда направиться потом в такую чудесную погоду, когда в аудиторию влетела сияющая Ирка.
- Ребята, хотите новость? Та стройка около пионерлагеря, под которую мы копали, отменяется!
- У Славкиного, то есть Славкина, кургана? – живо отозвался Фарид, сразу отвлекшись от своей тетради с записями к грядущему семинару.
- Ну да, она самая!
- Это точно? – спросила Карина недоверчиво.
Слишком хорошо, чтобы поверить вот так сразу. А Ирка, бывает, устраивает мелкие невинные розыгрыши – за ней такое водится.
- Да уж куда точнее – вчера была статья в «Московском комсомольце»: тот деятель из хозчасти, ну, помните, про которого говорил Славкин дед, так крупно проворовался, что его сняли с должности и провели расследование его делишек. С теми участками, которыми он торговал, вскрылось столько нарушений, что все эти сделки признали незаконными и отменили. Так что никакого коттеджного поселка там теперь не будет. А у пионерлагеря нашлись защитники, и его превратят в детскую оздоровительную базу для летнего отдыха – то же самое, только безо всякой идеологии. Может, и наш друг-сторож останется на своем посту. И территория с курганами в эту базу-лагерь тоже войдет, на ней даже собираются заново посадить лес, который вырубили ради той дурацкой стройки. Правда, ура?
- Еще какое ура! – подтвердил Фарид. – Добро и справедливость все-таки восторжествовали. Это я серьезно.
- Надо Славке сказать, вдруг он еще не знает.
Появившийся через несколько минут Славка, как оказалось, уже знал (Карина подумала, что, вполне вероятно, не из газеты, а непосредственно от деда, осведомленного в таких делах получше любых журналистов); более того, он сам жаждал безотлагательно поделиться с ними той же замечательной новостью.
Для него этот пионерлагерь, да и курган, значат больше, чем для них всех вместе взятых. Хотя для нее это место тоже навсегда останется совершенно особенным, и как же славно, что оно сохранится почти в прежнем виде.
- А знаете, что еще стоило бы сделать? – продолжила Ирка с тем же энтузиазмом. – Помните, нам рассказывали недавно про эту новейшую тенденцию в западноевропейской археологии – восстанавливать исторический ландшафт после раскопок, чтобы все выглядело, как до них? В этом что-то есть. По-моему, это намного правильнее, чем наше текущее «изучили – кое-как засыпали яму». Вот бы Славкин курган восстановить.
- Ага, а дети из этого преображенного пионерлагеря опять его разроют, когда будут играть в юных археологов, - весело откликнулся Славка.
- Так ведь это здорово, что в нас будут играть! – возразила Ирка.
- Вот-вот, в строителей и археологов, как в индейцев и ковбоев.
- И кто же при таком раскладе герои, а кто злодеи?
- «У каждой стороны была своя хорошая полуправда» ⁵, - процитировал начитанный Фарид что-то неизвестное Карине, наставительно воздев палец.
Перебивать этот жизнерадостный треп чем-то серьезным было не слишком тактично, но Карина не могла смолчать. Ребята ее поймут – на них всех тогда очень подействовала история с авиабомбой.
- Этот курган – по сути, памятник Славкиной предусмотрительности, мы ведь остались живы только благодаря ей. – «Памятник твоему отцу», - это она сказала про себя и постаралась протелепатировать Славке, который как раз в этот момент встретился с ней глазами. Судя по его взгляду, он ее услышал – или сам подумал о том же. – И если его вдруг возьмутся восстанавливать, то лично я с радостью поеду.
И Фарид, и Ирка молча кивнули. Да, их четверых навсегда объединило это – грохот взрыва за недальними холмами и дрогнувшая под ногами земля. Объединило, конечно, совсем не так, как «личный-общий мистический опыт» ее и Славку – несравнимо менее сильно и глубоко, но что-то такое определенно было, и они все это ощущали.
Славка мог бы чем-нибудь отшутиться, но не стал – и не из-за к любви к похвалам, конечно – так-то он парень скромный. Он пробормотал нечто невразумительно-благодарное, а там и спецкурс начался.

* * *

Аудиторию они покинули всей компанией, и в гардероб спустились так же, но, когда получили свои куртки, Фарид встретил знакомых из другой группы и застрял у них, а Ирка, бросив «Пока», умчалась к метро вместо своей родной остановки. Карина и Славка вышли из корпуса вдвоем.
Бледный при ярком солнце Вечный огонь, трепещущий на ветру между тремя гранитными стелами-штыками, который всегда воспринимался как привычная часть пейзажа – его невозможно не увидеть каждый раз, когда идешь на учебу или отправляешься домой – вдруг привлек внимание Карины, из-за ее же собственных слов о памятнике.
Славка, похоже, проследил за направлением ее взгляда – потому что проговорил очень серьезно:
- Спасибо за то, что ты сказала про курган – это ведь было не обо мне, я понял. Для меня он теперь как памятник отцу, только не как на могиле, а совсем по-другому.
Карина не слишком удивилась совпавшему ходу их мыслей.
- Памятник вашей встрече и… и нашему спасению – всех четверых, не только тебя. Вот правда, почему не ставят памятники предотвращенным несчастьям? По-моему, это неправильно – помнить о не случившихся меньше, чем о катастрофах с погибшими. Ведь те, кого спасли, никогда этого не забудут. И если идешь и вдруг видишь табличку или еще какой-нибудь знак «Здесь тогда-то были спасены столько-то людей» – как было бы замечательно! Для всех, а не только для спасенных.
Вероятно, это все звучало чересчур высокопарно, но тут уж ничего не поделать: по-другому такое не выскажешь. Другие слова как-то не подбирались.
Славка, кажется, не считал, что она говорит что-то не то или не так, но Карина все равно смутилась. И, чтобы поскорее справиться со смущением, она оживленно заговорила о первом пришедшем в голову забавном случае:
- Мы недавно были в гостях у новых маминых знакомых на Хорошевском шоссе, и мимо проехал троллейбус – номер я не заметила – с такой смешной конечной: «Берег Москвы-реки». Не пристань какая-нибудь или хотя бы пляж – а просто берег, и все! Как будто там не нашлось ни одного приметного объекта, по которому назвать остановку. Так и кажется, что этот троллейбус подъезжает к самой воде и всех, рискнувших досидеть в нем до победного конца, вываливает в реку.
Славка улыбнулся.
- Это двадцать первый, он идет в Серебряный Бор, до нашей дачи, я на нем часто катаюсь. Но название конечной некорректное: на самом деле до берега от нее метров двести, а впритык к ней – парк, поэтому стоило бы назвать в его честь. И остановка «Причал» на этом маршруте тоже имеется – вот как раз она к воде ближе всего.
- Я никогда там не бывала, - отозвалась Карина безо всякой задней мысли или, боже упаси, намека на что-нибудь такое навязчивое, вроде приглашения. – У нас под боком Измайловский парк, гуляй не хочу, и «Сокольники» относительно близко, так что на такой дальний запад Москвы я не забиралась – повода не было.
- Можем съездить, - сказал Славка спокойно.
Рот она не разинула, но от ошеломления среагировала не самым находчивым образом:
- Что, прямо сейчас?
- Если у тебя нет других планов. Погода в самый раз – тепло и ясно, дождь обещали только к вечеру… одеты-обуты мы тоже удобно для прогулки на природе. Там сейчас очень хорошо, красиво.
«Вот самое честное слово, я сказала, что не бывала в Серебряном Бору, ни в малейшей степени не имея в виду напрашиваться на совместную поездку!»
И золотую осень нельзя упускать – она закончится уже скоро, и надо пользоваться каждой возможностью, чтобы ей полюбоваться.
Но сначала необходимо было кое-что прояснить. А то вдруг они неверно друг друга поняли.
- Слав, - спросила Карина настороженно, - это ведь не свидание, да? А чисто по-дружески?
Свидание – это когда специально уславливаются о встрече в определенном месте, заранее намечают, куда отправятся… и принарядиться для такого мероприятия тоже следует. А поехать вдвоем просто после занятий, вот так с бухты-барахты – тут ничего особенного нет, это не говорит о чем-то там таком.
- Чище не бывает, - улыбнулся Славка еще шире и немедленно стал излагать план экспедиции:
- Доедем до «Полежаевской» ⁶, отсюда это около сорока минут, а там как троллейбус придет. Сначала зайдем к нам на дачу, перекусим немного перед прогулкой. Продукты в холодильнике есть, надо только купить хлеба по дороге.
- А там, на вашей даче, кто-нибудь будет?
Вопрос был отнюдь не праздный. Весь предыдущий Каринин опыт визитов на дачи – к школьным подругам, университетским и даже маминым – показывал, что там всегда кто-нибудь бывает: от одинокой тети-пенсионерки до (противоположный, крайний по многолюдности случай) расширенного семейного комплекта, с одноклассницыным взрослым братом, его женой и тремя детьми.
Карина не считала себя чрезмерно застенчивой – в школе еще замечала за собой такое, но в археологических экспедициях от этого недостатка неизбежно излечиваешься, и с ней это уже произошло. Но после открытий минувшего лета и текущей осени, касавшихся Славкиной семьи, включая недавнее знакомство с дедом, из всех ее членов она готова была бестрепетно встретиться только с бабушкой, известной пока заочно, по неизменно вкусным пирожкам. Хотя при таком деде и бабушка наверняка соответствующая, невзирая ни на какие пирожки: не хрестоматийная старушка в платочке (которые, впрочем, сейчас сохранились разве что в деревнях да глубокой провинции), а нечто среднее между боевой подругой и светской дамой… эдакий гармоничный синтез первой и второй жен прокурора Макарыгина из «В круге первом» ⁷.
- Нет, никого. Осенью и зимой мы там не живем, только приезжаем иногда. В эти выходные точно никто не собирался.
Карина малодушно подумала, что стоит принять Славкино приглашение хотя бы ради такого уникального опыта в ее жизни: в кои-то веки побывать на даче – даже неважно чьей – вдвоем с тем одним-единственным человеком, с которым намереваешься там общаться. Наедине, без всяких родственников, друзей и знакомых, какими бы благожелательными, гостеприимными и безобидными они не были. Не потому, что они могут помешать чему-то существенному (чему тут мешать, это же не свидание), а сугубо из принципа.
- Ну что ж… как сказал бы Гагарин – «Поехали!»
В отличие от Гагарина, она предупредила своих, куда отправляется – как было написано в одной недавней статье, из соображений секретности первому космонавту не разрешили сказать даже родителям и жене, что он летит в космос, и они узнали об этом только постфактум – как и все остальное человечество, по радио, когда уже объявляли о его успешном полете и приземлении. По автомату в вестибюле метро долго не поговоришь, и это к лучшему – Карина лаконично сообщила папе, оторванному ее звонком от позднего субботнего завтрака, что едет гулять в Серебряный Бор «в компании с нашей кафедры» и вернется вечером, а во сколько конкретно, не знает. Папа не стал задавать никаких вопросов, только, шурша газетой (когда он читает, то всегда подходит к телефону, не выпуская ее из рук), пожелал хорошей прогулки и посоветовал зажмуриваться, если они вдруг наткнутся на каких-нибудь холодоустойчивых нудистов на тамошнем пляже. Этим воспитательный момент и завершился.
- Как поедем – через кольцевую и «Баррикадную»? – Карина плоховато знала ту часть Москвы: поездка к маминым знакомым была единственным исключением, а так все, что дальше «Беговой» – куда она однажды, еще в школе, ездила с подругами на ипподром посмотреть лошадей – было для нее темным лесом.
- Удобнее через центр, пересядем на «Кузнецком Мосту», - возразил Славка. – Остановок хоть и больше, зато время то же, за счет того, что пересадка одна, а не две, и без длинных переходов. Многократно проверено на личном опыте.
Против личного опыта не попрешь, это надежная гарантия.

* * *

- Осторожно, двери закрываются, следующая станция – «Лубянка».
Через Лубянку в Серебряный Бор ближе всего, подумала Карина и внутренне усмехнулась получившейся невольной двусмысленности. Как они обзавелись этой дачей в таком престижном месте – и когда? Не была ли она конфискована в тридцать седьмом у какой-нибудь безвинной жертвы репрессий, а затем передана одному из своих как награда за образцовый труд – выдающиеся достижения в борьбе с врагами народа? Не Славкиному деду, разумеется, он тогда еще был ребенком… А кем был прадед? Тоже одним из этих или нет? Спрашивать было бы бестактно, да и не хотелось. Разве что как-нибудь потом…
- Станция «Лубянка», переход на станцию «Кузнецкий Мост»…
«Дзержинскую» переименовали уже несколько лет назад, но Карина все равно считала неправильным, что новым названием для этой станции метро выбрали не «Лубянская площадь», как изначально, до революции, называлась площадь Дзержинского, а «Лубянка» – топоним, с неизбежностью волокущий за собой целый ворох всяких неприглядных и пугающих историко-политических ассоциаций. Может, здешние сотрудники (в том числе Славкин дед) этого захотели и, хм, настоятельно порекомендовали, чтобы станцию назвали именно так, в честь места их работы?

* * *

Тот самый двадцать первый троллейбус не стал долго испытывать их терпение и прибыл на конечную у «Полежаевской» с похвальной быстротой. Московские география с топонимикой продолжали подбрасывать сюрпризы-намеки: следующую же после метро остановку объявили как «Улица Зорге». Справа от остановки был маленький треугольный сквер, а в центре его виднелся памятник, очень достойный, насколько Карина успела рассмотреть – знаменитый разведчик стоял, засунув руки в карманы пальто и задумчиво опустив голову, на широкой темной плите, а за спиной у него возвышалась другая, с прорезью, повторяющей его силуэт – словно он прошел сквозь стену или выступил из непроглядно густой тени.
«Получается, что они по дороге на дачу каждый раз проезжают мимо памятника самому прославленному из своих... хотя с Кутузовского на машине, кажется, можно ехать и другим маршрутом, через Кунцево или Мневники».
Далее троллейбус, полупустой по случаю субботы, повез их по длиннейшей, без единого поворота прямой сквозь жилые кварталы, через десяток остановок завершившейся – нет, продолжившейся – мостом через реку, за которым был уже Серебряный Бор. Самый настоящий остров, раз он отвечает определению «Часть суши, со всех сторон окруженная водой». К легкому разочарованию Карины, они, оставшиеся единственными пассажирами троллейбуса, не доехали до конечной (из спортивного интереса хотелось на нее посмотреть, чтобы оценить расстояние от края берега), а сошли за две остановки до нее.
И попали в пронизанную солнцем тишину – даже не окунулись, а погрузились с головой. Голубое небо казалось до неестественности ярким в просветах между листьями всех мыслимых оттенков желтого, оранжевого и красного, а над всеми лиственными деревьями, среди которых преобладали клены, возвышались сизо-зеленые сосны с рыжими стволами. Любой нормальный человек назвал бы стволы медными, но у археологов, спасибо профдеформации, медь, равно как и бронза, однозначно и непоколебимо ассоциируются с сине-зеленым цветом – таким, какой бывает абсолютно у всех находок из этих металлов.
Здесь пахло не только осенними листьями и начавшей увядать травой, но и вечно свежими соснами – их смолой и хвоей, и совсем по-другому, чем в ельнике или среди лиственниц. К этим растительным ароматам примешивался запах речной воды.
По одну сторону улицы выстроились разнокалиберные дачи, на непривычно большом расстоянии друг от друга, заметно превышающем стандартное для шести соток, а по другую за деревьями угадывалась река. «Надо будет обязательно к ней сходить во время прогулки. Но прежде всего – на дачу, а то уже хочется есть».
- Нужно вернуться немного назад, до начала нашей линии, оно посередине между этой остановкой и предыдущей, - сказал Славка. - Можно пройти и по берегу, но это будет намного дольше.
Они шли по узкой дорожке между деревьями и проезжей частью, пока не свернули на эту самую линию (так здесь назывались все улицы, кроме главной – Таманской, по которой ходил троллейбус), и на всем пути им не встретилось и десятка человек.
- Летом народу гораздо больше – все приезжают на пляжи, их тут много, и у реки, и вокруг озер, - объяснил ей Славка здешнее безлюдье. - А сейчас не сезон.
В конце короткой аллейки, идущей наискось от линии, проглянула река – призывно засинела-засверкала солнечными бликами, скачущими на ряби. Но они прошли дальше, а потом Славка неожиданно свернул к калитке в высоком дощатом заборе и извлек из кармана связку ключей.
Участок вокруг дачи был как и все соседние – просторный, с множеством сосен. Кусты смородины, грядка с пожелтевшими зонтиками укропа, клумбы с доцветающими астрами и чем-то вроде их очень мелких диких собратьев с бледно-сиреневыми лепестками-иголочками, которые бабушка называет сентябринками...
Дом из мощных бревен с обширной застекленной верандой был... внушительным на вид. Никаких внешних изысков, вызывающей роскоши; что-то даже не старое, а, правильнее было бы сказать, проверенное временем – многими десятилетиями. Рассчитанное не на то, чтобы поразить гостей, а на спокойную и удобную жизнь хозяев.
Вместо того, чтобы спросить «У вас эта дача давно?», Карина произнесла то, что звучало не столько вопросом, сколько личным впечатлением-наблюдением:
- Ваша дача, кажется, очень солидного возраста.
- Прадедушка ее построил еще до войны. Ему выделили участок, и он сделал все так, как хотел – чтобы было надежно и основательно, безо всяких лишних украшательств. С тех пор дом не перестраивали, только вносили разные мелкие улучшения. Дело в том, что здесь всегда жила семья в одном и том же составе: супруги старшие, супруги младшие и единственный сын младших. Сначала им был дед, потом отец... теперь вот я.
Изнутри дом тоже выглядел так, как будто без проблем простоит еще минимум вдвое дольше, чем минуло со времени его постройки. Родовое гнездо, какими были когда-то поместья... У каждой комнаты – раз и навсегда установленное назначение. Мебель, посуду и прочие предметы обстановки сюда, сразу видно, привозили не по распространенному принципу «Выкидывать жалко, а на дачу сгодится».
Для Карины всю ее жизнь понятие «дача» означало нечто чужое, снимаемое на лето, где живешь с бабушкой или мамой, а папа приезжает вечером (иногда) и на все выходные. А у Славки это место, где живет, поколение за поколением, одна семья... с квартирой на Кутузовском – который начали застраивать тоже в тридцатые годы – возможно, то же самое?
На кухне-столовой, к которой примыкала веранда, оказалось холодновато – все-таки октябрь, хоть и золотая осень, и Карина порадовалась, что под курткой у нее свитер, а не что-нибудь потоньше. Около чистой, недавно побеленной печки притулилась груда березовых поленьев, и Славка, перехвативший ее взгляд, пообещал:
- Когда вернемся с прогулки, я затоплю; ужинать будем в тепле. А сейчас не станем терять времени.
Когда он распахнул дверцу холодильника, Карина в должной мере оценила, каким преуменьшением были его слова про то, что продукты там есть. Единственное, что отсутствовало – это знаменитые пирожки. На остальных здешних запасах вся их кафедра могла бы просуществовать не меньше недели, питаясь трижды в день вкусно, сытно и разнообразно, или раз десять отметить Новый год – многое из того, что лежало на полках, Карине было привычнее видеть на праздничном столе, чем на повседневном. Ну, а банки с солеными помидорами – близнецы тех, что летом были привезены к ним к экспедицию – выглядели, можно сказать, уже родными.
Готовить они, естественно, ничего не стали, ради экономии времени – ограничились тем, что вскипятили электрический чайник и нарезали бутербродов со всем, что нашлось в холодильнике.
А еще в этой кухне-столовой был телефон – несусветная редкость для дачи. Хотя Славкиному деду, вероятно, он положен по работе.

* * *

Славка не стал устраивать ей полномасштабный осмотр всего дома, а показал две комнаты, кроме веранды-столовой.
В той, которая явно была спальней деда и бабушки, на шкафу стояла модель парусника, упирающаяся верхушками мачт в потолок. А в соседней комнате, где всей обстановки было – узкая кровать, комод и письменный стол с кожаным креслом, на стене висели рядом две большие цветные фотографии, на которых, как Карине показалось вначале, был один и тот же мальчик лет десяти, сидящий в летнем саду... Славка, кто же еще: на одной – с дедом, выглядящим заметно моложе, чем сейчас, а на другой – с каким-то молодым мужчиной, безусым, с зачесанными назад густыми светлыми волосами, очень напоминающим Славкиного отца... но это никак не мог быть он, его же не стало гораздо раньше, чем сын дорос до такого возраста. На этой фотографии Славка... нет, все-таки не Славка, гордо держал модель яхты чуть ли не в половину своего роста; Карина присмотрелась к мальчику, к мужчине, к деду на первой фотографии... как же она сразу не сообразила.
Оказывается, Славка с отцом и в детстве были на одно лицо – даже еще сильнее, чем теперь.
- Павел Владимирович здесь такой молодой...
- Отец родился, когда деду было как нам сейчас, через год после свадьбы. Они с бабушкой ждали, пока она закончит школу, чтобы пожениться.
Карина задумалась, за кого из своих одноклассников – или из параллельного класса – согласилась бы, чисто в теории, выйти замуж. Пусть и не так надолго, чтобы дожить до внуков, а хоть на какое-то время. Никто в голову не пришел. Хотя Славкин дед, кажется, еще застал раздельное обучение ⁸... Может, в этом все дело – если встречаешь кого-то, кого не знаешь с начальной школы, то влюбиться проще?
- Им так повезло, что сразу, с первого взгляда и на всю жизнь?
- Ну, не с первого, но близко к этому... Когда дед ездил в тот пионерлагерь и бегал на курган, они уже были знакомы.
Тогда, в пионерлагере, перед сном, когда они разговаривали о том, как кто попал в археологию, Славка упомянул модели кораблей, которые показывал ему дед, и что он сам занимался в судомодельном кружке. Парусник в спальне – одна из этих моделей, и яхта на снимке – тоже?
- А эта яхта сохранилась?
- Да, стоит дома. Они у нас хранятся почти все, одни на виду, другие на антресолях и в кладовке – те, которые дед сам делал, еще в школе, и потом, уже вместе с отцом, и со мной тоже... Нас целых три поколения судомоделистов!
«Как хорошо, что три – судомоделистов, а не других, которые со щитом и мечом. До чего же замечательно, что Славка выбрал другой путь, свой собственный, и дед это одобрил и позволил... а как бы к этому отнесся его отец? Порадовался бы, что сын избрал нечто безопасное, или, наоборот, был бы недоволен, что тот изменил семейной профессии? Как в легендах и западных боевиках – главный герой с детства мечтал отомстить за гибель отца и готовился к предстоящей схватке с врагами, овладевая всевозможными умениями, необходимыми для этого... нет, в настоящей жизни так не бывает. Кому там мстить через столько лет? Или... или, может быть, за Виктора Павловича уже отомстили всем кому следовало, и весьма оперативно, только книжек про это еще не написано. Или что-то написано, но пока лежит где-нибудь в спецхране, тихо дожидаясь своей очереди на снятие грифа «Совершенно секретно».

* * *

- Куда ты хочешь пойти?
- Давай сначала к реке, а там будет видно.
Поначалу Карина испытывала легкие сомнения насчет предстоящей прогулки. Славка – человек не болтливый, но они же гуляют по местам, где он провел все летние месяцы своего детства, да и не только летом здесь жил, и сейчас часто бывает. И Карина все-таки немного опасалась, что прогулка пойдет в формате сплошных воспоминаний в стиле «А вот здесь коляску со мной... а на этой скамейке когда-то бабушка меня... а здесь была лужа, в которую я... а вот через эту канаву я с приятелями... а вот на этом пляже мы...», или еще: «На этой даче жил такой-то, а вон ту купили такие-то у таких-то за столько-то». Она очень не любила подобное на экскурсиях – когда безостановочно тычут вправо-влево: «Посмотрите туда – там произошло... поглядите сюда – здесь случилось...», так что некогда дух перевести и хоть что-то осмыслить из полученных впечатлений.
Нет, зря она боялась. Славка давал ей идти, куда она захочет, и говорил мало – только изредка советовал-предлагал, по какой дороге лучше направиться дальше, когда они оказывались на очередном распутье.
Сначала они спустились с заросшего деревьями высокого берега к реке по узенькой, не шире табуретки, лесенке из старых каменных плиток. Берег – не пляжный, а обрывающийся в воду низкой бетонной стенкой – изгибался в обе стороны гигантской плавной дугой; дикий Строгинский полуостров загораживал жилые кварталы на дальнем краю затона, и городскую застройку почти не было видно.
По тропе, протянувшейся между береговым откосом и рекой, они вышли к тому самому причалу, у которого, как своими глазами убедилась Карина, была троллейбусная остановка метрах в тридцати, не дальше, от воды; а потом решительно пересекли Таманскую улицу и от середины какой-то линии углубились в основную часть острова – ту, которая заповедник.
Выбравшись к озерам, долго и вдохновенно бродили вокруг них, хаотично меняя направление, следуя по тем дорожкам, которые приглянутся и где нет ни одного гуляющего в зоне видимости; рано или поздно все дорожки выводили либо к берегам озер, либо к мостикам, соединяющим куски суши – острова это были или полуострова, Карине не всегда удавалось понять. Мимолетно посмотрев на часы, она поразилась тому, что прогулка началась всего два часа назад; по количеству и качеству впечатлений от природных красот – деревьев (включая все те же сосны, которые здесь были повсюду), кустов, трав, воды – она могла бы поклясться, что прошло вдвое больше времени.
Разговорились они постепенно – поначалу только обменивались замечаниями о том, что видят вокруг. Но потом Карина рискнула спросить:
- А вы на Кутузовском где живете?
- С нашего балкона, если посильнее размахнуться, можно закинуть яблочный огрызок на верхушку Триумфальной арки. А жильцам других подъездов даже размахиваться не надо.
«Значит, это один из тех двух громадных длинных домов по обе стороны проспекта, сразу за Бородинской панорамой, а после них уже до самой Минской улицы – ничего, кроме Парка Победы, который сейчас вовсю доделывают». Кстати, когда они всей группой в прошлом году ездили в Бородинскую панораму, Славка и словом не обмолвился, что живет рядом; вот, дескать, товарищи экскурсанты, обратите внимание: справа от панорамы – Кутузовская изба, а слева – моя... да и сейчас не уточнил, который это из двух одинаковых домов... конспиратор. Наверное, это у него очередное семейное, срабатывающее на автомате – не сообщать о себе никакой лишней информации без необходимости.
Ну что ж, если речь зашла о том, что у кого перед окнами...
- А с нашего балкона огрызок долетит аж до Первого спутника. - Карина выдержала интригующую паузу – что, если Славка по случайности знаком с окрестностями «Семеновской» и, в частности, ее родной Щербаковской улицей, хоть это и другой конец Москвы... нет, никакого узнавания на его лице не проступило... - Правда, не настоящего, а на мозаике, которая на фасаде НИИ «Сапфир» ⁹. Но размахиваться тоже придется как следует.
Славка поулыбался ее шутке, а потом выдал нечто неожиданное:
- Между прочим, ты понравилась деду. Он похвалил тебя за наблюдательность и сказал, что твой рисунок хорошо совпадает как с твоим рассказом, так и с моим.
А какой похвалы она ждала – «Владик, смотри не упусти эту сногсшибательную красавицу, студентку-спортсменку-комсомолку, которая нарожает мне идеальных правнуков»? Красавицей Карина не была, объективно оценивая свою ничем, кроме стройности, не примечательную фигуру (но точно таких же стройных среднего роста полным-полно), серые глаза и темно-каштановые волосы. Спортсменкой она не была тоже, хотя зачеты по физкультуре исправно получала не хуже остальных девчонок. В комсомоле побывать ей не довелось: обязательность вступления в него отменилась как раз тогда, когда Карина достигла нужного возраста. А студентка… вот уж чем-чем, а этим в наше время никого не удивишь, высшее образование обязательно для ребенка из приличной семьи. Разве что учится она в самом МГУ, а не в каком-нибудь рядовом вузе. Но таких студенток в нем сотни…
«Поменьше тщеславия, побольше самоиронии», - одернула она себя.
Карина и сама не знала, почему вдруг решилась спросить о таком личном предмете – из-за этих мыслей, вызванных Славкиными словами, или из-за недавнего разговора с Иркой? – хотя и небрежным тоном, показывая, что это все не всерьез и она не придает большого значения ни вопросу, ни возможному ответу на него:
- Слав, а у тебя есть невеста?
Славка поднял брови, и Карина заторопилась объяснить:
- Я подумала, что в такой семье, как ваша, об этом могут позаботиться заранее, до того, как тебе наступит время жениться. Ну, не браком по расчету, вряд ли ты на это согласишься, а чтобы девушка тоже была из подходящей семьи, проверенная, здоровая…
«Что за чушь я несу. А если скажу еще что-нибудь, то это будет еще глупее».
Славка состроил значительную, даже торжественную мину.
- Есть, а как же. Это дочка дяди Миши – ты его видела, он приезжал тогда вместе с дедом. Мы с ней, как дети близких друзей, самой судьбою предназначены друг другу. Нас обручили еще в колыбели. В зимние каникулы мы вместе ходили на елки, летом я катал ее на велосипеде, но всегда относился к ней с величайшим уважением и называл не иначе как «Анна Михайловна».
Он полюбовался выражением Карининого лица и рассмеялся:
- Я пошутил. Хотя насчет елок и велосипеда – правда. Мы с Аней, можно сказать, вместе росли, примерно как двоюродные. Она помладше меня, в этом году окончила обе школы.
- Обе?
- Общеобразовательную и музыкальную.
- А на чем она играет? – Карине отчего-то представилась скрипачка – темноволосая, тоненькая, с длинными красивыми пальцами, ни чуточки не похожая на своего массивного коренастого отца. Такая девушка эффектно смотрелась бы рядом с высоким и широкоплечим блондином Славкой.
- На фортепиано.
- Меня в детстве тоже пробовали на нем учить, как положено ребенку из интеллигентной советской семьи, - призналась Карина; по сравнению с дочкой дяди Миши ей гордиться было нечем. – Закончилось полным крахом – у меня ни слуха, ни способностей, да и желания особого не было. Родители быстро поняли, что хватит меня мучить.
- Я тоже ни на чем не умею, - утешил ее Славка. – Но меня, в отличие от тебя, учить даже и не пытались. У нас в семье никто не играет. Зато дед хорошо поет – в молодости он выступал в самодеятельности там, где служил, да и сейчас тоже может исполнить что-нибудь под настроение.
Карину внезапно потянуло немножко подурачиться. Не обидно для Славки, а так… И она принялась тихонько напевать бабушкину песенку – одну из, выученных за то время, которое они проводили у нее в гостях; бабушка любит выдавать такие песенки ни с того ни с сего, когда возится с чем-нибудь на кухне:
- Топится, топится в огороде баня,
Женится, женится мой миленок Ваня.
Не топись, не топись в огороде, баня,
Не женись, не женись, мой миленок Ваня.
Славка заулыбался и продекламировал из следующего куплета:
- Все ребята поженились,
А Володя ходит так.
Прадедушку стали так дразнить, когда появилась эта песня. Хотя он тогда был давным-давно женат, дед уже заканчивал школу.
«Ну, раз он сам заговорил о прадедушке, то можно спросить».
- А кем был твой прадедушка?
- Генералом. Не как дед, а армейским.
- Кто же такой нахальный, чтобы дразнить целого генерала?
- Братья!
Воображение нарисовало Карине стройную колонну родственников-мужчин в золотых погонах, уходящую своей головой куда-то за горизонт.
- У вас в семье что, вообще все генералы? – спросила она с некоторой оторопью.
- Нет, еще только дядя Костя, дедов двоюродный брат, но он уже много лет как в отставке. Прадедушка первым поднялся до таких чинов, он из рабочей семьи. Но и я кое в чем первый – археологов среди всей нашей родни никого не было.
- Со мной то же самое – первый археолог и как бы не первый гуманитарий, - понимающе отозвалась Карина; надо же, сколько у них со Славкой обнаруживается общего. - У нас сплошные технари – строительная акустика, асбестоцемент, фазовые переходы… «Она не создание, она физик» ¹⁰, – мы так говорим про маму, когда она в суровом настроении.
- А как твои отнеслись к тому, что ты пошла в археологию?
- Спокойно, даже одобрили. Они у меня понимающие. Сказали, что такую орду физиков для разнообразия необходимо разбавить хотя бы одним лириком в лице меня. Хотя, строго говоря, археология – не искусство, а тоже одна из наук.
- Про создание – это ведь из «Девяти дней одного года»?
- Ага. У родителей он один из самых любимых фильмов. Они, бывает, разговаривают цитатами оттуда, и меня приучили.
Они заговорили о кино, ища и находя точки соприкосновения по части того, кому что нравится.
Карина и прежде неоднократно замечала, что Славка разбирается в старых фильмах – пятидесятых годов и даже более ранних – лучше всех ее ровесников. Она относила это на счет его воспитания дедом и бабушкой, молодость которых совпала с выходом этих фильмов. Такое должно получаться само собой – если, глядя в сегодняшнюю телепрограмму, твой любимый дед ностальгически сообщает, к примеру: «А я ради того, чтобы посмотреть его в первый раз, сбежал с уроков» или «Мы с бабушкой видели этот фильм, когда впервые поехали после свадьбы на Черное море»… конечно, тебе станет любопытно, что это.
Они перебрали массу кинокартин, от «Волги-Волги» до «Покаяния», и обсуждение шло непринужденно и безоблачно, пока Славка вдруг не спросил:
- Ты видела «Последний дюйм»?
Стало яснее ясного, что сейчас разговор свернет в другую сторону, все дальше от «важнейшего из искусств» и ближе к Славкину кургану. Карина подозревала, что эта тема всплывет во время их спонтанного серебряноборского путешествия, и была готова говорить о ней, слушать и даже, если получится, спрашивать. Ей о многом хотелось узнать.
- Да, и рассказ Олдриджа читала. Потрясающий фильм. Мы с… - Карина прикусила язык, чтобы не сказать «с папой»: при Славке ей было как-то неловко произносить это слово без крайней необходимости; «отец» – это другое. - …Смотрели его в «Повторном», когда я была в шестом или седьмом классе.
Для нее это был один из тех немногих фильмов, которые нужно смотреть обязательно вместе с папой, и чтобы никто больше не мешал. Наверное, он считал так же, поэтому они и пошли тогда в кино вдвоем, без мамы.
- А я – по телевизору, на пару лет раньше, чем ты. У меня после него еще очень долго оставалась даже не мечта – мечты ведь о том, что может произойти в будущем, а это о прошлом… я все думал, что если бы тогда оказался рядом с отцом, то сумел бы его спасти, как Дэви. Я же ничего не знал – что с ним случилось, как... и можно было воображать что хочешь, такие ситуации, где я бы что-то мог... Если бы он был ранен, то командовал бы мне, что делать, а я бы старался изо всех сил, выполнял то, что он скажет. И у нас бы все получилось – как у них с самолетом. Когда я стал постарше, то, конечно, понял, насколько это все наивно и фантастично даже в мечтах. Начать хотя бы с того, сколько мне тогда было лет...
«Твой дед тоже мог так думать, и с куда большими основаниями – что если бы он участвовал в той операции в ФРГ, то как-то подстраховал бы своего сына, и того бы не раскрыли... или если бы ему удалось подключиться к ней уже после того, когда сына раскрыли и арестовали, то, может быть, он сумел бы что-то исправить, вытащить его. Хотя я же понятия не имею, как работает разведка не в книжках и кино, а в реальной жизни. И, может быть, у Павла Владимировича не было ни малейшего шанса вмешаться и хоть что-то сделать, чтобы его спасти».
- Наверняка и дед про это передумал тысячу раз, - вдруг сказал Славка то, о чем Карина не осмелилась заговорить, и она даже не удивилась этому – только кивнула.
А что было удивительным, так это то, что Славка считает возможным довериться ей, поделиться таким… выстраданным, это самое подходящее слово – о чем не говорил никому. Вряд ли он обсуждал это с кем-то еще, кроме нее – разве что с той самой Аней, дочерью дедова лучшего друга. Хотя в детстве два-три года разницы – целая эпоха, непреодолимая пропасть между старшим и младшим, тем более если это мальчик и девочка... препятствие для очень многого, и для откровенности тоже.

«Простите солдатам последний грех
И, в памяти не храня,
Печальных не ставьте над нами вех –
Какое мне дело до вас до всех,
А вам – до меня?»

Та душераздирающая песня из «Последнего дюйма», про конец которой так и хочется крикнуть изо всех сил, что это неправда и неправильно – кроме «простить». Потому что как можно не хранить в памяти... и дело – до того человека, который... ну, в каком-то смысле тоже солдат, его ведь можно так назвать – нам очень даже есть.
Карина сглотнула и спросила о том, что не давало покоя с того дня, когда Славка вернул ей забытый блокнот:
- Слав... там, на кургане, когда вы встретились – каким ты его видел?
И затаила дыхание – Славка вполне мог и не ответить, хотя сам заговорил об отце.
- Таким же, как видела ты – здоровым и нормально одетым. Он был совсем не такой, как должен был бы выглядеть сразу после смерти. Безо всяких следов всего того, что с ним делали.
Карина боялась услышать, что Славке отец предстал другим – в соответствии с тем, что было сказано в «Тайных историях разведки» про «его тело», и что упомянул Славка во время той их беседы в семинарской аудитории. Если все эти... следы пропали, и даже с одежды, которая должна была быть рваной, в пятнах крови, и что там еще могло с ней произойти... это не случайность. В этом есть какой-то смысл, объяснение. Оно чувствовалось, нащупывалось, только Карина пока не могла его поймать.
- Я решил, что он это специально... принял такой облик, чтобы меня не пугать, создал такое... такую зрительную иллюзию благополучия, невредимости. А на самом деле он выглядит совершенно иначе.
Карина не знала, способны ли призраки сознательно, по собственной воле менять свой внешний вид, чтобы быть – или хотя бы казаться? – такими, как пожелают. Ни в одной истории о них, которые ей попадались, такого не было. Хотя ведь нет никаких гарантий, что все эти истории написаны с натуры, а не выдуманы с нуля их авторами – в отличие от того, что они со Славкой видели сами и запомнили, наверное, с одинаковой точностью и четкостью.
Однако кое-что из тех историй и приведенных в них теоретических выкладок могло оказаться полезным и применимым к их случаю: то, что касается облика.
- Но это же не тело… не совсем тело, а только его образ, пусть и очень правдоподобный, похожий, но все-таки не материальный, не перенесенный туда из нашего мира напрямую, без всяких изменений. Вероятно, у них, там, это может быть по-разному. Вовсе необязательно как в классических представлениях о призраках.
В заупокойной молитве сказано: «...Идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная»... Если нет боли, то, значит, нет и ее источников – ран, других травм... как тогда выразился Славка – судебной медицины. «Дед мне описал подробно...» Карина вздрогнула, представив, как Славка выслушивает это описание, о котором сам же и просил.
- Может быть, он там выздоровел по-настоящему, поэтому все повреждения и исчезли.
Славка криво усмехнулся.
- И у одежды тоже?
- Ну да, а что тут такого? - Карина произнесла это едва ли не с вызовом; она мучительно нащупывала самые верные слова для того, чтобы выразить свои ощущения и убедить Славку в том, в чем сама была уже твердо уверена. - Если там, у них, когда становишься таким, как он, цельность... целостность возвращается, то во всем... ко всему, что есть у человека. Исправляется все, что было как-то нарушено или повреждено – не только тело, но и вещи, которые на нем надеты...
- Откуда взялась одежда? Дед сказал, что его привезли без ничего, на нем даже белья не было.
Карина подумала, что Виктор Павлович мог умереть одетым, а раздели догола его уже потом, перед выдачей советским представителям (или как называется эта процедура?) – нарочно для того, чтобы причинить его близким побольше боли, хоть таким посмертным унижением отомстить за то, что в «Тайных историях разведки» было названо его победой. Но, конечно, оставила эти соображения при себе, а сказала то логичное, что пришло в голову по поводу одежды:
- Ну, она ведь часть нормального образа человека, той самой целостности... мы же не ходим голыми. Если он находится там, где безопасность и гармония, то странно было бы, если бы такая ее важная составляющая часть отсутствовала... если бы он выглядел не как общепринято в повседневной жизни.
Славка некоторое время молчал – по-видимому, сверял ее аргументы с тем, что сам помнил о той ночи на кургане, или со своими догадками и предположениями.
- Возможно, ты права. Но данных для уверенных выводов все же недостаточно.
Так мог бы выразиться его отец – или дед. Будь Славка хоть сто раз археологом, семейное наследие никуда не денется. «Явление существенно, а сущность является», – как любит говорить папа.
- Как ты думаешь, он появится еще?
- Не знаю, мы об этом не говорили. Он сам не сказал, а я не догадался спросить... а потом уже было поздно. Насколько я понимаю, он не способен приходить просто так, по собственному желанию, когда ему заблагорассудится. Вот если снова возникнет какая-то опасная ситуация, угроза жизни – тогда она его притянет.
- Если ты опять откопаешь что-нибудь не взорвавшееся?
- Опасность необязательно для меня – для любого из нашей семьи.
- Значит, он как ваш ангел-хранитель, да?
- Нет, ничего ангельского там нет, на самом деле. В его профессии ангелов не бывает. И он никакой не хранитель… и не целитель тоже. Он не может ничего сделать, чтобы помочь в нашем мире, только предупредить словесно об опасности, причем даже не зная, в чем конкретно она заключается. И он признался, что может не успеть, потому что замечает такое не сразу. А потом ему еще понадобится время на дорогу… на то, чтобы вырваться оттуда, где он сейчас, и добраться в нужное место.
- Откуда вырваться? – напряженно переспросила Карина.
«Не из могилы же. А рай и ад – это что-то совсем другое, упрощенное до уровня общедоступной сказки».
- Я попытался узнать, спрашивал, но он сказал, что это не удастся объяснить.
- А почему «вырваться»? Его там что, удерживают насильно, чтобы он не мог попасть к нам, в наш мир?
«Неужели Виктор Павлович остается в плену – или в тюрьме, в заключении? – и после смерти? У него даже там нет обычной человеческой свободы? Но это было бы настолько чудовищной несправедливостью – после всего, что с ним случилось – что невозможно поверить...»
- Не знаю, но он употребил именно это слово, я точно помню. Из того, что он сказал потом, я понял, что ему очень трудно оставаться у нас, на это приходится затрачивать энергию, прилагать усилия, но их может не хватить. Он из-за этого и ушел так быстро, раньше, чем мы договорили. Я так мало успел...
Жажда новой встречи была у Славки до того явной, что Карина даже испугалась. Что, если он захочет и попытается…
- Ты только не вздумай специально устраивать себе что-нибудь такое, что должно его к тебе притянуть. А то вдруг он опоздает или не сумеет... или ты не успеешь остановиться вовремя – ну, прервать это, притягивающее...
Понятно, что если Славка решится сделать что-нибудь смертельно опасное для своей жизни ради того, чтобы спровоцировать отца на новое появление, ее просьба его ни в малейшей степени не остановит, даже не заставит поколебаться – но она не могла этого не сказать.
- Нет, конечно, ты что – я же не идиот! – возмутился Славка настолько горячо, что у Карины отлегло от сердца. - Я на это не имею права – мне после деда отвечать за трех женщин.
«За маму, бабушку и?..»
- А кто третья?
- Моя вторая бабушка. Она учительница в школе, преподает русский и литературу.
Карине почему-то вспомнились глаза Павла Владимировича и его вопросы, вообще то, как он с ней держался тогда, во время их беседы в сквере у химфака. Это Славкино неподдельное возмущение – тоже плоды дедова воспитания, как и выбор профессии, в которой несравненно меньше риска, чем у двух предыдущих поколений. Равно как и эта патриархальная убежденность, что все женщины в семье независимо от их возраста, даже если они здоровые, самостоятельные и трудоспособные – его сфера ответственности просто потому, что он мужчина…
- Не сердись, я это так, на всякий случай. Я побоялась, что у тебя возникнет такая идея.
- Не бойся, - отрезал Славка и тут же усмехнулся смущенно. - Дед тебя опередил, ему это уже пришло в голову. Он сказал, что никогда не сделает ничего подобного сам и мне в этом отношении тоже доверяет. Но я все равно ему поклялся, хоть он у меня и не требовал. Я не могу их всех подводить, и отца – прежде всего. Он бы первый мне это высказал, если бы я попробовал организовать нашу встречу таким способом.
Они уже говорят о Викторе Павловиче как о живом… ну, почти. Когда это началось? Как-то постепенно, незаметно. Ведь если он постоянно отслеживает, живы-здоровы ли люди, которые для него родные, и может прийти сюда, к ним, чтобы предупредить об опасности, пообщаться с ними… это настолько близко к жизни, насколько возможно. Многие живые, и отцы в том числе, этим себя не утруждают.
А еще Карина поняла, что называет его по имени-отчеству только мысленно. В разговоре со Славкой это отчего-то не получалось: «твой отец» и «он» произносилось без проблем и звучало естественно, а вот, казалось бы, совершенно правильное по этикету и официальное «Виктор Павлович»... как будто она претендует, и безо всяких к тому оснований, на более близкое знакомство, чем допустимо и прилично в ее положении – видела издалека, потом прочитала про него главу в книге, и всё... ах, ну да, еще нарисовала. То, что она хранит его фотографию, подаренную Славкой – это не считается.
- Мне теперь будет его не хватать совсем по-новому, - признался Славка негромко. – Гораздо хуже, чем до сих пор. Но так – лучше. Я имею в виду… ну…
- Я понимаю, что ты хочешь сказать. Теперь он есть. Где-то там, у себя, но все-таки есть, и ты про это знаешь.
- Да.
«Там – он неизвестно где, никакое человеческое воображение не в силах это понять и представить. А здесь, у нас?.. Где-то в Москве или в ближнем Подмосковье, раз Славка с дедом так запросто поехали к нему в тот же день, после бомбы, и рассчитывали успеть до вечера – кладбища ведь не работают допоздна».
- А где он?..
Произнести «похоронен» язык не поворачивался, но Славка понял и так.
- На Востряковском. – И после паузы продолжил:
- У меня с детства отложилось в голове, что кладбище – это такое место, где деревья всегда голые, без листьев, потому что мы туда ездим в начале апреля и в конце ноября. В ноябре у него день рождения.
Что в апреле, незачем было спрашивать.
До конца ноября – полтора месяца. И, если в один из этих ноябрьских дней Славка не явится на занятия, она будет знать причину его отсутствия.

* * *

Они проскитались по серебряноборским просторам часа четыре и нагулялись до отвала ног – про себя Карина точно могла это сказать, хотя за более выносливого Славку не поручилась бы; он не казался уставшим. А вот умирали от голода они, наверное, одинаково сильно. Зато повезло избежать сцены «Шел дождь и два студента» – обещанные погодным прогнозом дождевые тучи, надвигавшиеся с запада и полностью поглотившие закат со всеми его роскошными красками, так и не успели их нагнать. Когда хлынуло, Карина и Славка уже достигли дачи.
Славка сразу же занялся печкой, очень умело – чувствовалось, что для него это дело привычное. А Карина взяла на себя чай и приготовление новой порции разнообразных бутербродов. В результате ее кулинарных стараний содержимое холодильника не слишком уменьшилось, хотя бутерброды она наделала с запасом: в голодных студентов влезает почти неограниченное количество еды, особенно в парней.
Карина все-таки спросила, со слабыми проблесками угрызений совести:
- Это ничего, что мы так много съели? И днем, и сейчас…
- Бабушка будет только рада, что мы нагуляли такой здоровенный аппетит, - заверил ее Славка.
Воистину, любовь к кормлению молодежи – это общее свойство всех бабушек, вне зависимости от того, генеральши они или бывшие технологи по асбестоцементу.
После еды Карину потянуло на еще одно дачное удовольствие – посидеть перед открытой печкой; естественно, не на стуле – это профанация самой идеи подобного сидения – а прямо на полу. Она открыла дверцу, устроилась на таком расстоянии, чтобы лицу не было жарко, и принялась любоваться огнем.
Через некоторое время Славка опустился на пол в двух шагах от нее, без всяких поползновений на физический контакт.
Когда в романах или фильмах разнополые персонажи вот так сидят вдвоем у печки, камина или костра, то тому, кто главный в сюжете или от чьего лица ведется повествование, полагается мечтательно смотреть на освещенный огнем профиль другого (да, непременно профиль, а не, скажем, фас или тем более затылок) и думать при этом что-нибудь лирическое; в фильмах на такой сцене еще и играет соответствующая музыка, чтобы все уж точно поняли, что тут имеют место некие вполне определенные чувства. Карина на Славку не смотрела, потому что и так знала, как он выглядит. А он размышлял о чем-то своем, и ее присутствие ему, судя по всему, не мешало. Это как на раскопе, когда, случается, не один час проводишь в таком тесном соседстве с товарищем по экспедиции – за общей работой, без малейшей лирики. Еще и сталкиваетесь то и дело локтями, бедрами и другими неромантическими частями тела, грязными, пыльными и пропотевшими – если раскоп маловат по площади.
Некстати пришел на ум афоризм (кто же из великих людей это сказал?), что любить – значит смотреть не друг на друга, а в одном направлении ¹¹. Но сейчас же совсем не то, в направлении их взглядов ничего глобального или судьбоносного – они со Славкой просто любуются огнем в печке, и все. Это не означает ничего такого... что они испытывают друг к другу что-то там... И вообще у нее уже вконец затекли ноги от сидения на корточках, хотя для археолога такая поза самая привычная.
Карина переместилась на диван, откинулась на толстую кожаную спинку и закрыла глаза. Просидела так всего минуточку. И – как говорит папа, каждый раз навлекая на себя критику от мамы за неинтеллигентное выражение – отрубилась с концами.

* * *

Когда Карина открыла глаза, было все так же темно – нет, даже темнее, потому что свет в комнате не горел. Она выпростала руку из-под укрывавшего ее пледа (откуда он взялся? Когда засыпала, его не было), зашарила в поисках провода с выключателем бра по изголовью дивана, которое почему-то было не таким по форме и материалу… ах, ну да, она же не дома, а у Славки на даче.
«Как Женя на даче у Тимура, только плед вместо простыни» ¹², - подумала Карина еще смутно со сна. Остается найти саблю и пистолет и выстрелить в зеркало. Она не сомневалась, что на этой даче отыщется и холодное оружие, и огнестрельное, но, в отличие от пистолета Тимурова дяди, здешние заряжены не холостыми, так что зеркало точно разобьется – не только упадет, но и разлетится на мелкие осколки.
Карина помнила, что заснула сидя – а теперь лежала. Сама она во сне подобрала ноги на диван, или это тоже Славкиных рук дело, как с пледом?
Через открытую дверь одной из комнат падал свет, и его хватило, чтобы разглядеть циферблат часов на поднесенном поближе к лицу запястье.
Без пяти десять! Ой, елки-моталки… Ей уже сто раз пора домой. Вот уж действительно – «Гости, не надоели ли вам хозяева?»: даже не засиделась в чужом доме сверх всякого приличия, а залежалась.
В комнате, из которой шел свет, что-то зашуршало, стукнуло, и Карина позвала, с ноткой паники из-за виноватости:
- Слав!
Славка появился на пороге, со стопкой каких-то крупных пестрых журналов в руках.
- Я тебя разбудил? Извини.
- Да не разбудил, а наоборот! – напустилась на него Карина. – Ты почему мне не сказал, что уже так поздно и гостям пора бы иметь совесть? Пихнул бы в бок и велел просыпаться. Я во сне напрочь утратила представление о времени.
- Ничего страшного, не волнуйся. Я тебя провожу.
- До троллейбуса? – уточнила Карина, садясь и поспешно приглаживая растрепанные волосы. Надо срочно найти сумку, где расческа и зеркальце. Умывальник тоже не помешает. Как удачно, что она красится только по торжественным случаям, а не каждый день, а то бы выглядела сейчас с размазавшимся макияжем, как…
- До квартиры, - возразил Славка с легким удивлением; мол, как ты могла усомниться в финишном пункте провожания? – Или до подъезда, если тебе не хочется, чтобы твои родители меня увидели и пришлось объяснять им, кто я такой.
Если родители увидят Славку, он им должен понравиться, как серьезный и положительный. А последний раз ее так провожали стыдно сказать когда – аж в девятом классе. С личной жизнью у Карины как-то не складывалось – правда, что она и специальных усилий к этому не прилагала: в школе думала, что в университете это получится само собой, но пока что не получалось.
Дождь, как и три часа назад, с неослабевающей настойчивостью колотил по крыше, оконным стеклам, опавшим и сохранившимся на деревьях листьям и всему остальному, что находилось снаружи, за стенами этого чужого, но такого теплого и уютного дома. Ничего не попишешь, надо надевать куртку, расчехлять зонт и выходить туда – сколько же можно злоупотреблять гостеприимством и терпением хорошего вежливого человека.
Карина тоскливо вздохнула про себя и со всей непреклонностью поднялась на ноги.
- Или, если хочешь, оставайся на ночь, - продолжил Славка все так же невозмутимо и дружелюбно. – Само собой, не на этом диване, а в отдельной комнате. Запасного постельного белья у нас много, подушек и одеял тоже. А завтра с утра спокойно поедешь, безо всякой спешки.
По всей видимости, нежелание выходить под дождь было написано у нее на лице, да и вообще на всей фигуре бесстыдно огромными буквами, раз Славка предложил такое. Хотя очень может быть, что он не столь уж бескорыстен, а преследует и свой личный интерес: что ему тоже не улыбается брести под дождем по лужам до остановки, неизвестно сколько дожидаться здешнего единственного и неповторимого троллейбуса, ехать от «Полежаевской» с двумя пересадками почти через всю Москву на «Семеновскую», там еще пешком минут десять до ее дома, если не будет трамваев, а потом уже совсем глубокой ночью тащиться к себе домой на Кутузовский, рискуя не успеть до закрытия метро ¹³.
Славкино предложение звучало неимоверно соблазнительно, чего уж там. Но сомнения оставались, и молчать о них было нельзя.
- А это ничего? Удобно? – с опаской спросила Карина и, поколебавшись, добавила:
- Я хочу сказать, твой дед… он не будет против?
«У вас тут как, можно ночевать посторонним?» Этот вопрос она все же не стала задавать. Одно дело – привести кого-то в гости, а другое – ночевка. Хотя кто их знает (ей не понравилось это подуманное «их», потому что было неприятно похоже на «эти, оттуда», как выразился тогда в пионерлагере сторож), что у них считается нарушением… ну, не секретности, а… домашнего распорядка, может быть?
Славка ответил ей короткой успокаивающей улыбкой, какой-то несоразмерно взрослой для двадцатилетнего студента, и Карина вдруг поняла с пугающей ясностью: в этой семье с двумя поколениями разведчиков свои правила, настолько отличающиеся по строгости, обязательности к исполнению и прочим параметрам от всего привычного ей, что не стоит тревожиться: если они что-то предлагают, значит, это заведомо позволено.
- Он бы предложил это еще раньше меня. Я как твой бывший начальник и нынешний… э-э... пригласивший и принимающий в гостях отвечаю за то, чтобы обеспечить тебе весь возможный комфорт. Ну, так как?
- Честно говоря, я с радостью. Только мне надо позвонить домой. Я иногда ночую у подруг, так что родители к такому привыкли, но мало ли, вдруг сейчас упрутся и не разрешат.
Прежде чем снять трубку и набрать домашний номер, Карина хорошенько обдумала, что скажет. От того, кто подойдет к телефону, это не зависело; проблема в другом.
Когда приходится что-то утаивать от родителей, не стоит врать больше, чем необходимо. А сейчас без этого никак не обойтись. Если выдать все как есть – «Я собираюсь ночевать в Серебряном Бору, на даче одного генерала из Службы внешней разведки, с которым недавно познакомилась, но его сейчас здесь нет, и, кроме меня, в доме только его внук – мой однокурсник, очень симпатичный парень» – то родители могут это понять как-нибудь не так, и, более того, совершенно неправильно. Даже если генерал из разведки их не смутит, все равно – у любых родителей, и такие хорошие, как ее – не исключение, бывает склонность к поспешным выводам. Решат еще, что у нее свидание, и не простое, а… ну, такое, когда уже настоящие отношения и все серьезнее некуда, с поцелуями и всем тем, что происходит потом – и которых у нее еще никогда не было. Кандидаты на такие свидания ей пока не встречались – ни в университете, ни еще где-нибудь. Славка в кандидаты тоже не входил, потому что с ним было совсем другое: как это назвал тот поп на лекции, «личный мистический опыт» – ставший для них совместным и объединивший их так, как не удалось бы никаким заурядным свиданиям.
«Надо сформулировать все аккуратно и как-нибудь порасплывчатей».
К телефону подошла мама. Ну, вперед!
- Мамуль, привет, - начала Карина самым что ни на есть беззаботным и бодрым тоном. – Я сейчас в гостях, у меня все в порядке, не беспокойся. – И перешла к обычному, отработанному вступлению о ночевке вне дома:
- Но тут такая штука… понимаешь, мы незапланированно засиделись после прогулки – долго гуляли, устали, и уже очень поздно, а отсюда так далеко ехать…
- Далеко – это откуда конкретно? – многоопытно поинтересовалась мама.
- Из Хорошево, и метро рядом нет. – Это ведь не слишком отклоняется от истины – район начинается прямо на другом берегу реки, а про удаленность от метро так и вовсе чистейшая правда. – Я у них переночую, ладно?
- Ты там с Ирой?
- Нет, но они тоже с нашего курса, мы этим летом вместе были в экспедиции. – Карина поздравила себя с тем, как искусно обошла скользкий момент: ухитрилась избежать упоминаний о поле и количестве тех, у кого будет ночевать. А «вместе были в экспедиции» – своеобразное свидетельство о благонадежности, как «однополчане» у служивших в армии; родители это понимают. И закончила уже совершеннейшей правдой:
- Здесь места достаточно, и для меня есть свободная кровать («комната» прозвучало бы не то чтобы подозрительно, но могло вызвать ненужные вопросы о размере квартиры и опять-таки составе ночующих). Я не помешаю и никого не стесню. Утром приеду… а про завтрашнюю уборку я помню, честное благородное слово!
И напряглась в ожидании маминого ответа.
- Чтобы завтра как штык! А «утром» – это утром, а не после обеда, – произнесла мама голосом из разряда «семейная дисциплина уже без шуток». – И, будь добра, поосторожней с алкоголем.
- Ну мамуль! – возмутилась Карина абсолютно искренне. – Нет у нас здесь никакого алкоголя, ты что!
Это тоже являлось правдой – в том отношении, что алкоголя не было на столе, в холодильнике и нигде в кухне-столовой в пределах прямой видимости; но это, естественно, не означает, что в доме выпивки вообще нет. На дачах она, как правило, имеется, даже если хозяева и приезжающие к ним гости все сплошь непьющие. Всем известно, что бутылка – самая ходовая валюта для расплаты с сантехниками, электриками и любыми другими мастерами по ремонту и налаживанию всего, что только существует в природе, а уж в дачных условиях – особенно.
Красноречивое мамино хмыканье сообщило, что она отлично помнит свою молодость на физфаке того же МГУ и не обольщается насчет нравов современного студенчества, к которому, как ни крути, принадлежит и ее единственная дочь. Правда, Карина до сих пор еще ни разу не давала повода к антиалкогольным нотациям. И даже во время «отвальной» в последней экспедиции она употребляла красное вино местного производства весьма умеренно.
- Мое дело предупредить. Ты уже не школьница, и, очень надеюсь, знаешь, как вести себя разумно.
- Знаю, конечно! – с облегчением заверила ее Карина. – Пока-пока до завтра, и спокойной ночи вам с папой.
Все же у нее классные родители. Никаких тебе «Позови к телефону кого-нибудь из взрослых» или, того хуже, «Какая еще ночевка, с ума сошла? А ну живо домой, пока не опоздала на метро, и чтобы больше не шлялась до ночи незнамо где, во всяких сомнительных компаниях». Ей доверяют – и не только когда отпускают в археологические экспедиции, но и в других случаях тоже. Хотя родители, насколько она могла судить, воспринимали экспедиции как прививку самостоятельности и ответственности: раз дочь сумела нормально просуществовать там, то ей уже почти ничего не страшно, и с другими жизненными ситуациями справится. И в общем-то они не ошибаются.
Карина опустила трубку на аппарат – поскорее, а то вдруг мама все-таки передумает – и глубоко вздохнула.
- Уф… разрешение получено.
- Тогда пойдем, я покажу тебе комнату и выдам все, что нужно.
Карина ожидала, что Славка отведет ее в ту, с фотографиями (потому что там односпальная кровать), и заранее порадовалась возможности рассмотреть их снова. Но они направились в другую часть дома, где белела еще одна печка.
Как решила Карина, комната, в которой поселил ее на эту ночь Славка, принадлежала его матери – теперь, а когда-то была спальней, как он тогда выразился, «младших супругов»: большой шкаф, кровать двуспальная, но с одной-единственной подушкой, лежащей посередине, туалетный столик у окна, и никаких мужских вещей не заметно. Фотографий на стенах не было, только одна картина маслом: огромный сад из цветущих яблонь, изображенный в таком ракурсе, как будто на него смотрят сверху, с птичьего полета; его освещал луч предзакатного солнца, прорывающийся через серо-синие тучи.
Славка вручил ей аккуратно сложенную стопку постельного белья и два одеяла и указал на кровать, которая, по правде говоря, как спальное место была значительно удобнее и привлекательнее дивана.
- Располагайся. Если что, я в соседней комнате, вон за той стенкой.
Карина достаточно хорошо знала Славку, чтобы ясно понимать: он не имел в виду ничего такого... кроме того, чтобы она обращалась к нему за помощью, если будет нужно.
Нет, она нисколько не боялась ночевать на чужой даче, тем более в компании Славки. Но почему-то вспомнила, о чем подумала сразу как проснулась. Отчего бы не спросить – сегодня вообще день странных вопросов и разговоров о самых неожиданных предметах.
- Слав, у вас тут есть какое-нибудь оружие?
И вот опять эта не по-студенчески взрослая улыбка – не унижающе покровительственная, а человека, который объективно сильнее и знает это.
- Если понадобится, все будет.
- Как тогда с саперами?
- Именно.
- А ты сам умеешь стрелять? Я имею в виду – не так, как в тире, а из чего-то посерьезнее… ну, из боевого.
- Умею, - скупо подтвердил Славка. – Дед мне организовал обучение, когда я был на первом курсе, заодно с вождением машины. Я его сам попросил.
- Получается, ты стрелок-шофер-аквалангист. Настоящий супермен!
- Есть немножко.
Может быть, в их семье это полагается уметь всем мужчинам, даже если они археологи?
Славка задержался в дверях. По его лицу было понятно, что он готовится сказать что-то серьезное, и Карина ждала, боясь помешать неуместной репликой и все испортить.
- Знаешь, для меня очень важно все, что было у нас сегодня – то, что ты согласилась сюда приехать, пройтись по всем местам, которые я тебе показал… и что переночуешь в нашем доме – это тоже, конечно. Отец здесь вырос, для него тут все родное, и то, что мы, видевшие его одновременно, теперь здесь, и вместе… может быть, ему – там, где он сейчас… ему это будет как-то…
- Приятно? – рискнула она вставить слово, которое было, ну, скажем, наименее неподходящим из всех лезущих на язык.
- Насчет этого не знаю. Но вдруг он это ощутит… заметит… И это станет – не знаю, как лучше назвать – скреплением, или завершением… довершит то, что мы с тобой разделили тогда, на кургане.
- Личный, то есть уже совместный мистический опыт?
Славка кивнул и помолчал еще немного. Видно было, что он еще не сказал всего, что хотел – совсем как неделю назад, в семинарской аудитории. И что это будет что-то очень сокровенное, вроде той мечты, вызванной «Последним дюймом», в которой он счел возможным признаться.
- Тогда, ночью, я ни секунды не думал, что это может быть галлюцинацией или чем-то в этом роде. Мы с ним столько разговаривали, и о таких вещах, что так могло быть только с отцом, а не с плодом моего собственного воображения или подсознания. Но то, что и ты, не знакомая с ним, его тоже видела, хоть и издалека, делает его еще более настоящим – как будто для него это какая-то добавочная связь, соединяющая с нашим миром. И, может быть, благодаря этой связи в следующий раз ему будет легче прийти – не из-за грозящей кому-то из нас опасности, а просто так…
- Да, хорошо бы.
Нужно было сказать что-то еще, кроме этого бесчувственно-убогого «хорошо бы», но, как и во время той истории с курганом, в голове теснилось много всего, а вот как это выразить словами...
- Сегодня было замечательно. И прогулка, и наши разговоры... да всё сегодняшнее. И ночевка тоже.
Славка улыбнулся, и Карина только теперь, впервые за этот длинный день, заметила, что он устал.
- Чтобы оценить ночевку, она сначала должна состояться, - возразил он мягко. - Давай ложиться спать. Спокойной ночи.
- И тебе тоже.
Славка вышел и прикрыл за собой дверь.

* * *

Карине нравилось ночевать в новых местах, даже и не таких уютных, как эта дача. В полной мере прочувствовать незнакомый дом можно, только если проведешь в нем ночь. Поэтому она не переставала страдать из-за того, что это неосуществимо с домами-музеями и прочими усадьбами и дворцами.
Карина лежала и слушала дождь, который, судя по его размеренному частому стуку, не собирался прекращаться до утра, и мысли ее расслабленно блуждали вокруг того, что было сегодня, совершая неожиданные броски в разные стороны.
То, что привело ее по дороге от Славкина кургана до этой комнаты, может и продолжиться дальше – во времени и пространстве... и в чем-то еще. В общении, во взаимоотношениях? Общение со Славкой у нее останется – в том же объеме, что и прежде, если говорить об учебе на одной кафедре. А будет ли что-то сверх этого – прогулки, новые поездки сюда, может быть, даже опять с ночевкой, если они окажутся на даче одни – это же зависит не только от нее... Ей бы, пожалуй, хотелось. Но... Сказанное ею Павлу Владимировичу тогда – что у нее нет никаких видов на его внука – не перестало быть правдой и сейчас. Все сегодняшние события и разговоры, еще сильнее сблизившие ее со Славкой, этого не изменили.
Карина посмотрела на стену напротив кровати. Одинокая картина с яблоневым садом, лишившаяся всех своих нежных бело-розово-зеленых красок в ночной темноте, казалась черно-белой фотографией. Почему здесь нет ни одной фотографии Виктора Павловича? Обычно овдовевший супруг держит у себя в комнате портрет того, кто умер – не то чтобы этого требовали правила приличия или просто было повсеместно принято, но чаще всего так бывает. Хотя это может быть связано с тем, что Славкина мать... такая. Возможно, ей будет только хуже от любого лишнего напоминания о нем. Славка просил про нее не спрашивать, и Карина ни за что не попыталась бы нарушить этот запрет, но если бы он рассказал сам...
«И еще о портретах...» Карина никогда не замечала за собой пристрастия к разным личным ритуалам, но с того дня, когда Славка подарил ей фотографию отца, у нее почему-то сложилась одна маленькая ежедневная привычка, о которой никто не знал – каждый вечер доставать из секретера конверт, где эта фотография хранилась, и смотреть на нее. Не для того, чтобы он приснился (кстати, пока что и не снился ни разу), а просто так... «Сегодня я впервые пропустила... но по какой же уважительной причине».
Вдруг подумалось, что она лежит в постели, которую делили Славкины родители, и в которой они, скорее всего, не только спали в буквальном смысле этого слова, но и делали многое другое – такое, от чего рождаются дети. Может, Славку они как раз здесь…
А теперь он спит в этом доме, через стену от нее, в соседней комнате. И можно встать и тихонько пройти туда, следя за тем, чтобы не шлепать босыми ступнями по деревянному полу, встать у его кровати и посмотреть на него, спящего – так, чтобы не разбудить. Но если он все же проснется, то… то ничего не произойдет.
Потому что на самом деле – пора уже в этом признаться самой себе – ей хочется посмотреть не на Славку, а на его отца, с которым они так похожи и который сейчас старше сына всего на девять лет. И с каждым годом эта разница в возрасте между ними будет становиться все меньше…
Той ночью на кургане она не разглядела его хорошенько, потому что стояла чересчур далеко. Но мало ли, вдруг он решит наведаться сюда, в свой родной дом – по-отцовски строго проконтролировать, как обстоят дела у молодежи: порядочно ли ведет себя сын в отношении ночующей здесь девушки. Или взглянуть на эту неизвестную ему девушку, которую сын привез на семейную дачу и на которую не исключено что имеет какие-то далеко идущие планы (хотя это и не так).
Может быть, он вот прямо сейчас, в эту минуту…
Карина села в постели и оглядела ту часть сада, что была видна из окна. Мокрые сосны и кусты, блестящая под дождем трава, усыпанная опавшими листьями… появись здесь мужская фигура, светящаяся тусклым белым светом, она сразу была бы заметна.
Конечно же, в саду никого не было – как тогда, в июльскую ночь на разрытом саперами кургане, когда Карина сидела там в одиночестве.
Тогда она не ждала, что он появится снова. Но сейчас…
Наверное, это называется тоской по чуду – по его повторению. Тоской отчаянной и бесплодной, но, наперекор всему, не лишенной надежды.
Карина опять улеглась; так все равно можно было смотреть в окно.
- Виктор Павлович, я страшно хочу увидеть вас еще раз, - прошептала она, погрузившись всем телом в мягкость чужой постели и глядя в темное дождливое небо за окном, между кронами сосен.
А потом наконец-то заснула.

3. Виктор

Как же много он успел – встретиться с сыном, уже совсем взрослым, посмотреть на него, поговорить по душам и, самое главное, отвести от него смерть. Никогда еще не удавалось столько всего сразу за одно посещение, и чтобы оно продлилось так долго – такое выпало впервые за… за этот неопределенно-размытый срок безвременья, в котором он существует с мига собственной смерти. Эта удача не случайна – он уже накопил некоторый опыт в ходе предыдущих посещений, знает, какого рода усилия требуются и как их прилагать... и то, что на этот раз он попал в то время, когда его уже не было в живых, тоже сыграло положительную роль. Иное, более удобное для выхода распределение связей, а отсюда экономия сил; и взаимное расположение того, что он для простоты назвал сыну разными мирами, соотношение направлений, облегчающее... нет, даже себе самому не объяснить, таких слов нет ни в одном из языков, которыми он владеет.
Однажды он повидал своего будущего отца – очень молодого, почти мальчика, еще не окончившего школу – в этом же месте, на кургане. И дядю Мишу, который был еще младше… всегда было любопытно узнать, как отцов лучший друг выглядел в детстве, но фотографий за те годы у дяди Миши не имелось – его никто не снимал, слишком бедная была семья. Удалось прийти – всего на несколько минут – потому что они, сами о том не подозревая, позвали оба, одновременно. От дяди Миши исходила сила призыва, а от отца – сила связи, самой тесной, какая только возможна; и вдвоем они, тогда еще не знакомые друг с другом, притянули его сюда, на курган. Он чувствовал, что по одиночке у них бы это ни за что не получилось. А еще помогла прийти та же опасность, что и для сына – в том же кургане, но не такая старая и не так глубоко, а в остальном не изменившаяся.
Еще как-то раз был отец в падающем… нет, уже упавшем самолете, среди огня и дыма, где-то в лесу у подножия гор ¹⁴. Единственное, что можно было сделать – звать его, чтобы он очнулся и поскорее выбрался наружу, до взрыва, который был все ближе. Услышал его отец или нет, он так и не понял, потому что не сумел настолько там задержаться – но отец спасся тогда, и опасность исчезла надолго. Иногда она возникала отдельными резкими вспышками, но так быстро и коротко, что не успевала притянуть, и он мог только гадать, что происходило тогда с отцом. С мамой – не было ни разу. С Леной тоже.
С сыном такое в первый раз. Будет ли еще – с ним, а потом и со следующим поколением? Когда удастся ощутить, что у сына появились дети, и посмотреть на них?
Главное, что сейчас он своевременно почуял опасность и сумел предотвратить ее. Это победа.
Теперь можно и обратно – в свет.

_________________________________________________________

¹ Бровка – вертикальная перегородка нетронутой земли между участками раскопа, оставленная для того, чтобы видеть все культурные пласты. При раскопках курганов в самом начале работы делают две взаимоперпендикулярные бровки (если курган крупный, от 20 м в диаметре, бровок бывает больше).

² МИИГАиК – Московский институт инженеров геодезии, аэрофотосъемки и картографии; с марта 1993 г. – Московский государственный университет геодезии и картографии, с тем же сокращенным названием. 

³ Строчка одной из самых знаменитых песен В.С. Высоцкого «Он не вернулся из боя» (1969 г.).

⁴ Хозяйственный проезд (с декабря 2015 г. – ул. Колмогорова) идет по территории МГУ от проспекта Вернадского до Мичуринского проспекта; выглядит как неширокий бульвар, отделяющий здания факультета вычислительной математики, физического, химического и биологического факультетов и сквер перед главным зданием МГУ от Ломоносовского проспекта.

⁵ Лион Фейхтвангер, роман «Лисы в винограднике» (слова Бенджамина Франклина после его рассказа о миссионере и индейцах – ответ на вопрос принца Карла д’Артуа: «Чья же правда была лучше, доктор Франклин, вашего друга миссионера или индейцев?»).

⁶ «Полежаевская» – станция Таганско-Краснопресненской линии, существующая с декабря 1972 г.; до открытия в 2016 г. Московского центрального кольца (городской электрички, интегрированной с метро) она и следующая на той же линии «Октябрьское Поле» были ближайшими станциями к Серебряному Бору – в четырех с лишним километрах от него.

⁷ «Первая жена прокурора, покойница, прошедшая с мужем гражданскую войну, хорошо стрелявшая из пулемета и жившая последними постановлениями партячейки, не только не была бы способна довести дом Макарыгина до его сегодняшнего изобилия, но не умри она при рождении Клары – трудно даже себе представить, как она бы приладилась к сложным изгибам времени.
Напротив, Алевтина Никаноровна, нынешняя жена Макарыгина, восполнила прежнюю узость семьи, напоила соками прежнюю сухость. Алевтина Никаноровна не очень ясно представляла себе классовые схемы и мало в жизни просидела на кружках политучеб. Но зато она нерушимо знала, что не может процветать хорошая семья без хорошей кухни, без добротного обильного столового и постельного белья. А с укреплением жизни как важный внешний знак благосостояния должны войти в дом серебро, хрусталь и ковры» (А.И. Солженицын, роман «В круге первом», глава 62 «Два зятя»).

⁸ Раздельное обучение мальчиков и девочек (в разных школах или разных классах) существовало в крупных городах СССР с 16 июля 1943 г. по 1 июля 1954 г.; школьные годы Полярного Медведя и его жены укладываются в этот период.

⁹ НИИ «Сапфир», специализировавшийся на радиоэлектронике, находился с 1967 г. в доме № 53 по ул. Щербаковская; глухая стена на правом краю его фасада украшена во всю высоту мозаичным панно «Наука» в сине-голубых тонах; в верхней половине панно изображены разные космические объекты, в том числе Первый спутник.

¹⁰ Реплика из фильма «Девять дней одного года» Михаила Ромма (день третий, сцена на свадьбе Лели и Гусева).

¹¹ «Любить – это не значит смотреть друг на друга, любить – значит вместе смотреть в одном направлении» (Антуан де Сент-Экзюпери, «Планета людей»).

¹² Аркадий Гайдар, повесть «Тимур и его команда».

¹³ Московское метро закрывается на вход и на пересадку в 1 час ночи, но пассажирам, находящимся в этот момент в поездах, дают доехать до любой станции этой линии (без пересадок).

¹⁴ В моем личном фаноне Полярный Медведь в молодости, когда его сыну было четыре или пять лет, попал на задании в авиакатастрофу и получил сильные ожоги груди и живота, от которых остались очень заметные шрамы. Это упоминается в макси «Лес бесконечных сосен» и драббле «Сочинение «Моя семья» (засекречено)».