Work Text:
Полуденная июльская жара стекает по лбу каплей, и Момо тщательно промакивает ее темным рукавом. Солнце слепит, воздух застыл, точно то апельсиновое желе, которым ее однажды угощала Рангику. Густой аромат цветов, звенящая тишина на территории пятого отряда — время послеобеденное, когда по графику нет тренировок, часть рядовых на заданиях, а другая занята уборкой личных комнат.
«Найти бы капитана», — думает Момо и замирает, будто застряв в вязкой цитрусовой ловушке. Ну конечно. Он наверняка там.
В первый раз она засекла его в чайном домике с месяц назад: укрылся от плановой инвентаризации, залег с журнальчиком после завтрака, и до вечера никто не догадался искать его за пристройками. Там, где ширился неглубокий пруд, окруженный старыми каштанами. Где устраивались настоящие, с соблюдением этикета, церемонии. Где укладывались свежесрезанные, по сезону, цветы. Где — Момо невольно жмурится, пережидая острую терпкую боль в носу — Айзен методично разливал ароматный чай буквально… Нет, вовсе не вчера.
Полуденная июльская жара стекает по лбу еще одной каплей, и Момо игнорирует ее, прижав к груди охапку пропитанных тушью свитков. Ладно, хорошо. Хорошо. Дело нескольких минут: ей нужны подписи, а капитан вряд ли будет читать мелкие отчеты, никогда не читал, доверяя лейтенанту. Вдох — тепло плотно заполняет легкие. Выдох — нога ступает на затерянные среди травы плоские камни. Путь к тому месту она может найти с закрытыми глазами, только вот уже без былой отрешенности от тревог.
В дни зимнего солнцестояния дорожка освещалась бумажными фонариками, Момо приносила охапками хризантемы или сливу. Сегодня в руках только кривым почерком составленные доклады об успешных миссиях и кое-что о внеплановом использовании гигаев. Давным-давно не кошеная трава колко впивается сквозь хакама, будто назло — тебя здесь больше не ждут, Хинамори Момо. Никаких посиделок с самым потрясающим мужчиной в ее жизни, самым добрым, отзывчивым, заботливым и чутким. Никаких встреч на рассветах: треска щепок в очаге и вагаси в форме камелий, потому что не существовало никогда никакого потрясающего мужчины.
Земля Сейрейтея гудит, Момо жмурится до разноцветных всполохов под веками, давится горечью воспоминаний, от которых голова кругом. Реяцу медленно сгущается под кожей. Соберись, давай же, ну.
— Эй, персик, долго мяться будешь?
В глаза бьет свет, и мир обретает четкость не сразу. Цикады расправляют тонкие уродливые крылышки, готовятся к ежедневному умопомрачительному концерту. Момо собирает соль с губ, прислушивается: за тонкими седзи повторяется глухой звук. Так соприкасается дно чаши с подставкой. Момо вздрагивает.
— Тащи сюда че принесла. Подписать?
Капитан ворчит, вполголоса сетуя на шибко ответственное отношение, бесполезную трату бумаги и наличие у кого-то свободного времени — Момо ныряет в тень каштановой зелени, разувается настолько обыденными движениями, что ломит виски. Обувь остается у сухой каменной чаши для омовения: сейчас она поднимется, ступит за низкий порог и впишется в широкую спину, взлохмаченный затылок цвета лесного орешника, сейчас…
Хирако шуршит неприлично ярким пакетом, цокает языком и небрежно распаковывает чай. Ничего общего с тем отборным, который попадал сюда из личных коллекций капитанов или чайных домов знатных кланов — Момо уверена: этот куплен в Мире Живых. В груди становится тесно.
— Прижми за… Садись давай, че как неродная. Закусок нет, сорян.
Внутри домика ничуть не легче из-за тлеющих угольков под чугунным чайником, но татами сохранил остатки ночной прохлады. Момо коротко кланяется, аккуратно складывает свитки и поджимает под себя ноги, не в силах посмотреть в лицо напротив. Краем глаза ловит белый ком хаори на подставке, где иногда оставляла икебаны, которые собирала в Четвертом...
— Неплохо сохранился. Поди у нас да в Шестом.
— А?
Хирако деловито ссыпает, не отмерив, чайный порошок в чашу, плещет туда кипяток и тянется за венчиком. Момо боится шелохнуться. Вся утварь хранилась здесь же, достать можно, если знать. Если…
— Сарай этот, — Хирако дергает острым плечом, с венчика брызжет. У Момо заканчивается кислород. — При мне еще поставили, Рецу припекло, чтобы во всех отрядах были такие. Что-то затирала про традиции, единство души и тела. Косу наперед подвязала примерно тогда же.
Косу. Говорит про капитана Унохану? Чайный домик построили так давно? Момо стискивает ткань на коленках, белеют пальцы. Бывал ли Айзен…
— Это я его научил.
Хор цикад прорывается в высокие окна, обрушивается со всех сторон, а Момо снова чувствует себя мухой в ложке, надолго прилипшей к сладкому. Или намертво — к расплавленному янтарю. На миг взгляд Хирако кажется хищным, стылым до отрезвляющих мурашек. Момо моргает, с силой трет лицо: нет, почудилось. Капитан все так же лениво возится с зеленоватой пенкой, очевидно игнорируя последовательности и правила, ослабленный цветной платок болтается на шее.
— Женской ассоциации, или как вас там кличут, не было, но Рецу и без нее могла всех доконать. Общественные медитации, чайные церемонии, старик тоже балдел от чепухи. Пришлось постигать азы, — венчик зажат в длинных паучьих пальцах на манер сигареты, Хирако подливает из чайника. — Расслабься, персик. Сейчас глотнем по чашечке и нарисуем в отчетах, что хочешь.
Момо надломлено всхлипывает, трясет челкой, стукаются друг о друга бусины в заколке. Ее мир переворачивается с ног на голову и обратно, без остановки смещая картинки в жутком калейдоскопе: потеря, предательство, обретение, снова потеря. Хитрые нотки все еще непривычного ей говора Хирако замедляют хаос:
— Держи-ка, девочка, давай.
Сквозь пальцы она видит чашу, рикошетит от изумрудной поверхности шальной солнечный зайчик. Момо помнит едва ощутимую вмятину на лице керамики, паутинку трещин, отпечатки тех самых губ по краю. Вдох — беззвучно лопается внутри прошлое. Выдох — глоток.
В укрытии они сидят до первых намеков на закат, подогревая воду снова и снова — чудо, что ее не потерял Кира, а его отряд. Или не случился очередной конец света. Хирако в красках рассказывает, как отхватил в Каракуре со скидкой элитный лимитированный матча, как Соске-кун первые разы путал граммовку, и всем приходилось хлебать горечь. Как мелкий Бьякуя отирался чаще здесь, чем у деда, а принцесса Шихоуин таскала вместо воды саке. Момо тихо смеется, перебивая пение цикад, позабыв про подписи и гигаи. Впитывает чужие скорби и воспоминания, смешивая со своими; правильно говорил Широ-чан, делить их с кем-то — проще.
— Мне жаль, — шепчет Момо, тщательно оттирая бамбуковую ложечку. Жаль ваше потерянное столетие, себя, его. Жаль, что все не обернулось иначе.
Хирако закидывает на плечо хаори, сгребает свитки, подмигивает.
— А мне нет. И надо послать кого, пусть уберут травищу, заросло, не продраться. Пошли пожрем, чаепития мне эти остопи...
На выходе Момо оборачивается на остывший очаг, поджимает губы.
— Погодите, капитан, я сейчас.
Вдох — нужная чаша ложится весомым холодом в ладонь. Выдох — со звоном рассыпается на осколки все пережитое. Робкая улыбка встречается с широкой и зубастой.
— Так держать, персик. Так держать.