Work Text:
– Куросаки, мне скучно.
В ответ – тишина, нарушаемая лишь шорохом перелистываемых страниц.
– Куросаки. Скучно.
В жарком мареве начала лета перезвон колокольчика у двери – редкий порыв ветра.
– Ичиго…
Звон разбитой чашки, осколки веером рассыпаются по татами.
– Гриммджоу, мать твою! Ты мне дашь, в конце концов, подготовиться к экзамену?!
– Нет, – широкая ухмылка во все тридцать два, клыки влажно поблескивают под верхней губой.
Учебник по международному праву летит точно в цель. Нервы Ичиго взвинчены до предела, завтрашняя сдача маячит перед сознанием, как стая разъяренных голодных пустых.
Но Гриммджоу плевать на такие мелочи. Он по-кошачьи плавно уворачивается от книги и стекает в сторону Ичиго. Тот только стонет разочарованно, цедит ругательства сквозь зубы.
– Убери за собой. Что за повадки, нагадить и не убрать.
– Встану, уберу. Сейчас мне лень.
Гриммджоу ногой поддевает несчастный учебник, пинает в сторону незадачливого шинигами-студента. Опускается на татами рядом с ним, подлезая под руку. Ичиго, шипя, пытается оттолкнуть. Минута жестокой возни — и пустой побеждает. Ему плевать, чем там Куросаки занимается и зависит ли выплата стипендии от оценки за экзамен. Плевать на то, сколько осталось параграфов прочитать и запомнить и возможно ли это сделать, когда под рукой возятся и мешают… всякие. Он просто ложится рядом, собственнически закинув руку поверх парня. Сползает ниже, устраивая голову на чужом животе, и блаженно прикрывает глаза. Разве что не урчит от удовольствия, запуская когти в открытые участки кожи.
– Ты мне мешаешь, в курсе? – его головы касается что-то жесткое – засранец нахально продолжил чтение, используя Гриммджоу как подставку.
– Рад стараться, – по наитию он машет рукой, пытаясь убрать мешающий учебник, но вместо этого случайно смахивает полупустую банку из-под колы. Остатки жидкости с шипением разливаются под отборный мат Куросаки. Губы сами растягиваются в ехидную, довольную ухмылку. Шинигами под ним дергается, но чем больше старается, тем крепче держит Гриммджоу.
– Вот поэтому я и не завожу кота, – в сердцах выпаливает Ичиго, отвешивая ему затрещину. – Потому что ты сам дрянное животное, которое будто только с помойки в дом попало. И повадки у тебя соответствующие!
Гриммджоу все равно. Колени Ичиго теплые, а еще можно слушать, как забавно булькает в животе – завтракали они несколько часов назад, да и то остатками вчерашнего омлета. Если Куросаки угодно считать его котом, да пожалуйста. В конце концов, форма ресуррексиона обязывает, так почему бы и нет.
Жаркий июнь сменяется еще более жарким июлем. Сезон дождей практически сходит на нет, и в дрожащем раскаленном мареве не то что передвигаться — даже дышать и то затруднительно. Температура для Гриммджоу не имеет значения, он привычен буквально ко всему – от безликой пустыни до сменяемости сезонов мира людей. Чего не скажешь об Ичиго. Джагерджак не раз твердил тому, что учеба – зло, и лучше бы парню потратить время на то-то более полезное. Кто бы его еще слушал. В итоге Куросаки валяется с желанной стипендией на следующий курс, и с температурой в середине лета. Душный сумрак ночи заползает в настежь открытое окно, не принося ни спасения, ни прохлады. Рыжего придурка знобит, он жалостливо хмурит брови, отчего лицо становится каким-то детским. Ворочается на футоне, натягивая одеяло по самый подбородок. С такого ни драки, ни секса, ни банального просмотра фильма не поимеешь. Свет Гриммджоу не включает — сразу начинается хрипение из угла с угрозами, что с ним сделают, если не выключит. Смешной.
Он подходит, мягко ступая по татами, почти бесшумно, опускается рядом с футоном.
– Спишь? – хмыкает арранкар.
– Сплю и вижу, как убиваю тебя, если не заткнешься, – Ичиго кашляет надсадно, будто в горле у него скребет наждачкой. Гриммджоу только морщится от раздражающих звуков.
– Буду ждать с нетерпением. Хоть повеселиться можно будет, а то с такой мокрой тряпки, как ты сейчас, и взять нечего.
Куда там он может пойти, Джагерджак и так отлично знает. Вместо этого он трогает шершавой ладонью чужой лоб, горячий и мокрый от пота. Простыня влажная, липнет к телу, и он с отвращением откидывает ее в сторону.
– Куда?!
– Нахер, – резюмирует Гриммджоу, укладываясь рядом. Справедливо полагая, что чужое тело согреет куда лучше синтетической тряпки. Обхватывает Ичиго двумя руками, притягивая к себе, еще и закидывает ногу сверху – для надежности, чтоб не дергался. Куросаки возмущенно сипит где-то в районе груди, от чужого дыхания щекотно расходится дрожь по всему телу. А шинигами самого всего потряхивает – градусника в доме они так и не нашли, но Ичиго горячий как печка. Даже несмотря на шипучие таблетки, при взгляде на которые Гриммджоу подозрительно щурился.
– Ты слишком активный для больного. Не угомонишься — вытащу тебя на спарринг, отдохнешь на асфальте.
Заботится как может. И плевать, что большинство посчитали бы заботу арранкара извращенной формой насилия. Кулак прилетает ему куда-то под ребро, но удар настолько слабый, что даже с места двинуться лень. Вместо этого Гриммджоу обнимает крепче, утыкается носом в чужую макушку. Объект заботы не сдается так просто, и возня заканчивается лишь тогда, когда они сталкиваются носами, и Куросаки позорно хлюпает. Краснея еще сильнее. Джагерджак ухмыляется.
– Теперь твоя очередь лежать смирно.
– В прошлый раз ты меня не послушался.
– Я и в следующий раз слушаться не буду, дохрена хочешь.
Он целует сухие потрескавшиеся губы, увлажняя их своим языком. Трогает поцелуями лоб и щеки, удивляясь тому, насколько может разогреться обычно прохладное на ощупь человеческое тело. Сам-то Гриммджоу горячий по умолчанию, Куросаки не раз шутил про жарку яичницы с беконом на нем. А теперь шутка обернулась в обратную сторону.
Он вдавливает Ичиго в матрас, чуть ли не урча от удовольствия, и парень под ним замирает.
– Ты что, вибрируешь?
– Мне просто нравится тебя обнимать, даже такого слабака, как сейчас. И это урчание, Куросаки. Обычно хищники с таким звуком расправляются со своей жертвой.
– Или коты мурчат, если их гладишь…
– Я тебе даю отсрочку на сутки. Придешь в себя и ответишь за свои слова.
Ичиго улыбается, несмотря на надсадное першение в горле и боль, словно выкручивающую суставы во всем теле. Гриммджоу, будто большой и теплый кот, забирается под влажную футболку шершавыми ладонями, гладит непривычно осторожно. Еще и урчание это. Температура берет свое, и вскоре он забывается мутным тревожным сном.
На утро от болезни остается лишь отвратительная слабость, но просыпаясь в чужих объятиях и глядя на Гриммджоу, который раскинулся на футоне, закинув руку за голову, Ичиго чувствует себя неприлично счастливым.
Впрочем, это чувство быстро уходит через несколько часов, когда он успевает в последний момент поймать пиалу, подаренную ему Карин. Глядя в бесстыжие прищуренные глаза, Куросаки окончательно уверяется, что по ошибке завел у себя дома дикое животное.