Work Text:
Аромат победительно занял кухню, осваиваясь почти по-хозяйски — Рози он, так и быть, ещё не вытолкал прочь, но вполне мог. Она вкинула в топку поленце, и тяжело ходивший сок сердито набух, толкнулся волной и огненно плюнул — Рози, снимая пенку, едва успела увернуться. Сахарный дух запекался на губах сладкой коркой, настраивая на умильный лад, и мир неторопливо вращался будто бы в раз и навсегда заведённом шумовкой порядке: на варенье из вишни, по всем правилам фортификационного искусства, следовало идти в три приступа — чтобы ягода не сморщилась до косточки, а напиталась сиропом, стала тяжёлой и пьяной. Рози сунулась в заманчиво приоткрытое окно, подышала ртом, как собака, прижмурилась счастливо, ощутив уверенный пинок в тугом животе, и в этот миг всё, всё было так хорошо, так ладно скроено светлое чудесное будущее, что захотелось немедленно разделить его с мужем; она даже позвала негромко:
— Сэ…
Осеклась. Пальцы левой руки, которыми Рози сдуру, без всякой тряпки перехватила раскаленное ушко кастрюли, ожгло. Боль до самого локтя запустила зубы, но Рози тогда и не заметила — пропало всё, испортилось; напрасен и даже зловещ стал и жаркий полдень, и блики рубиновых на просвет банок, и даже живой вес, который она снова и снова носила в себе с такой радостью…
В неподвижном зное не вздрагивал ни один листок. Безветрие было почти жестоким... Безветрие и мёртвая почвенная тишина, замершая между сочными весенними шорохами и безмолвием осени. Это пустое время ничего не дарило и ничего не прощало — изможденное от бесконечной череды дней лето словно пыталось спалить само себя, но Рози било знобкой дрожью.
Он сидел на вишне и беззаботно болтал ногами. Крупные, налитые чернотой ягоды просвечивали под сердцем.
В кустах чубушника по-семейному скандалили вьюрки. Из сада веяло жирной землёй, разнеженной и разобранной Сэмом, как постель ко сну; запахи мешались с ароматом варенья, выскобленных половиц и чистой ткани, под которой отдыхали пироги. Завитки фасоли и томатов карабкались по шпалерам чуть ли не к самому небу, а солнце потихоньку оскальзывалось по размытой далью синеве куда-то за Речку: всё вокруг дышало цветом и жизнью, точь-в-точь как в тех прекрасных снах, которые она видела после того, как Сэм ушёл из Шира — и просыпалась в слезах, совершенно разбитая…
Она закусила край передника. Пот струился по лбу, Рози, дорогая, тебе рожать к осени, у тебя дитя под сердцем ворочается, возьми себя в руки. Сад был, конечно же, пуст — только бесчувственный к солнечному нажиму Сэм пропалывал львиный зев, а больше никого, никаких тебе бесплотных выдумок.
Рози вытерла лоб. Потяжелевшее платье резало в подмышках.
Нет, он был не выдумка. Точнее, не совсем: что-то, виденное в детстве и забытое за грузом лет, а теперь не к ночи вспомянутое… и нет, снова не так, она никогда и не забывала — ту же жару, что и сейчас; себя в тот далёкий летний полдень; кусты крыжовника в Бэг Энде, где она пряталась от Тома, острый сладковатый сок на губах… Она высовывает головку из зарослей и щурится на солнце. И видит пару посмуглевших от лета ног: Фродо карабкался на вишню, как кошка, цепляясь в сухую кору — бегал он тоже быстрее всех, двигаясь с небрежной плавностью богатого, залюбленного ребёнка из родовитой семьи, пока другие, особенно Сэм, плелись позади. Всегда и во всём первый, сиявший ярко, но совершенно равнодушный к собственному свету — лёгкий прыжок: схватился за сук и легко подтянулся, переваливая худое тело. На просторном ветру парусом вздулась рубаха, и Фродо, вознесённый в ликующую высь, шутливо раскланялся на самой вершине, принимая аплодисменты невидимых зрителей.
Рози деловито хрустнула гладкой, насквозь золотой ягодой. Фродо был всё-таки существом совершенно другой породы, не лучше и не хуже Сэма и Рози (она скороговоркой повторила «Сэма-и-Рози» и прикрыла улыбку ладонью). Просто — другой. Конечно, он ей нравился, как же иначе; разве могла не нравиться девчонке серебряная луна, оголодавшая до изящного серпика, или, скажем, мечта о яблоневом цвете зимой? Только вот Рози всегда знала своё место, в отличие от Сэма — вот он был, жалобно подпрыгивал на нижней ветке, «слезайте, сударь, ну же!»; боялся, неприметно, но до помрачения рассудка влюблённый.
Язык пробило оскоминой. Рози вытерла рот рукавом.
Сэм ухитрился наконец сцапать Фродо за подол и требовательно потянул к себе — вишня встряхнулась растревоженными скворцами, осыпалась тёмными, полными живой крови ягодами, и хохочущий Фродо скатился прямо на Сэма.
Как бы старый Хэмфаст не высек сына за такие вольности. Слишком уж они были близки, хозяин и садовник, ещё мальчишки; один темноволосый, второй — со светлой, ясной головой; хозяин Бэг Энда и предначертанный ему садовник: так правильно смотрелись они и так прелестно рифмовались переплетения их пальцев — бледных и смуглых…
Рози яростно сморгнула — Фродо и Сэм расплылись в мокром сиянии. Да если бы отец и высек Сэма, подумалось ей, разве ж жалко, когда Фродо, лёгкий, сверкающий весь, смеётся, утирает алые пятна на щеках, принимая влюблённый румянец за вишню... Он поймал Сэма и больше уже не отпустит.
***
От злобных духов веет холодом разверстой могилы — не живые и не мёртвые, они скитаются по земле, высматривают себе живую душу из тех, что станет им послушным сосудом… — «достаточно, Элли, брат ещё маловат для таких страстей, пускай и выдуманных».
Вытерпев шумную возню, прочитав все сказки и перецеловав все подставленные мордашки (и тряпичного медведя), она села, бездельно перебирая шитьё. Рози помалкивала о своих придумках — ни к чему было тревожить детей, Эланор и так росла задумчивым, сумрачным ребёнком, которой нужна была мать, твёрдо стоящая на ногах, а не болтающая с воздухом сельская дурочка.
Призрак Фродо осенней паутинкой мерцал в комнатах и коридорах, в саду — в цветущем и в уже отходящем — и был, конечно, понарошку. Иначе он являлся бы Сэму, и уж тогда никакая сила не заставила бы его развоплотиться. Исступлённый Сэм и туман удержал бы в отчаянном кулаке, останься, только останься. Рози просто мерещилось от усталости и тревоги. Призрак являлся не часто и ничем не мешал Рози, аккуратно замирая в углах и нишах, где она, даже если бы и пожелала, не смогла споткнуться об осязаемую пустоту. Даже сейчас смиал оставался ей лишь смутно знаком: всё было здесь чересчур, почти нарочито цельным; казалось, ни один предмет нельзя было сдвинуть с раз и навсегда назначенного места без последствий. Возвращённых из короткой ссылки в Заскочье вещей было немного, но они казались Рози куда солиднее её и Сэма неприкаянных пожитков; идеальные в своей завершённости, в своей принадлежности прежней эпохе: неотзывчивая пустота зеркал, книги в телячьих, нежного подпала обложках, щётки в оплётке серебряных листьев и спелых жемчужинок, прорезной фарфор, жилеты с медовой искрой, загорелые от времени семейные портреты, буфет с наборными столбиками из чёрного дуба и покатый лёд паркета, — всё указывало Рози на её положение, снисходительно, конечно, уступая. Но только как гостье.
Если то же испытывал и Сэм, пробившийся из Гэмджи в мэры из-за была там на Западе какая-то тёмная история, а больше, конечно, благодаря протекции почтенных семейств после битвы за Шир, то с Рози он об этом не говорил.
А вот Эланор здесь было хорошо, привольно — это был её дом, и он принял её с радостью.
***
— …Мы ещё пытались приживить мэллорны в других четях, но ничего не вышло. Я не в обиде — хорошо, что наше дерево особенное. Пусть таким и остаётся.
Сонная Рози закинула отёкшие лодыжки повыше. Её мать лежебок не воспитывала, но новая беременность требовала отдыха — девочка, загадала Рози, но солнечная, простая, понятная; та, которой милее горелки с подружками, а не сказки про эльфов...
— Пап?
Рози чуть разомкнула веки. Пусть думают, что она спит. Должны же и у неё быть от них секреты.
Дочь склонила золотую головку над кисточкой мережки — меж густых кудрей белела нитка прилежного пробора, проложенного с утра материнским гребнем, — и осторожно откашлялась. Сэм всё возился со своей трубкой, тихонько ворча себе под нос, и не заметил, как дрогнул голос Эланор. Но сам вопрос заставил его оборвать ворчание на полуслове.
«А он тебя любил?..»
Эланор подняла совсем не детские глаза — огромные, черносмородиновые, бездонные; бровки были ещё светлые, в цвет кудряшек, а ресницы, напротив, тёмные, будто дёготь... Как, почему, каким смешением кровей уродилась у них такая диковинная красота, Рози и Сэму оставалось только гадать.
— …О ком ты, Эланориэлле? — сипло выдавил Сэм. Трубка ехидно зачадила, выплюнув неохотную струйку.
— Ты сам знаешь, — откликнулась Эланор.
«Знает, — подумала Рози, — но с женой он такие вещи не обсуждает».
От прямых вопросов Сэм уходил на глубину, шутливо переводя тему, ловко прятался в поцелуи, похвалы, обстоятельные ширские сводки, и тёплую эту манеру, под которой угадывалась сталь, уж ничем нельзя было пробить — ни ссорой, ни лаской, ни телесным теплом, которое они делили ночами ко взаимному удовольствию... Но до подлинного Рози было не дозваться.
Её муж приоткрыл губы, мучительно подбирая нужные слова:
— Да… Пожалуй, что любил.
— Почему же тогда ушёл за Море? Почему ушёл от тебя?
— Всё тогда было сложно, — Сэм уставился на свои руки. — Он слишком устал… Может, считал, что так будет лучше. Опять же, Гэндальф рядом, Бильбо, эльфы. Он там хоть передохнёт. Надо бы и ему побыть счастливым, я так думаю.
Эланор нахмурилась.
— А мастер Перегрин говорит, что с тобой он казался счастливым…
— Наверное, со стороны оно по-другому виднее. Я тоже был счастлив, — сказал Сэм. — Пока он не сделал выбор за нас обоих, и, возможно, ему казалось, что верный.
— Выбор Владычицы Лориена уйти за Море тоже казался её мужу верным?
— Оставим это, Эланориэлле. Не наше дело — судить чужие решения.
Настороженная Рози тут же встрепенулась, велев Эланор чистить зубы и «в постель, в постель, милая», пока ты не придумала ещё каких глупостей и не разбередила старые раны. Она помнила, что из Гаваней, проводив хозяина за ложный простор Моря, Сэм вернулся совсем другим. Вернулся не весь.
На всю комнату, ещё не успевшую сиротливо выстыть и растеряться без хозяина — с разложенной постелью и навсегда забытой Фродо рубашкой, прикушенной наспех закрытым сундуком, — оглушительно благоухал мирабилис, ночная красавица. Даже в пекло здесь было прохладно от самой сладкой, самой пышной зелени; утопающего в цветах сада, который привставал на цыпочки и нахально лез в окна.
Не обмыв ног, Сэм рухнул в кровать и натянул на голову одеяло, так, что видны были только сведённые в судороге лопатки, которых Рози заробела коснуться: таким страшным жаром несло от напряжённой спины. Надо было лечь к нему, как ложечка к ложечке, обнять собой, чтобы никто и ничто больше его не тронуло... Измученный Сэм повернулся бы к ней из своего страха и боли, припал в ласковый грудной напев «милый, я рядом, всё, всё хорошо, вот я, а вот ты, и вместе мы со всем справимся», отплакал и оставил бы прошлое в прошлом — но Рози растерялась и отступила, и на этом отступлении всё у них, на самом деле, и закончилось, едва успев начаться. Но это она поняла только потом.
Рози задохнулась от обиды, — на Сэма и на подурневшего Фродо, источенного в последние предотъездные дни до изнурённого силуэта (в глазах его тогда застыла та же пустота, что и у Сэма теперь: так луч света падает в колодец, не освещая ничего, кроме темноты). Фродо, наверное, действительно воображал, что совершает благо, покидая Сэма. Но ведь Рози тоже по нему скучала. По нему. По его молчаливой поддержке. По тому, с каким удовольствием он раскрывал перед ней книги, волоча на себе неподъёмный жернов её взрослого образования — Рози покорно укладывала в голове сложную последовательность букв, надеясь, что хромота нацарапанного в листках искупалась хотя бы ей старательностью; с таким трудом и пыхтением она писала, честное слово, будто дорогу мостила. Но Фродо всегда был терпелив — с ней и с её каракулями.
И с её дочерью.
Он мог часами возиться с Элли, которая громогласно, во всём своём румяном великолепии заявляла свои права не только на мать и отца, но и на этого, бледного, бескровного, бестолково высокого, и на чьих руках, здоровой и искалеченной, она так мирно засыпала. Фродо возвращал ей посмирневшую дочь и натянуто улыбался, простименяРози. Будто она злилась на него и не чаяла наконец развязаться с «больной приблудой», что мешала ей полноценно воцариться в Бэг Энде вместе с Сэмом... Какая глупость! Жизнь есть жизнь, сказала бы ему Рози. Лучше жить хотя бы так, чем вовсе не знать, как Сэм жарко полыхает румянцем, перемигиваясь с ней сквозь кусты жимолости — пусть даже лишь пока хозяин не выходил в сад. Тогда, конечно, Сэм стригунком вился то слева, то справа, ожидая ласки от него или доброго слова…
Когда небо переплавилось на огненном тигле в жидкую черноту — ночь была беззвёздная, в самый раз для побега, грабежа или всего вместе, — Рози дождалась: бледный Сэм вышел к ней, затворил за собой дверь, принял сонную Эланор из её рук и зарылся лицом в тёплые со сна кудряшки. Вдыхая своего детёныша, он держался за крошечную лапку, как за спасительный якорь — конечно, всё если не рухнуло, то закачалось на расшатанной основе с тех пор, как из Гаваней отчалил заветный корабль, но долг оставался долгом. У Рози был свой, а у Сэма свой. Он это знал не хуже прочих: вскинул голову, — улыбка на пустом лице была ясная, гладкая, будто лаком залитая, — и сказал, что замёрз.
В столовой Рози торопливо подала бульон в проклятой прорезной супнице и крохотные пирожки с зайчатиной, ещё хранившие тепло её ладоней. На миг замялась: что делать с местом Фродо? — наверное, оставить пустым, нипочему, из уважения. Но Сэм лишь спокойно скрипнул теперь уже своим стулом, придвинул к себе тарелку и начал есть — и Рози на секунду поверила, что всё обойдётся. Но лишь на секунду.
Не зная, куда деть тревожащиеся руки, она взбила желтки, ссыпала мускатный орех и корицу и придвинула мужу поссет в толстостенной отцовой кружке, всегда и в любую погоду державшей тепло: привычные хлопоты, отрезать, присолить, смешать, разогреть, к счастью, отвлекали от призрачного Фродо, который будто и не уходил Морем. В уплотнившейся тьме свеча клала живые полоски на прозрачную щёку, на косточку на запястье, сквозь которую Рози видела доски стола — он устроил голову на переплетенные пальцы и смотрел на неё лукаво.
«Сама знаю», — мысленно огрызнулась Рози.
Любовь и долг, любовь и долг. Никогда не путай любовь с долгом, долг — с доверием, а доверие — с принятием и прощением. Рози хотелось повалить мужа на безупречно выскобленный пол и выпытать ответ: да что с ней не так? неужели её одной ему мало?! Сэм — самое прекрасное, что есть на свете, «лучше тебя у меня ничего не было и не будет!»; основательный, крепкий, надёжный, красивый, соль земли, на семя и на племя, хихикали подруги, — был для неё единственным. Чем же она, честная, ловкая, красивая, была для него хуже?
Как же Рози его любила. С каждым днём только сильнее и отчаяннее — от понимания, что время неизбежно притупит это чувство; от испуга, что когда-нибудь всё увянет, померкнет и сотрётся, оставив пресный привкус на языке. Вот тебе любовь, вот долг, а вот и доверие. Всё, как ты и хотела.
— Мы могли бы быть счастливы, — прошептала Рози, робко касаясь его застывшего лица. — Так счастливы…
— Да, — ровно отозвался Сэм. — Могли бы.
***
Потом стало легче. Рози было некогда забивать себе голову: она вела дом и воспитывала их детей, пока Сэм мотался по Ширу, набрасывая на карту многоохватные петли; разражался блестящими идеями и немедленно претворял их в жизнь; вёл переписку чуть ли не с половиной Средиземья (вёл бы, наверное, со всем, но почтовые службы Верзил и эльфов, вот беда, налажены были не в пример хуже хоббичьих) и, хотя в драгоценные часы покоя и пел малышам о драконах, сокровищах и гномах (Фро восторженно ухал), но заказывала снедь, подбивала счета, утирала сопливые носы и строго спрашивала за рваные штаны — Рози. Сэм это ценил, благодарно прикладывался с поцелуем, обнимал, нежил её: наипервейший образец гладкого семейного счастья. А если и мерещилась Рози какая-нибудь ерунда, морок, расплывающийся, влажный, будто забытая в снегу картинка из книги, то и ладно. Можно смириться, как с убежавшим молоком или долгой, до икоты, истерикой маленькой Эланор, которую не пустили «к троллям».
Ничего. Пустое — пусть даже это «пустое» упорно не желало оставаться за порогом и всем напоминало о себе: в спальне Рози и Сэма царила та же древняя почтенная кровать, которую Бэггинсы передавали поколение в поколение, и которую Фродо легкомысленно бросил при переезде в Заскочье; кованый каркас, резное изножье, а на мягкой перине уместились бы пяток хоббитов, не то что они вдвоём. Но призрак, скользнувший за ними, не спешил присоединиться третьим и облюбовал уголок за сундуком. Скромно сел, сложив руки на коленях — как никогда не сидел настоящий Фродо, — всем своим видом будто бы подначивая Рози не обращать на него внимания. И иногда у неё даже получалось — когда Сэм тянулся к ней сквозь прохладное море простыней, и Рози с облегчением отзывалась на его прикосновения…
Всё вокруг размылось, будто сглаженное ветром. Грани вещей перетекли одна в другую: лён сливался с кожей, тело жалось к телу, но даже сейчас Сэм, забывшись, порой шептал ей в губы по привычке — тихо, милая, ш-ш-ш. Разбудишь.
Ну конечно. Тогда в осенние месяцы Фродо было совсем худо — он почти не спал, а, забывшись, скоро вскакивал: с всхлипом, шипением, пережатым в кошмаре горлом. Рози ничего не слышала, слишком уж далеко было его крыло от хозяйской спальни, да только Сэм порой настороженно замирал в ночи и вдруг — старый конь, что уловил звук боевого рога — рвался прочь, оставляя после себя разворошенную супружескую постель, отлетевшие пуговицы на торопливо застегнутой рубахе, вереницу горячих капель из дрогнувших чашек… Так раненый оставляет за собой цепочку крови.
Рози бежала следом, безнадёжно отставая.
Фродо еле дышал, выкручивая в побелевшей горсти простыни, не понимая ещё, что за бурю вызвал, — встревоженный Сэм растирал его левую руку, пока Рози искала одеяла в шкафу.
С влажных полотенец мерно капала вода. Пахло ошпаренным королевским листом (Сэм специально высадил целую грядку, верил, что сорняк поможет). В смуглом свечном блеске ладонь бережно накрыла темнокудрую голову, высвобождая из дурных снов, и Сэм прижал к губам искалеченную кисть, — в детстве отец так же целовал Рози поцарапанный котёнком палец, ну-ну, малыш, не плачь, смотри, поцелую и всё. До свадьбы заживёт.
Рози зябко поджала ноги и вышла, чтобы не мешать свету.
***
Трусил меленький дождик. Утро начиналось кислое, жадное на солнце и мозглявое, не по-летнему простроченное холодком. Сад хмурился, продрогшие цветы поникли, и хотелось лишь покрепче зарыться в тёплую постель… Но Сэм заворочался спозаранку, с соловьями — едва те успели размять горлышки.
— В Дрягве опять лаются. Надо мне туда наведаться. Лично межу притоптать. Старый Мэт совсем из ума выжил, чужую капусту за свою считает.
— Хорошо, — шершавым со сна голосом отозвалась Рози и зевнула.
— Ты у меня чистое золото, — Сэм чмокнул её в лоб, натянул рубаху и вышел.
Скоро поднялась и Рози. Сбросила ласковую дрёму, заправила остывшую постель и скрылась за дверью: надо было собрать Сэму завтрак, не забыть бы масло к ячменным лепёшкам или лучше сыр? поискать ещё последние, прошлогодние яблоки, и проводить мужа до ворот…
Призрак остался.