Work Text:
Почти… завершение.
Внутри Эмили что-то опустевшее, тусклое — не щёлкает затвора, не горит ворванью внутри, чтобы от случившегося с яростью выдохнуть «победа».
Бездна закрывается ― ровно туда, где оказывается Далила.
И Эмили больше смотрит на трон ― где словно опустели все причины, чтобы его возвращение превратилось в «как раньше».
Окидывает взглядом всех окаменевших ― она… Она шла, заведя будильник в кабинете отца, чтобы были силы проскользнуть к Далиле, сжать Сердце и попрощаться с матерью. Вернее, не совсем… Под ногой хрустит что-то ― окаменелая бабочка ― Эмили поднимает ногу, не в силах посмотреть на скорбящее выражение лица.
― Проклятье, ― хрипловато произносит она.
В голосе совсем нет искры, когда действительно прибавляются силы, чтобы выругаться.
А вот цветы, на которых бабочка окаменела… Зарослями — словно прикрывают трупы ― предавших её, окаменевших уже по углам. Или нет?..
Эмили морщит лоб, но тут же прорубает выход на крышу ― кажется, там слышен топот. Или… сколько стояла она? Сколько пыталась убедиться, что Далила и правда принимает признательность лишь на картине?
Но раз топот, где же остальные?.. Эмили кажутся лишними собственные вопросы: кажется, её слушается лишь тело, когда она оглядывает виселицу: кажется, тот, что слева, похож на отключившегося в её руках, прежде чем она, прокравшись за перстнем, рванула в Сокровищницу.
Задрожат ли, такие тяжёлые в миг прекращённой борьбы, руки, если она все-таки попробует швырнуть гранату? Но ветер качает лишь края одежд ― стальные канаты по-прежнему недвижны.
Какая же это виселица по счету?
Какие же по счету заросшие кусты?
Какая по счету попытка избавиться от прислуги? Кровь старейшего лакея дворца уже забрызгала матрасы, так что брать патроны Эмили не хотелось ― только отлить из этой стали медаль, а родным его… нет, они должны быть живы!
Эмили выходит из лифта, наконец-то перелезая к телу Юл Хулана: теперь она может шумно отпихнуть маски Смотрителей. Лучше бы Кемпбелл… Мысль злая, придающая сил ― как раз чтобы ударить по деревянным колодкам. Теперь некому открыть рот ― точно не про Бездну. Эмили вслушивается ― грузно падающее тело. Ни для похорон, ни на потеху. Ни Далиле, ни Смотрителям.
Так… вернее?..
Эмили снова выходит ― теперь уже распахнув обе двери: «блуждающие дочери», ковен ― ныне пустота, свист ветра и никаких сторожащих ведьм за углом. Самое время, чтобы почувствовать. Как из спрятавшегося служащего вышел бы прекрасный секретарь. Из редактора ― осведомитель. Из незнакомца с виски ― садовник.
Эмили проходит по пеплу из хищных лоз ― нужно найти их. Но сначала проверяет: Смотритель. Он думал, что ему воздастся за обвинение в «веет Бездной»?
Что ж, Эмили наклоняется, срезая завязки на золотой маске. Опухшие веки, мясистый нос, скулы, точно у знатного мануфактурщика ― так и быть. Она его запомнит. Но тело она всё равно тащит: как раз смазав ворванью, чтобы занялось изголодавшимся пламенем все, включая отросшие каштановые волосы, шрам на плече, влажные и широкие щёки.
Взгляд снова выхватывает трупы ― каменные, горевшие, на виселице. Кажется, из будки стражи свесилась ладонь ― Эмили же спешила, расчищая путь. Да, точно. Три виселицы она уже увидела. Но столько недвижимых лиц в масках…
Сгоревшее тело хотя бы не останется стоять среди двора.
Эмили подбирает бутылку сидра и ищет глазами крысу на огне: последнюю — для лакомства тому спящему волкодаву и первую — в благодарность редактору.
Уже не перепрыгивает, а обходит трупы у ворот. Нужно сказать, чтобы дали новое помещение, вернули Гальвани. Закопать тех верных собак. Расчистить тот завал. Трупы же… лучше бы этим стражникам оказаться дезертирами из-за Далилы, как погибшим в блокпосте.
Не оборачиваться на поверженную статую больше не выходит. Нет, в последний миг у неё были совсем другие глаза. И другой вид, когда она прощалась из Сердца. Что она ей больше не скажет, не признается? А отцу?..
Эмили горько хмыкает ― может быть, это и стоит сделать: портреты родителей? «Неоживший герцог»? Он недвижим, хотя Далила заключена в самую сладкую грёзу.
Возможно, у волкодава, спящего на улице, они такие же?..
Эмили упирается пятками в остатки мостовой ― да, этот, с царапиной на передней лапе. Оглядывает улицу ― дворцовый квартал не разрушен ― точно нечто живое ныне иссыхает, обнажая прижизненно переломанные кости. От этих сравнений её столицы с прежним обликом у Эмили пересыхает горло и она все же кладёт волкодаву крысу под нос, но не снисходит до фамильярности: пища важнее, чем трепать голодного и ныне бездомного без её приказов за ушами.
А выпьет она уже скоро. Вот уже и поддавшаяся дверь редакции, и открытые двери на третий этаж. Эмили не зовёт ― просто вслушивается ― ветер по-прежнему певуч, свистящ у балкона. Кажется, что она, пёс и статуи ― все оставшиеся. Ведь тихо везде. Само Зрение не подводит ― редактор попытался найти безопасный выход отсюда. Пыльцы привычно выстукивают официальное «выражаю благо…».
Нет.
Под треск обрываемой бумаги Эмили видит исчезнувший со стола футляр для печати.
Но все равно печатает.
«Спасибо. Ваши новости были важны для меня».
Был ли он тем, кто снабжал слухами «Серебряный шип»? Эмили пока не должна никому большего, чем порядочно убранные улицы, гарантии и заверения в динамик дворца и да, догадки касательно его тайных газет. Пока что.
Поэтому спускается обратно в проулок― предложение всё ещё в силе. Но увы, видит лишь недавно схваченный запылёнными и жирными пальцами стакан. Так что отпивает от другого ― инжирное вино кислит, но лучше того привкуса покинутости, что поднимается к горлу начинающимся приливом.
Может быть, предложить той работнице на причале? Та косится на слова Эмили о работе ― даже когда так и тянет развязать влажный от прежнего бега платок на затылке.
Только Эмили научена такими взглядами. Веры в них нет.
Поэтому лишь бросает:
— Вокруг лишь трупы и спящие. Не видела никаких ведьм. Можете идти через проулок напротив.
Лицо работницы кривится и она отворачивается, кивая и лишь затем прикуривая:
― Буду знать.
Контрабандистке Эмили не добавляет ничего, кроме снотворного для её гипноза.
В том, что работницы таковых понимают без слов и прямых угроз, она убедилась ещё в Карнаке. А вот Шляпницу лучше не трогать. Трупы, смерти, разруха, бегущий ковен ― может быть, она сбежит, когда Эмили завершит задуманное.
Потому что сейчас нужно осушить целую микстуру. Хотя лучше бы бренди и та кровать у алтаря Чужого: спросить, принести косточку в подношение ― так ли это ты хотел? Чтобы я получила всё обратно в запустении, с убитыми в любом из случаев? Но Эмили, снова вырвавшая свой трон и права Эмили, решает спросить позже. Когда все узнают, что она здесь. Что она вырвала своё право обратно, даже если… Да, что-то переломано. Возможно, слишком безвозвратно. Эмили садится на парапет у громкоговорителя. Нет, там лишь труп. Возможно даже, эта ведьма успешно притворилась мёртвой, неопасной. Возможно, в итоге сделала ужасное над собой и теперь расшиблась о скалы или переплывает море как раз в сторону лодок или у тюрьмы.
Лучше не заходить. И да.
Всем выжившим нужно знать, что дворцовый квартал… да, прежняя тень себя? Эмили наклоняется к микрофону.
Речь… Не хуже прочих. Как и сотни раз.
«Я, ваша императрица…».
Императрицы… Мать мертва. Её звали «беглой» и вплоть до того мига, как она покажется знатным семьям, сомневающиеся останутся. Далила получила воображаемую империю ― нет сбежавших, погибших, раздавленных под завалами, казнённых и окаменевших, нет трупов как украшений на люстрах ― от прислуги до убитой сторонницы. Это ― уже ей. Это ― о чём не рассказал, а что показал ей отец.
Ведь не был ли он таким же опустевшим, когда она впервые увидела его после пропажи Хевлока?..
«хочу сообщить вам…»
Далила не ищет предающих и не перетягивает на свою сторону никого. У неё не остаётся тех, кто погибли недавно ― горючей ворванью скорбь и ярость явно дали ей силы и теперь… теперь город, Карнака целиком, даже её собственная спальня нуждаются в том, чтобы их довели хоть до жилого состояния. В комнате отца уцелело слишком немногое. Глобус, книги, стопка одежды, графин, часы и её рисунки.
«ныне я верну порядок и процветание…»
У её тётушки точно не будет в этом месте тех, кто замыслят заговор. Противопоставят что-нибудь. Усомнятся.
У Эмили Лелы Колдуин теперь заканчиваются должные такому случаю речи. У неё, императрицы, нет в этот миг сил, хватки к одному, последнему ― окинуть город и честно пообещать сделать все то, что она умеет.
Так, пора подойти и не откашливаться.
Эмили снова перечисляет себе обстановку в покоях Лорда-Защитника.
В кабинете отца остались целы будильник, её рисунки. Она справилась. Она обещала себе, как скажет отцу, что важно поспать. Как закажет ему как-нибудь лучшие чучела рыб, патроны, карты ― целую кипу вместо той, на столе. Как поставит перед ним письмо и кубок, расписать ему, как натёрла перчаткой колёсико уцелевшей швейной машинки ― вместо всех «ни разу не видела бабушку».
Эмили отходит, прислонившись к стене. Песня льётся хрипло, почти скорбно ― хотя не объявлено ни одних похорон. Пока что.
Карты и лучший виски для отца.
― Что нам сделать с пьяным китобоем…
Карта в кармане. Под песню легче не вздыхать, сделать шаг вперёд.
― Что нам сделать с пьяным китобоем…
Отец не сделал ни вдоха.
― Что нам сделать с пьяным китобоем…
Эмили рвалась и справилась.
―… рано поутру…
Статуи по-прежнему окаменели из-за магии Далилы.
Эмили честно поёт всё усталое и такое… почти что зря. Да, вся её милость Карнаке кажется ненужной. Все недобитые Смотрители, бандиты, нечестная согласно сообщениям Сердца стража…
Но те часы. Будет слишком непривычно посылать за вернувшимися к воротам и в итоге проснуться, зная, что этот будильник отключит лишь она сама…
Эмили перепрыгивает на трубу, бежит, пересекая крышу.
Ей не нужно верить или же наоборот, усомниться.
Она не сдалась ― и поэтому так заинтересовала Чужого.
Но у неё теперь иная церемония.
Личная, только её.
Вместо слов прощания, официальной речи, теперь уже одна, она попросту дотронется до окаменевшего отца.
Слова же… В этом касании они вовсе необязательны.
