Work Text:
Едва ли когда-то Ян мог остаться один — за ним по пятам следовали няньки, стража, свита… При этом, окружённый людьми днём и ночью, он был одинок и отчаянно скучал. Именно по этой причине он полюбил игру в прятки, которой развлекались босоногие мальчишки и девчонки, дети челяди. Раз уж веселиться с ними вместе Яну не разрешалось, дабы юный паныч не подхватил вшей и скверных слов, приходилось играть одному.
Ещё одним занятием, которым развлекался Ян в череде тоскливых дней, было чтение. Грамоту он освоил рано и с тех пор жадно принялся изучать книги, хранившиеся в замке. Учитель, видя его рвение, упросил Гануша допустить Яна до библиотеки в Верхнем замке, и вот тогда-то для него открылся прекрасный способ скрасить одиночество и тоску. Ян читал, читал и читал — днём, утром и даже вечером, за что его ругали, конечно же, и даже запирали книги в сундуке, дабы паныч не испортил остроту глаз.
Особенно Яну полюбилось совмещать прятки с чтением: ускользнуть от нянек и схорониться в одном из укромных местечек с книгой, чтобы насладиться сладким ощущением воли. К несчастью, дилось это обыкновенно очень недолго — суета и громкие крики с призывами вернуться от стражи и слуг всё равно не давали покоя, так что приходилось выходить из своего тайного убежища, лишь бы перестали голосить и носиться по двору и крепостным стенам. К несчастью, Ян рос быстро, и в некоторые, свои самые любимые места для пряток, вскоре помещаться перестал, парочку из них обнаружили во время очередных поисков, и дядя вновь приказал его выпороть, как всегда, лично наблюдая за унизительным наказанием и выговаривая племяннику всё, что накипело — а в выражениях Гануш никогда не стеснялся. За унижение, боль и пролитые слёзы Ян отомстил тут же: покуда он сам натягивал брэ на полыхающий, саднящий от розог зад, а его мучитель отвлёкся, чтобы промочить горло, печать, которой Гануш скреплял свои приказы, перекочевала с его стола Яну в кошель. Оставалось лишь подождать немного. Вскоре Верхний замок огласили утробные вопли разгневанного дяди и топот ног челяди, призванной отыскать важную вещицу во что бы то ни стало, а Ян наблюдал за суетой со стороны, пряча улыбку. Оглядев его довольный вид, Гануш, конечно, заподозрил неладное и велел обыскать и его кошель, и его покои — совершенно бестолку, ведь Ян был не настолько глуп, чтобы хранить печать при себе.
Это положило начало новой забаве. Как же Яну полюбилась такая шкода! Вскоре после того, как он избавил Гануша от печати, решился повторить проказу и, покуда та отлучилась в латрину, вытянул из нянькиного шитья иголку,. Ох как весело было наблюдать, как старуха охала и ахала, ползала на четвереньках и ощупывала доски пола, силясь отыскать пропажу, а потом крикнула девок, и те принялись хлопотать вместе с ней. Да всё бестолку — Ян сидел на стуле, болтая ногами, ел яблоко и веселился, зная, что иголка-то воткнута в его воротник так, чтобы не было заметно. Нянька неимоверно его раздражала своей строгостью, тем, что запирала книги на замок и бежала жаловаться дяде по малейшему поводу. Теперь же, наблюдая за её хлопотами, Ян услышал, как одна из девок испуганно пробормотала что-то про то, как бы игла не впилась панычу в ногу. Тогда в его голове созрел план мести. Он подождал несколько дней, покуда нянька не забыла про иглу вовсе, и, выгадав удобный миг вечером, когда его готовили ко сну, воткнул иглу прямо себе в пятку и заголосил, прыгая на одной ноге. Больно было лишь в первый миг, однако Ян продолжал верещать так жалобно, как только мог.
— Господи, пресвятая Мария! Что же такое, юный пан, что же случилось! — воскликнула тогда нянька.
К тому времени в покои уже влетели стражники, писарь и слуги, перепуганные криками. На глазах у них всех Ян вынул иглу из пятки. На коже тут же выступила капля крови, и Ян, отбросив иглу прочь, закрыл лицо руками и изобразил рыдания, хоть глаза его оставались совершенно сухими.
О, что тогда сделалось… В глазах няньки застыл страх, и она бросилась утешать Яна и рассыпалась в извинениях, затем промывала ранку вином, а он продолжал хныкать изо всех сил. Спустя пару дней, видно, слух о произошедшем дошёл до ушей Гануша, и тот, видно, лютовал неистово, потому что няньку Ян больше не видел ни разу, и вместо старухи к нему приставили молодую вдову по имени Мария, которая куда меньше докучала ему запретами и руганью. Руки у неё были мягкие, и она пела Яну на ночь, поглаживая по голове. В такие мгновения он закрывал глаза и представлял, что это мать пришла навестить его, и иногда чудилось даже, что он слышит аромат гвоздики и лаванды, которые неизменно сопровождали маму везде, где она бы ни появлялась. Мария называла подопечного Янечек, а Ян носил ей маленькие подарки — самую красивую розу, камешек с дырочкой на удачу, стеклянный осколок, через который можно было глянуть на всё вокруг в странном, зеленоватом цвете… Как бы он ни пытался уговорить дядю, чтобы оставил няньку в служанках при замке, всё было тщетно. Спустя всего лишь полгода Гануш заявил, что Ян уже слишком взрослый, и мужчине семи лет не пристало цепляться за бабью юбку. Перед тем, как Мария покинула детскую навсегда и передала паныча на попечение гофмейстера, Ян стянул у неё напёрсток — на память. Порой, когда становилось особенно тоскливо, он надевал его на пальчик, хоть напёрсток и был ему велик, или засыпал, зажав его в кулачок.
С тех пор всё так и продолжалось. Чужие вещи, оставленные без присмотра, словно сами собой попадали Яну в руки. Он никогда не брал ничего ценного, лишь сущие мелочи — кусочек воска, через который девки протягивали нить, обрывок тесьмы, орешек, перо для письма… Конечно, хранить добычу в покоях было невозможно, поэтому Ян прятал её в тайнике, в одном из своих любимейших мест, в заброшенном вороньем гнезде на крыше дровяного сарая. Тот настолько густо зарос плющом, что маленькому Яну спрятаться там было легче лёгкого, чем он и пользовался. Однако со временем просто взять то, что осталось без присмотра, стало не интересно, и Ян, хоть и терзался смутными сомнениями, решился на куда больший риск.
О, как же вскипала кровь, когда он вытягивал из-за пояса стражника подаренный служанкой платок! И как тот презабавно суетился, когда обнаружил пропажу… Славная вышла затея, только вот парень, кажется, уж больно пригорюнился, так что Ян смилостивился, заодно решив провернуть обратное — выгадал момент, когда гофмейстер уже спал, вылез из постели и выскользнул в коридор. Стражник дремал, опираясь плечом о косяк. Едва дыша, на цыпочках, Ян подкрался к нему и бросил платок за спиной, словно он там и был — выпал из-за пояса. Утром Яна ожидало отдельное удовольствие: наблюдать за тем, как стражник говорил всем подряд, что с ним черти шутки шутят, было так смешно, что удержаться от хохота было совершенно невозможно.
С возрастом развлечений у Яна стало больше. Главным образом, добавилось обучение у Бернарда, и, хоть фехтование было делом не из лёгких, Ян был готов трудиться дни напролет, попеременно то на ристалище, то на на стрельбище. Корчмы, бани, охота — за этим всем детские шалости совсем позабылись. Впрочем, навык прятаться и ускользать из-под присмотра пригодился Яну не раз. А вот привычку тянуть в кошель чужие вещи он совсем забросил, пока не случилось кое-что совершенно возмутительное.
День, когда всё изменилось… Нет-нет, стоит начать с того, что послужило причиной этих перемен. У причины имелось имя — Индржих, Индро, Кузнечик… Хотя вернее было бы назвать его Нахалом из Скалицы. Ян возненавидел его с первого взгляда. Ярко, остро, невыносимо. Как же хотелось врезать ему как следует! Ян знал, что этим всё и закончится, однако ошибся, и с этого всё началось. Повод и время вскоре отыскались сами собой: Индро явился в корчму, где Ян веселился со стражей, распивая вино, и потребовал, чтобы все расходились домой. Якобы из-за того, что колокол в ратуше ознаменовал ночь, словно это должно было что-то значить для того, кто владел этим городом. Тут-то Ян и понял, вот он, сладкий миг, когда настало время наказать этого наглеца, только вот вместо того, чтобы стерпеть панский гнев, Индро начал защищаться и даже ударил в ответ, не особенно сдерживая силу.
Глотая пыль, пыхтя и потея, они катались по земле, словно дикие псы. Никакой панской чести, никакого холопского повиновения, лишь ярость, которая, казалось, захлестнула обоих с головой, и за которую они оба поплатились трёпкой от Гануша. Слава Богу, Ян уже был слишком взрослым, чтобы получить розгами по заднице, однако наказания дяди сделались куда более изощрёнными — и теперь ему предстояло терпеть общество ненавистного Индро каждый день с утра и до вечера, раз уж тот был приставлен служить ему.
Как так случилось? Индро был обузой. Неудобством, от которого хотелось избавиться. Нахалом, которого следовало наказать… А стал — незаменимым. Тем, кто смотрел на Яна так, что жар приливал к щекам; тем, кто рисковал жизнью раз за разом, лишь бы спасти Яна; тем, кто хотел быть с ним рядом, слушать его рассказы и тренироваться вместе, и, кажется, не только потому, что Ян был паном Птачеком; тем, кто незаметно, постепенно, но неумолимо занял мысли, просочился в мечты и умудрился проникнуть в тайные, запрятанные в самый дальний уголок души постыдные желания… Стал Яну другом — первым и единственным за всю его жизнь.
Вот тогда-то старые привычки подняли голову вновь. Ян дал им волю не сразу. Первое время отчаянно сопротивлялся желанию взять хоть что-то из того, что принадлежало кузнечику, тем более, что у него почти ничего и не было. Это привело Яна к иному способу получать странное удовольствие: он полюбил дарить Индро подарки и нарочно проигрывал ему в кости, чтобы невзначай, под благовидным предлогом, дать тому грошей. Видеть Индро в новеньком пояске с ножнами и кинжалом и знать при этом, что это его, Яна, дар, отчего-то дарило ощущение благодатного тепла в сердце. А уж когда Ян справил для Индро одежду и сапоги, испытал одновременно и гордость, и нечто щемящее, звонкое, словно задетая ненароком струна… И поверх этого — незнакомое чувство, которое иначе, чем желанием обладать, Ян назвать не мог. Нечто сродни этому бывало, когда он увидел коня, которого пожелал во что бы то ни стало купить, и прекрасный лук, который присмотрел в оружейной лавке… Только с Индро это было сложнее. Его-то Ян никак не мог заполучить во владение, хоть тот и служил ему в оруженосцах — тот оставался человеком Радцига. И, Господи Иисусе, как же тяжело было с этим мириться!
Однако в миг, когда Индро переоделся в подаренную Яном одежду, тревога о настоящем владельце отступила. В красной рубахе, модных двухцветных шоссах и украшенных сапожках кузнечик был чудо, как хорош — и, видно, пристальный панский взгляд смутил его, потому как гладко выбритые щёки окрасил яркий румянец. Да и волосы Индро оказались подстрижены иначе, лежали ладно, украшая его ещё больше. Видно, только что был в банях, и не преминул заглянуть к цирюльнику, только вот бороду и усы велел не трогать — на подбородке и над губой уже порядком отрасли тёмные волосы. Яну это понравилось тоже. Пусть все видят, что его оруженосец — не какой-то сопливый мальчишка.
— Что скажете, пане, — пробормотал Индро, краснея пуще прежнего.
— Скажу, что в таком виде тебе не стыдно будет предстать перед дядей и Радцигом, — Ян старался говорить ровно, чтобы не выдать своих чувств. — Да и мне не придётся краснеть за тебя.
— Что же мне делать с этим? — Индро указал на аккуратно сложенные на стуле свои старые вещи.
— Оставь тут, это тебе больше не пригодится, — не терпящим возражений тоном заявил Ян.
— Как будет угодно пану, — Индро поклонился.
Вот в тот самый миг, глядя на сложенную на стуле одежду, Ян испытал острое, едва ли поддающееся разумному объяснению желание оставить её себе. Он знал, что стоит покинуть покои, служанки унесут старое тряпьё прочь, не оставив ни малейшей возможности похитить хоть что-то, поэтому распорядился:
— Выйди и подожди меня снаружи.
Индро удалился с поклоном, притворив за собой дверь, и тогда Ян, для верности закрыв её изнутри, бросился к желанной добыче. Шоссы оказались в совсем уж печальном состоянии, пахли потными сапогами и лошадью. Ян положил их обратно и взялся за капюшон. Красный, порядком выцветший, хранящий следы аккуратной штопки… Не сам же Индро зашивал его. Видно, мать постаралась — Ян сразу вспомнил, что она, как и отец кузнечика, погибла в Скалице. «Нет, такую вещь стоит вернуть ему назад. Едва ли Индро много осталось на память о родителях», — решил Ян и отложил капюшон тоже. Затем в его руках оказалась рубаха из грубоватой шерсти, колючая, неровно окрашенная, выгоревшая на солнце на плечах и груди, но сохранившая более яркий зелёный цвет там, где ткань ворота закрывал капюшон. Здесь тоже обнаружилась аккуратная штопка и старые пятна. А в подмышках виднелись тёмные отметины пота…
Сердце и так билось шибче обыкновенного, но теперь понеслось вскачь. Сглотнув слюну, Ян бросил взгляд на дверь — стоило убедиться ещё раз, что она заперта. Лишь после этого он, сдавшись на милость любопытству, поднёс рубаху к лицу и глубоко вдохнул. Рубаха не была столь же грязной, как шоссы, и хранила ещё запах дешёвого мыла, но к нему примешивался аромат шерсти и свежего, пряного пота. Сам не зная, зачем, Ян зарылся лицом в ткань, прямо туда, где запах был гуще всего, не смутило его даже то, что кончик носа коснулся влажного, не успевшего ещё высохнуть пятна. Он словно бы обезумел, иначе никак не возможно было это объяснить, как и непонятное томление, которым тело отозвалось на подобные странности.
Думать об этом дольше Ян не мог. Гануш явно дожидался их с Индро в нетерпении, и, как бы ни хотелось наплевать на его «просьбу» явиться в Верхний замок, пришлось посмотреть правде в глаза. Времени на все эти глупости больше не осталось, поэтому Ян, не раздумывая долго, сунул рубаху Индро в свой сундук, заперев его на ключ, а после вышел из своих покоев в коридор, где его терпеливо дожидался верный спутник. Одного лишь взгляда на Индро, такого пригожего и нарядного, хватило, чтобы вспыхнуть от стыда — страшно было осознавать, чем Ян занимался только что, всего пару мгновений назад.
— Поспешим, — сухо бросил он Индро и устремился на выход, чтобы оказаться впереди и скрыть таким образом полыхающее лицо.
***
— Это ужасно глупо, — пробормотал Ян, когда остался вечером один в своей спальне и достал трофей из сундука.
Глупо или нет, ради того, чтобы спровадить камергера, пришлось дать ему грошей и расхвалить новую мыльщицу в банях. Зато теперь он мог запереться, спрятавшись от чужих глаз и ушей, и насладиться своим маленьких грехом. При свете свечей Ян развернул рубаху, осторожно разложив её на своей постели. Пятна пота просохли, и теперь ткань была мятой — в спешке он засунул рубаху в сундук комом. Сам не зная, зачем, Ян разгладил складки, подивившись, как же колется толстая ткань. И не диво, что Индро вспотел, летом в таком толстом сукне наверняка было жарко, а ведь это даже не гамбезон… Зато теперь будет щеголять в новом, подаренном Яном платье. Жаль только, что Ян не решился нарядить Индро в жёлтое и чёрное, испугавшись обидеть Радцига.
— Это ничего, — прошептал он, поглаживая рубаху у ворота. — Может, когда-нибудь…
Влекомый всё тем же болезненным любопытством, Ян сгрёб рубаху и спрятал в ней лицо, вдыхая, вдыхая и вдыхая её запах. Так, словно Индро заключил его в объятия, и Ян вжался в его грудь, ощущая, как сильные, привыкшие к тяжёлому труду руки придерживают его, поглаживают по спине и держат, как малое дитя…
Прерывистый всхлип вырвался словно против воли, заставив устыдиться собственной слабости.
И всё-таки… Пока Ян был один, никто не мог осудить его. Никто не мог его наказать. Он был в своём праве — ведь за эту рубаху он отплатил Индро сторицей. А значит, сейчас самое время отринуть сомнения и насладиться добычей, как и полагается удачливому охотнику. Что он и сделал: нырнул под одеялом и улёгся поудобнее, устроив рубаху так, чтобы касаться её, накрыв рукой, и ощущать её запах, который окутывал Яна, словно невидимый щит. Так спокойно и славно стало, будто в старые, почти забытые времена, когда Мария пела ему и гладила по голове, перебирая светлые пряди. В этот миг Ян вздохнул, вместе с воздухом изгоняя из груди чувство вины и сомнения, и позволил сну утянуть себя в благословенные, гостеприимные объятия.