Work Text:
Темнота клубится и собирается по углам кельи: одна-единственная керосиновая лампа не способна ее разогнать. Отбой уже давно миновал, но Роланд так и сидит, прикованный взглядом к крохотному теплому огоньку: ему не спится.
Он не замечает, как открывается дверь: понимает, что не один, только когда за стол перед ним садится Оливье.
— Так, — говорит тот после паузы, кладя рядом с собой цилиндр и стянутые с рук перчатки. — Что случилось?
Оливье в гражданском плаще, видимо, только с поверхности — кажется, у него как раз были выходные. Роланд смотрит на стакан с вином, который крутит в руках. Ловит себя на том, что не помнит, как открыл бутылку и как выпил первые несколько глотков.
— Я навещал Астольфо, — говорит наконец, чувствуя, как во рту пересыхает. — Сегодня утром, когда вернулся с задания, зашел к ним с Марко. Астольфо до сих пор не пришел в себя.
Повисает тяжелое молчание. Оливье поднимается, берет еще один стакан с полки, ставит рядом. Разливает вино себе и Роланду.
Не спрашивает больше — и так все прекрасно понимает.
Роланд отпивает еще один глоток, но вино становится поперек горла, и он закашливается. Отставляет стакан, хлопает себя по груди, затем снова вперивается взглядом в огонек лампы.
— Я должен был прийти раньше, — говорит хрипло и снова умолкает. Сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, но боли не чувствует.
Оливье вздыхает.
— Ты не знал, что так обернется. Никто не знал.
Роланд качает головой.
— Я должен был что-нибудь придумать. Сделать что-то лучшее. Прийти и спасти его.
Перед глазами — бледный безжизненный профиль в теплых лучах позднего осеннего утра. Марко с вязанием в руках, осунувшийся и с глухим отчаянием во взгляде. Небольшая тихая комната, кружевная занавеска, чистая накрахмаленная постель на кровати, возле изголовья которой, кажется, свернулась калачиком в терпеливом ожидании смерть.
Роланд не собирается сдаваться. Не дает тревожным мыслям оседать в сердце и мешать работе. Улыбается подчиненным так же лучезарно, как и всегда. Каждый день возносит не одну молитву за выздоровление Астольфо. Он верит: Господь милосерден и не даст юной жизни вот так оборваться — жестоко, безжалостно, не узнав и толики той радости, которой так щедро одарен этот мир.
Но сегодня, после той тихой комнаты, залитой солнечными лучами, по сердцу словно проходит трещина.
Оливье допивает свое вино, протягивает руку и накрывает ладонь Роланда своей.
— Никто никогда в Ордене не видел ничего и близко похожего на то, что описал в своем отчете Марко, — говорит тихо. — Астольфо — паладин, и ты сам прекрасно знаешь, что его боевые навыки полностью соответствуют этому званию. Будь там хоть десяток вампиров, с ним бы все было хорошо. Никто не мог догадаться, что вылезет такая чертовщина.
Роланд закусывает губу. Опускает взгляд.
— Да, но…
— Ты сделал тогда лучшее, что мог, — твердо обрывает его Оливье. — Ты же знаешь, что в твоем присутствии Астольфо бесится и начинает дурить втрое чаще, чем сам по себе — все это знают. Поэтому держаться от него как можно дальше, пока все не кончится, было лучшим решением — особенно раз у тебя уже были какие-то планы по мирному урегулированию. Он бы не пострадал — не должен был пострадать, если бы там были нормальные вампиры. То, что вместо них откроется портал в Ад, никто не мог знать заранее.
Роланд открывает рот, но не находит слов, чтобы возразить. Он действительно думал, что будет куда лучше, если он не будет попадаться Астольфо на глаза — Ной с Ванитасом хорошие люди, они не причинили бы Астольфо вреда, да и тот сам достаточно силен, чтобы себя защитить. Вместо этого «лучшее» закончилось слезами на перемазанном кровью лице, воспоминаниями, которые — Роланд так надеялся — давно канули в прошлое, и тихой комнатой со смертью у изголовья пятнадцатилетнего подростка, который и жизнь еще почти не видел.
— Ты сделал лучшее, что мог, — повторяет Оливье и крепко сжимает ладонь Роланда.
Трещина на сердце глухо болит и не дает поверить в эти слова.