Work Text:
На контрольно-пропускной пункт Астольфо опоздал: вылетел из коридора, словно стрела, и чудом не врезался в Роланда.
— Прости, Марко все не отпускал! — по его щекам расползлись неровные пятна румянца, дыхание сбивалось, а волосы спутались. — «Ой, а вдруг там холодно! Ой, а вдруг там сырой ветер! Ой, оденься потеплее!» Май на улице, а он трясется так, будто я в одной рубашке в декабре на поверхность лезу! — Астольфо забавно поморщился, и Роланд не сдержался и рассмеялся.
— Марко просто волнуется, — он взъерошил Астольфо волосы и кивнул в сторону выхода. — Так что, идем?
Все то время, пока они оба расписывались в журнале у дежурного священника, пока поднимались по лестнице и шли по коридорам, Астольфо бросал на Роланда заинтересованные взгляды, а на выходе из Нотр-Дама все же не удержался.
— Куда мы? — солнце путалось в его волосах, отливая теплым золотом, поблескивало на серьгах, которые Астольфо стал носить совсем недавно, и сияло в больших глазах. Роланд лукаво усмехнулся:
— Увидишь! — и приложил палец к губам, мол, секрет.
На самом деле он хотел это сделать сразу после возвращения из форпоста в Памьере, но выходные с Астольфо у него совпали только сейчас. Роланд собирался заявиться на поверхность еще после утренней мессы, но Оливье поймал его после трапезы и усадил писать рапорт о состоянии дирижабля, на котором они возвращались — мол, одного его слова недостаточно, время тянется, а дело не идет, поэтому для весомости нужен документ от еще одного паладина. На объяснения, что у Роланда выходной и вообще планы, Оливье накричал, пригрозил приковать Роланда цепью и выглядел так нервно и дергано, что Роланд не смог его не пожалеть и смиренно страдал над чертовой писаниной вплоть до самого обеда.
Сейчас, шагая от Нотр-Дама до Аркольского моста, он наконец смог вдохнуть полной грудью. Веял теплый ветерок, голубое небо покрывало кружево из тонких белых облаков, а солнечные лучи щекотали нос, и Роланд на мгновение зажмурился, пытаясь впитать в себя как можно больше этого прекрасного мира. Все же Господь даровал людям солнце — и его лучей иногда так не хватало в катакомбах. Особенно — Роланд бросил взгляд на Астольфо — ребенку. Да, охотники не прозябали в подземельях денно и нощно: задания у них были на поверхности, в выходной, который приходился раз в каждые две недели, они могли идти, куда вздумается, а раз в квартал — вообще съездить к себе домой. Но все равно это было гораздо меньше, чем у обычного мальчика двенадцати лет. В Памьере Роланд насмотрелся на ребятишек, игравших под самыми стенами форпоста то в классики, то в марблы, то в кольцо, и твердо решил, что как только сможет — вытащит Астольфо на поверхность и устроит тому самый незабываемый выходной за последний год.
Теперь Астольфо, почти такой же собранный и сосредоточенный, как на тренировках, шел рядом и время от времени бросал на Роланда любопытные взгляды, но так ничего и не спрашивал: видимо, принял правила игры и готов был ждать. Роланд не смог сдержать еще одну улыбку: уже представлял, как скоро засияют глаза Астольфо.
Идя по набережной вдоль Сены, они миновали Лувр, затем свернули к Триумфальной арке и прошли в сад Тюильри. Роланд огляделся, ища, с чего бы начать, заметил палатку со сладостями и кивнул Астольфо:
— Пойдем!
Тот окинул Роланда озадаченным взглядом, но спорить не стал и послушно пошел следом.
— Тебе что взять, марципаны, вафли или пралине? — глаза разбегались от того, сколько всего помещалось на небольшом прилавке. Будь здесь братья Роланда, наверное, захотели бы снести все, а потом объелись бы так, что живот болел, и мама бы на них ругалась, а папа только молча вздыхал и не говорил бы ни слова. Астольфо вместо этого поднял на Роланда нерешительный взгляд, и тот положил ему руку на плечо. — Выбирай хоть все, если хочешь, не стесняйся!
Астольфо шевельнул губами, словно собирался что-то сказать, но промолчал. Осмотрел палатку, ткнул пальцем в сверток с карамелью — как Роланду показалось, наугад. Так, словно не знал, что вообще выбрать. Грусть накатилась холодной волной и омыла сердце: конечно, в Ордене сладкое на столы подавали разве что на двенадцать великих торжеств, но разве не мог тот же Марко иногда приносить Астольфо что-нибудь вкусненькое? Он же в силу интендантских дел куда чаще бывал на поверхности, и времени заскочить в лавку и купить там гостинец у него было явно больше, чем у охотника, гонявшегося по ночным улицам Парижа за вампиром. «Не суди, и не судим будешь! Марко любит Астольфо превыше всего и делает для него все возможное, а ты просто что-то не знаешь», — в следующее же мгновение отозвалась внутри совесть голосом матери, и Роланд почувствовал укол вины. Действительно, вместо того, чтобы упрекать Марко, он же просто мог сам приносить что-то Астольфо — в конце концов, у паладина свободы тоже было больше, чем у обычного рядового. Твердо решив, что со следующей поездки обязательно привезет Астольфо какой-нибудь гостинец, Роланд сгреб с прилавка еще несколько пряников, по свертку марципанов и пралине, немного нуги, а потом уверенно потащил Астольфо дальше по саду.
Они прошлись по аллеям между парижан, вышедших на послеобеденный променад. Постояли у уличного жонглера, умело подбрасывающего в воздух разноцветные мячики. Начинал он с трех, потом стал зазывать публику бросать ему следующие, и Роланд сначала предложил это Астольфо, а когда тот отказался, сам бросил несколько штук — и жонглер поймал их с такой ловкостью, какую Роланд видел не у каждого охотника. Аплодировал Роланд едва ли не громче ребятишек, которые собрались тоже поглазеть на выступление, и два франка в подставленную шляпу бросил от всей души.
Они прошли еще несколько лотков, наткнулись на катание на пони, и Роланд сначала хотел было предложить его Астольфо — а потом окинул того долгим взглядом и передумал. Сам Астольфо свое прошлое не то чтобы вспоминал — да и к слову как-то никогда не приходилось, — но от Оливье Роланд немного слышал о том, чему учат детей бывшего дворянства. Об уроках верховой езды Оливье рассказывал с особо кислым лицом, но пони там нигде не фигурировали — исключительно полноценные большие скакуны. Поэтому Роланд еще раз взглянул на счастливых ребятишек в седлах, вздохнул и пообещал себе, что обязательно приведет сюда Пьера с Натаниелем, если семья выберется наконец как-нибудь в Париж, а самого Астольфо потащил к коробке театра Гиньоль, которую увидел.
Наблюдая вместе с шумной публикой за приключениями сообразительного Гиньоля, его приятеля-пьяницы Ньяфрона, их жен, жандарма и других героев, Роланд и не заметил, как доел нугу и сверток с марципанами, а солнце перевалило за полдень и начало медленно катиться в сторону океана.
Астольфо вел себя на удивление тихо. Роланд надеялся, что тот будет сиять не меньше, чем во время совместных тренировок, и успел немного расстроиться — но в конце концов успокоил себя тем, что, наверное, Астольфо просто отвык от нормального отдыха, поэтому и теряется. Они еще немного погуляли по аллеям, вышли к набережной, перешли на другую сторону Сены возле Бурбонского дворца и попытались поймать речной трамвайчик, но не успели на рейс и пошли в сторону Люксембургского сада.
Солнце медленно клонилось к краю небосклона, и его косые лучи золотили крыши вокруг и пускали стайки зайчиков по Сене. Роланд свернул от набережной на улицу Бонапарта, в тень домов. Минут на десять застрял у фонтана Сен-Сюльпис, разглядывая статуи в нишах, каменных львов и то, как стекает каскадами вода. Зацепился взглядом за двух чумазых мальчишек с противоположной стороны: один пас глазами улицу, явно выглядывая жандармов, второй деловито собирал монетки в воде. Роланд, порывшись в карманах, бросил все, что нашел, в фонтан, и обернулся к Астольфо:
— Пойдем, до сада уже рукой подать!
Тот не шелохнулся. Опустил взгляд. Поднял. Между тонкими бровями залегла мрачная морщинка, которую Роланд в последнее время стал замечать.
— Как это поможет мне убивать вампиров?
Роланду показалось, что груди изнутри коснулось что-то холодное. Астольфо стоял перед ним, заходящее солнце топленой медью разлилось по его волосам и тяжелыми каплями застыло на серьгах. Все слова словно исчезли. Вдалеке слышалось хлюпанье воды под босыми ногами уличных мальчишек, их лихорадочные переговаривания и глухой звон монет. Астольфо помолчал еще немного, снова опустил голову, снова поднял.
— Я назад. Может, еще успею потренироваться.
Роланд так и не нашел, что ему ответить. Он молча смотрел, как Астольфо разворачивается, как тонкая фигура теряется среди прохожих. Солнце окончательно село за крыши, улицу заволокли сумерки, и в них вереницей начали загораться фонари, знаменуя начало ночи.
Роланд смотрел вслед Астольфо, а в груди глухо билось сердце.