Work Text:
— Вы прелестно выглядите!
Я смотрю в зелёные глаза напротив. Интересно, хоть кто-нибудь в моей жизни применял ко мне определение «прелестно»? Не припоминаю такого.
Привыкший к строгим аскетичным чёрным мантиям, в этот вечер я сам себе кажусь павлином в курятнике.
На мне поверх простого белого костюма мантия из глубокого, чернильного бархата. Ткань ложится тяжёлыми, благородными складками, скрывает худощавую фигуру, сглаживает углы. По подолу змеится тонкая, филигранная серебряная нить — она вышита настолько искусно, что при каждом движении кажется, будто бежит холодная ртуть. Рукава широкие, ниспадающие, густо расшитые геометрическими узорами из серебра и чёрного шёлка. Рисунок струится по краю, нити сливаются и расходятся, как реки, и зачарованы так, чтобы ловить блики ламп, свечей или дневного света и сверкать ненавязчиво, но заметно.
На груди, удерживая тяжёлые складки, покоится крупная фибула. В центре серебряной оправы, выполненной в виде переплетённых ветвей терновника, сияет огромный, безупречно огранённый изумруд. Камень глубокого зелёного оттенка, с едва заметными внутренними вкраплениями, которые при свете свечей кажутся застывшими каплями золота.
Наряд обошёлся мне в круглую сумму, которую я с перепугу выложил, как только надел его в примерочной магазина Диагон аллеи. Сейчас даже не вспомню, как называлось ателье. Кажется, я был слегка не в себе, когда отправился за покупками.
— Благодарю, — сухо отзываюсь и прячусь за меню.
Это произошло ровно неделю назад. Он дал мне неделю, чтобы собраться с мыслями, передумать тысячу раз, а потом столько же раз согласиться. Когда я написал ответ, в котором было лишь два слова, до меня внезапно дошло: мне нечего надеть.
Служба у самого светлого волшебника современности и у воплощения вселенского зла не располагала к разнообразию в гардеробе. В моём шкафу уныло висели школьные чёрные мантии и однотипные костюмы. Всё это не подходило для свидания в магической части Лондона с самим Гарри Поттером.
Я даже не могу сказать, когда всё это началось. Просто он однажды прислал мне сухое письмо с предупреждением об очередной проверке в Хогвартсе. Я так же официально поблагодарил его за услугу.
В прошлый раз проверка провалилась из-за Хагрида. Тот попытался выдать драмарога за угроба, нацепив на него фальшивые щупальца из папье-маше. Таким маскарадом нельзя было провести и вдрызг набравшегося пьянчугу из Кабаньей головы, не то что комиссию Министерства магии.
Угробы относятся к категории «А» классификации опасности, а драмароги — вообще не подходят ни под одну категорию, так как считается, что в Британии существует лишь одна такая тварь, и обитает она в окрестностях Хогвартса. Но Хагрид, конечно, не мог не поучаствовать в восстановлении популяции редких животных, и привёз откуда-то для нашего самца самку. Нелегально, конечно, тайно от меня. В итоге четыре особи вместо одной, две из которых — детёныши, что является катастрофой, потому что они не умеют контролировать магические способности, и от них всё воспламеняется на милю вокруг. И ладно бы жили эти драмароги где-то в Высокогорье, так Хагрид притащил их на территорию школы. Конечно, комиссия влепила письменное замечание и дала неделю для того, чтобы опасных животных убрали за границы магического барьера.
Когда мы остались с лесничим наедине посреди раскидистого луга, у меня, наверное, было такое лицо, что он даже попятился.
— Директор Снейп, я это, ну, прошу прощения что ли, — пробасил Хагрид растерянно, — не знал я, что вы с таким пониманием отнесётесь к моим зверушкам. Но они же ко мне привыкли и не хотят уходить. А волшебством я не владею в той мере, чтобы их от чужих глаз укрыть. Думал, что вы их того, вышлете куда-то, от родителей отлучите. Они ж маленькие ещё совсем, младенцы!
Младенцы тем временем с оглушительным треском без особых усилий вырвали вековой дуб с корнем и бодали его рогами. От каждого касания кора дерева трескалась с оглушительным «паффф» и тут же испепелялась.
Вздохнув, я принялся за работу и до вечера наколдовал для семьи драмарогов вольер, обнёс его огнеупорными чарами, накидал внутрь побольше веток, чтобы «малыши» не скучали и только тогда осознал, насколько устал.
Хагрид моим понимаем проникся. Довёл меня чуть ли не под руку до своей хижины и долго поил чаем, пока я не почувствовал, что вот-вот лопну. А потом насовал полные карманы каменных кексов, от которых я не смог отказаться. Почему-то. Должно быть вот она, старость. С возрастом люди становятся чересчур сентиментальными...
Что повлияло на то, чтобы глава аврората Гарри Поттер вдруг прислал мне письмо с вежливым предупреждением о внеплановой проверке — не имею ни малейшего понятия, но мы успели-таки укрыть семью драмарогов от чужих глаз, и комиссия, два часа рыскавшая по лесам и полянкам вокруг школы, была удовлетворена.
С того письма и началась моя переписка с национальным героем Британии.
Сначала я недоумевал, чего он прицепился! Послания, доставляемые раз в неделю министерскими совами на гербовой бумаге с печатью аврората, ни разу не вышли за рамки приличия, но в каждой строчке я видел намёк.
Нет, даже не так: НАМЁК!
Запрашивая отчёт о расходе редких ингредиентов из школьных запасов, Поттер не забывал приписать в конце, достаточно ли я отдыхаю, чтобы не допустить истощения магического ядра при варке столь сложных составов. И не переутомляюсь ли, совмещая пост директора и штатного зельевара.
Присылая официальный запрос на проверку безопасности тайных ходов Хогвартса, он обязательно осведомлялся о моем самочувствии и прикладывал к письму личную рекомендацию редкого успокаивающего чая.
Уточняя список преподавателей, которые будут работать в следующем учебном году, он непременно спрашивал, планирую ли я посетить его лично и не нужна ли мне помощь с подбором вакансий.
Официальная часть становилась всё короче, душевная — всё объёмнее, а поводы для писем — абсурднее.
Дело кончилось тем, что постепенно мы начали обсуждать только личные вещи. Он часто спрашивал о матери, я ему отвечал. И однажды он смело написал мне о том, что, по его мнению, было бы, случись эти разговоры в его бытность студентом. Ведь хватило бы лишь одного вечера, чтобы наши отношения повернулись вспять раз и навсегда. И было первое «Северус», и первое «Гарри», и первое бессодержательное письмо, которое только желало доброго утра — легкомысленно, светло и так просто, словно бы он сидел напротив в пижаме, с газетой, в своих неизменных очках, домашний и тёплый, всё ещё слегка сонный. Я почти наяву увидел эту картину, держа свиток в руке…
Мы переписывались целый год, ни разу не встретившись лично. Каким-то образом Поттер «пролез» в мои мысли, сновидения, мечты. Это случилось не сразу, но обнаружил я сей факт слишком поздно, чтобы среагировать должным образом.
На моём столе одним ясным утром просто появился пергамент с несколькими торопливыми строчками:
«...Уповаю на Вашу снисходительность и мечтаю увидеть Вас в более приятной обстановке, Северус…» Далее следовал адрес какого-то лондонского ресторана совместно с витиеватыми выражением горячей надежды на скорую встречу.
Прочитав послание, я на целый час впал в ступор. Первым порывом было отказать, и я даже написал письмо в своей излюбленной манере, с издёвками и сарказмом, но потом… Потом я вспомнил, как давно моё сердце не замирало, пока я отвязывал письмо от лапки почтовой совы, как — будь они прокляты! — давно не подрагивали пальцы, спеша в своей трогательной неловкости вскрыть конверт. Как давно я не желал вот так — страстно, до дрожи где-то в недрах несуществующей души — увидеть знакомые косые чуть кривоватые буквы — почерк у Поттера всегда был ужасающим.
Раз — и я уже с недоумением смотрю вслед улетающей сове, которая уносит моё согласие на встречу.
Два — и вот уже я на низкой скамеечке, а развесёлая мадам, щебеча без умолку о погоде, природе, министре магии, подгоняет на мне новую мантию.
Три — и я напротив него. В том самом ресторане, который, слава всем богам, не пафосный, не вычурный, без золота на перилах, широких лестниц, бархатных диванов, как в Малфой-меноре. Бр-р-р! Бордовая гостиная — кошмар моей жизни. Именно там проходили все собрания Пожирателей Смерти в последний военный год. Неудивительно, что Нарцисса велела домовым эльфам полностью сменить интерьер.
Нет. Всё очень скромно, но с налётом изысканности.
Стены из тёмного кирпича, окрашенные в глубокий серый цвет. Никакого яркого света, только тёплые янтарные лампы с абажурами из матового стекла, свисающие с потолка на длинных шнурах. Столики расположены так далеко друг от друга, что никто не услышит чужой разговор. В их центре стоят сухоцветы и зажжённые свечи. В зале царит полумрак. Воздух наполнен едва уловимыми ароматами крепкого чёрного кофе, старой бумаги, воска и лёгкой ноткой чего-то травянистого, шалфея и сушёной лаванды.
В ресторане явно существует традиция ненавязчивости: официанты не подойдут, пока их не позовут. Никакой музыки. Только приглушенный гул голосов где-то в отдалении и изредка — звон серебряной ложечки о фарфор.
— Вы прелестно выглядите…
На комплименты ведь нужно как-то отвечать?
— Благодарю.
Меню пестрит аппетитными названиями: террин из лесной дичи, копчёная форель, грибное консоме с добавлением капли трюфельного масла и хрустящим пастернаком. Медальоны из оленины, томлённые в красном вине с можжевеловыми ягодами, филе палтуса, баранья корейка…. У меня в животе вот-вот заурчит, но в горло и кусочка не пролезет. Заказываю себе креветки в винном соусе и бокал красного сухого, вцепляюсь в тонкую хрустальную ножку фужера и искренне надеюсь, что моё абсурдное волнение не отражается ни в лице, ни в жестах.
Поттер совершенно расслаблен. Будто не он делился со мной в письмах, что видит странные сны и высокую фигуру, закутанную в чёрную мантию, которая протягивает к нему бледные руки. Будто не писал в своей сбивчивой косноязычной манере благодарности за спасение жизни, извинения за годы ненависти, сожаления, покаяния, рассуждения, выводы, надежды, надежды, признания…
Да, у меня в жизни было мало романтики, но даже я способен понять, когда письма наполнены подлинным чувством. И они были наполнены долгое время до нашей встречи. Он тоже боялся? Он тоже выбирал мучительно, в каких выражениях поздороваться, как не выдать себя с головой дрожью в голосе или пальцах, как выйти достойным из этой абсурдной ситуации?
Какое убожество, Северус! Ты не дрожал на допросах Тёмного Лорда, а тут, в ресторане, напротив мальчишки мнёшься и смущаешься, как девица на выданье.
И вот тебе результат. Я сижу весь на взводе, а он со спокойствием бурого медведя в спячке нахваливает мне здешний пудинг.
— Это, конечно, не деликатес, но я так люблю пудинг, сэр, что равных ему не встречал даже в самых изысканных местах.
— Перестаньте говорить мне «сэр», Поттер, — произношу я совершенно неожиданно.
Всплеск зелени его глаз!
— Прекратите называть меня «Поттер», Северус…
Я обнаруживаю, что не могу отвести от него взгляда. Повзрослевший, стройный, пышущий здоровьем и крепостью. В строгом костюме-тройке глубокого малахитового цвета, отчего глаза становятся просто невероятными. Он словно тянет меня к себе руками, не касаясь, даже находясь на приличном расстоянии. У него ресницы, как у единорога: длинные, густые, и румянец на щеках, который делает его непозволительно молодым, желанным… Откашливаюсь.
— А что скажете про ж-жаркое? — Это я сейчас так заикаюсь??
— Оно весьма не дурно. Но многовато капусты на мой взгляд…
Что он говорит — мне решительно всё равно. Я слежу за движением влажных губ, за мягкими жестами его крепких рук, за тем, как живое пламя свечей бликует на отросших до плеч чёрных волосах. Шевелюра такая густая, что желание прикоснуться к непослушным прядям почти невыносимо. Только прикоснуться, кончиками пальцев, слегка, невесомо.
— …и если бы я хотя бы слышал про это блюдо, то, безусловно, не попал бы в столь неловкую ситуацию. Вы знали, что красный перец не запить водой? Нужно молоко. Я вот сунул в рот ложку отменного супа чили на приёме в Мексике и чуть не выплюнул его на французского министра магии. Подавился, закашлялся, словом — конфуз был ещё тот. У меня во рту и в горле всё полыхало, наверное, до следующего министерского приёма.
Он смеётся. Вокруг его глаз расчерчиваются крошечные морщинки, и лицо преображается, становится таким красивым и нежным. То, что он уже молчит, внимательно меня разглядывая, я осознаю не сразу. Хватаю винную карту и притворно внимательно её изучаю, хотя вижу на самом деле только, как он пялится слегка обескураженно.
— Знаете, — вдруг произносит Гарри, — пока вы изучали винную карту, я заметил, что за соседним столиком, слева от вас, сидит довольно привлекательный маг.
Я замираю. Рука с полупустым бокалом застывает на полпути ко рту. Внутри меня всё как-то странно ёкает, а по лицу распространяется предательский жар.
— Какой ещё маг? — говорю я слишком резким тоном.
— Очень привлекательный, — невозмутимо повторяет Гарри, едва удерживаясь, чтобы не улыбнуться в ту самую левую сторону.
Понимаю, что мне надо как-то справиться с лицом и выдать нечто похожее на безразличие. Если Поттеру надоело развлекать меня дурацкими историями из светской жизни, так в этом он не виноват. Кому понравится общаться с зажатым собеседником весь вечер? Ты слишком много времени провёл в одиночестве, Северус…
— Что ж, — я слегка подаюсь вперёд, и его брови неумолимо ползут к волосам. — Если это ваше понятие «приятного вечера» — обсуждать вкусовые предпочтения в… кавалерах, сидя прямо напротив меня, то…
— Я просто констатирую факт, Северус. Да вы посмотрите сами.
— Не хочу я ни на кого смотреть! — Я с таким стуком ставлю бокал на стол, что жидкость в нём опасно колышется. — Простите мне моё самомнение, но если вы привели меня сюда для того, чтобы…
— Всё же взгляните. — Гарри подаётся вперёд, его голос приобретает мягкие, почти умоляющие нотки. — Он просто потрясающий: высокий, статный, великолепный. Мне действительно интересно ваше мнение. Пожалуйста.
Лишившись дара речи, я смотрю в его крайне заинтересованное лицо. Вопреки всему мне хочется проклясть этого ни в чём не виноватого Поттера, и неизвестного «великолепного» мага за компанию. А потом молча встать и уйти. Но я почему-то просто застываю на стуле. Чувствую себя окоченевшим, словно, взяв за шиворот, меня со всего размаху окунули в ледяную прорубь. Поттер с неподдельным интересом смотрит влево и прямо-таки пожирает взглядом дерзкого незнакомца.
Выдохнув, резко поворачиваю голову.
Зеркало в тяжёлой позолоченной раме висит на стене так, что в нём отражается часть зала. В отражении я вижу самого себя — с прямой спиной, в роскошной мантии, с той самой фибулой-изумрудом, просто невероятно напряжённого и… красивого.
— Не правда ли, он безупречен, — бархатно произносит Поттер, разглядывая меня в зеркале, — какая осанка, какая стать. А волосы — что шёлк, блестящие, густые, так и просятся в прикосновение. Знаете, о чём мечтаю сейчас больше всего? — Он переводит взгляд на меня. В глазах его звёзды. — Поцеловать его прямо в губы.
Смотрю на Гарри. Тот сидит, чуть склонив голову, с едва заметной, лукавой, хитрой, но очень искренней улыбкой.
Чувствую, как расслабляются плечи, как прибавляется в собственном взгляде надменности и колючести, но в глазах его восхищение и толика снисходительности.
— У вас покраснели уши, Северус, — говорит он с весельем в голосе.
— В самом деле, мистер Поттер?
— Сработало? — тихо спрашивает Гарри совсем другим тоном и накрывает мою ладонь своей. — Вам лучше?
Беру бокал со стола и одним глотком его осушаю, потом обращаю-таки внимание на креветки, которые уже успели подостыть. Он отпускает мою руку и пододвигает пиалу с чистой водой, пахнущей лимоном, ко мне поближе.
— И когда вы успели стать таким проницательным и деликатным, мистер главный аврор?
Он деловито режет ножом свой стейк на мелкие кусочки, игнорируя все правила этикета.
— Никак не сразу и с большим трудом, господин директор.
— Это было… нелепо, — говорю чопорно, но уголки губ предательски подёргиваются. — Но, должен признать, вы достигли своей цели. Мне намного лучше. Хотя бы потому, что я не могу решить: вы наглец или идиот.
— Одно другому не мешает, — парирует Гарри, и его плечи расслабляются. Я и не замечал до этого момента, насколько они напряжены.
Разговор льётся легко и свободно. Свеча горит. Зеркало послушно отражает двух влюблённых магов.
Всё правильно.