Work Text:
Олаф Кальдмеер никогда не причислял себя к мирным жителям: его призванием, унаследованным от отца, всегда была охота. Но охота специфическая: многие поколения семьи Кальдмееров зарабатывали на жизнь тем, что охотились на нечисть, выполняя как поручения городских властей, так и частные заказы. Порой ему приходится выслушивать — обычно от пьяных завсегдатаев какой-нибудь придорожной таверны — что его умение «махать мечом» больше послужило бы людям, если бы он занялся истреблением разбойников, в изобилии водившихся почти в любой местности, достаточно удалённой от столицы, или записался в ряды армии, ополченцев, народной дружины, местной полиции, частной охраны — тут было множество вариантов, в зависимости от местности и личных взглядов пьяницы на то, как именно порядочному человеку следует «отдавать долг Родине».
Родина Олафа, как правило, находится за много хорн от очередного места, где он выполняет очередной заказ, и он крайне редко слышит, чтобы кто-то жаловался после того, как его избавили от призрака, упыря или допельгангера — если не считать пару-тройку жертв суккуба, которые были действительно разочарованы, когда Олаф снёс этому суккубу голову. Так что в основном его пьяные бредни не задевают: он много лет занимается этим ремеслом и знает цену себе, своим талантам и тому, какую несомненную пользу они приносят мирным жителям. А уж то, что простые обыватели вроде портных, поваров или кузнецов не разбираются в тонкостях охоты на нечисть и не имеют представления о том, какую опасность из себя представляет, к примеру, новообращённый оборотень, который ещё вчера был их вполне приятным соседом — ну так это им и не обязательно, их дело своим собственным, мирным призванием заниматься: шить, варить и бить подковы. А на оборотней есть такие, как Олаф.
Эта простая философия позволяет ему не терять терпение и не выходить из себя, когда приходится иметь дело с такими вот обывателями, втолковывая им простейшие правила безопасности: запирать двери на ночь, занавешивать зеркала, если в доме покойник, не бежать сломя голову за болотными огнями и не сворачивать в лесу с протоптанной тропы. Или, к примеру, не открывать лечебницу в самой чаще древнего леса.
Последнее точно не помешало бы вбить в голову местному целителю, поиски которого и привели сейчас Олафа Кальдмеера в непроходимую чащобу, да к тому же вот-вот заставят нарушить сразу два упомянутых им правила: протоптанная тропа внезапно куда-то подевалась, а перед глазами упорно мельтешат огоньки — правда, в отличие от болотных, эти не зелёные, а какие-то лиловые, но тоже доверия не внушают. Похоже, ранение оказалось куда серьёзнее, чем Олаф полагал: беглый взгляд под с трудом задранную рубаху показывает ему довольно неприглядное зрелище. Потемневшая от снова выступившей крови повязка и расползающиеся из-под неё сине-чёрные прожилки — верный признак заражения ядом виверны. Это — и ещё расплывающиеся перед глазами предметы. И галлюцинации, куда же без них.
Если начать по порядку, то в эту местность Олаф пришёл как раз по следам виверны: выслеживать эту умную и опасную тварь ему пришлось не одну неделю.Она тщательно путала следы, чтобы не позволить постороннему приблизиться к своему гнезду, и к тому моменту, как охотнику удалось настичь свою жертву, он уже порядком устал — достаточно, чтобы едва не поменяться с ней местами в процессе боя. Результатом которого стала крайне неприятная рваная рана на боку и подчистую истраченная зажигательная смесь, которую в конце концов пришлось применить, чтобы выйти из боя победителем. Делать это Олафу категорически не хотелось: зажигательная смесь была дорогой, раздобыть её было непросто, да и ущерб она наносила немалый: туша виверны пострадала насколько, что извлечь из неё ценные ингредиенты, которые окупили бы затраты, стало невозможно. Что хуже всего — судя по следам, виверна в этих краях была не одна, но выследить вторую прямо сейчас он бы не смог, и это стало не единственной проблемой: как известно, единственное лекарство, которым можно вывести яд виверны, из этого же яда и делается, да к тому же нацедить этот яд можно только с живой твари, мёртвая для этого не годится, даже если бы уцелела после огня и взрывов. Смешивать зелье в верных пропорциях Олаф с горем пополам научился несколько лет назад, вот только яда у него при себе не было, а достать свежий можно было, только выследив вторую виверну; потому и пришлось, наскоро перевязав раны, отправиться в ближайшую деревню: получить награду за убитое чудовище и расспросить, нет ли поблизости целителя, достаточно сведущего, чтобы держать столь редкие лекарства.
Бывать в этих краях Олафу раньше не доводилось, и он с удивлением обнаружил, что помимо людских поселений на краю огромного леса располагаются жилища орков, гоблинов, кентавров и, если верить слухам, в самом лесу обитает минимум два разных эльфийских племени. И вот посреди всего этого разнообразия, в самой чаще леса и живёт их целитель — по крайней мере, так с абсолютной уверенностью ему сказали местные. Дорогу объяснил словоохотливый дед, пасущий возле деревни козу:
— Да вы идите себе прямо по тропе, никуда не сворачивайте, а там, коли уж вам наш целитель нужен, она вас точно к нему и выведет. Но если с худыми мыслями туда идёте — то не серчайте, целитель-то наш со своими, значит, убеждениями, — с этими словами дед с видимым неодобрением окинул взглядом заляпанный кровью костюм Олафа и снаряжение, по которому без труда можно распознать род его занятий. — Он с вашим братом охотником не церемонится, у него даже леший не забалует.
На всё это Кальдмеер только молча кивает. Целитель, открывший лечебницу в чаще леса, нормальным быть не может в принципе — скорее всего, его там встретит какой-нибудь полубезумный старый отшельник, проповедующий единение с природой. Олафу это неважно, ему бы только противоядие получить, или хотя бы материалы для него — этого добра у целителя, по словам деда с козой, навалом, но откуда деревенскому дедку разбираться в редких ингредиентах? Просто другой альтернативы всё равно нет: яд виверны убивает быстро, и хотя ремесло Олафа с самого начала вынуждало его быть готовым к смерти в любой момент, сдаваться просто так, даже не попытавшись что-то сделать, он не собирается.
Поэтому раненый охотник пошёл через лес, стараясь придёрживаться указанной тропы, даже когда тропа эта становилась всё более странной: сперва дорога начала петлять, потом на деревьях появились ярко-красные повязки, которые Олаф счёл чем-то вроде указателей, затем мимо него то и дело принялись летать чёрно-белые птицы. Птицы в лесу — это, конечно, не странно, но конкретно эти летали очень уж целеустремлённо, да к тому же так быстро, что разглядеть их Олаф не успевал, а потом, когда перед глазами окончательно всё поплыло, стало и не до этого — добраться бы до лечебницы.
Теперь же тропа и вовсе куда-то исчезла, вокруг мелькают лиловые огоньки, дышать становится всё труднее, а тяжёлые веки сами собой закрываются…
Громкий птичий крик заставляет Олафа распахнуть глаза. Ему даже удаётся рывком сесть, что отнимает почти все силы, зато сознание на какое-то время перестаёт путаться. Кричит чёрно-белая птица: она всё ещё немного расплывается перед глазами, но теперь Олаф явственно видит, что те самые лиловые огоньки — это всего лишь навсего её глаза. Птица снова кричит, пролетает над головой Кальдмеера, кричит уже за его спиной — громко, требовательно, так что нельзя не обернуться. Тропа обнаруживается там же, всего в нескольких шагах: видимо, в помутнении от яда он сам сошёл с неё и заблудился бы в чаще, если бы не птицы — ещё три из них летят по бокам Олафа, не давая ему свернуть в сторону, когда он на неверных ногах из последних сил возвращается на путь.
Шаг, ещё шаг…
Дойти бы, добрести, да хоть бы и доползти…
После всего этого разве не забавно будет, если у целителя-отшельника не окажется нужного лекарства?
Птицы кричат со всех сторон, подгоняя, но сил больше нет. Прищурившись, Олаф пытается сфокусировать взгляд и наконец может разглядеть своих неудачливых спасателей. Поэтому последней мыслью, которая мелькает в его угасающем сознании, становится: «Это же чайки. Что чайки делают в лесу?»
***
— Кого вы на этот раз притащили? — резкий мужской голос вырывает Олафа из забытья, но не настолько, чтобы он сумел открыть глаза.
Он хочет что-то сказать, но язык не слушается, а чьи-то руки тем временем бесцеремонно расстёгивают ему рубашку, сразу и безошибочно находя причину его нынешнего состояния.
— М-да-а-а-а-а, да он уже, считай, покойничек! — с каким-то почти восторгом присвистывает голос. — Тут явно виверна постаралась.
Олаф не слышит, чтобы незнакомцу кто-то отвечал — если только не считать ответом какой-то невнятный клёкот вдалеке, — но того это, кажется, не смущает, и он продолжает вести свой диалог так, будто слышит ответы:
— Нужен яд виверны, а он у меня ещё месяц назад закончился.
Ну вот, незачем было в эту даль тащиться, тут ему ничем не помогут.
— Нет, нельзя его сожрать, сколько раз повторять: нельзя жрать моих пациентов, правила для всех одинаковые! — после этого заявления, сказанного с гораздо меньшей долей возмущения и гораздо большей — веселья, чем хотелось бы услышать любому человеку, оказавшемуся в подобной ситуации, Кальдмеер чуть было не распахивает глаза — но голову простреливает такой болью, что он снова теряет сознание, успев расслышать напоследок:
— Если так хотели его съесть, надо было оставлять в лесу. А раз уж принесли — будем лечить.
***
Второй раз возвращаться в сознание куда приятнее — по крайней мере, теперь боль не разрывает Олафа на части, а всего лишь немного пульсирует в том единственном месте, где ей и полагается — в области раны. Глаза охотно открываются, свет их больше не режет, в ушах не пульсирует и все окружающие звуки слышны вполне отчётливо. Они-то его и разбудили: уже знакомый резкий голос говорит с кем-то, чей рокочущий тембр мало напоминает человеческую речь.
Кальдмеер очень тихо и осторожно приоткрывает веки и старается как можно быстрее оценить обстановку, пока на него не обращают внимание. Он обнаруживает себя в просторном и довольно светлом помещении: стены сделаны из толстых плетёных ветвей, сквозь щели в которых легко проникает солнечный свет; потолок, похоже, из того же материала, но перекрыт большими зелёными листьями — достаточно плотными, чтобы не пропускать дождь, но не настолько, чтобы через него тоже не пробивались солнечные лучи. Здесь сухо и свежо, приятно пахнет травами — они в изобилии развешаны вдоль стен между стеллажами, заставленными огромным количеством разнообразных склянок. Часть комнаты отгорожена высокой, до самого потолка, ширмой — именно оттуда слышны голоса, — а остальное пространство занимают восемь простых деревянных кроватей. На одной из них находится сам Олаф; две заняты крошечными фигурками, которые нельзя разглядеть из-за подрагивающего вокруг марева — что безошибочно выдаёт в них фей; ещё на одной лежит длинная человеческая фигура со сложенными на груди руками, своей неподвижностью настолько напоминающая покойника, что Олаф даже невольно принюхивается, но воздух по прежнему полон ароматов трав, никакой мертвечиной не пахнет; и, наконец, на угловой кровати развалился огромный волк… с человеческими глазами.
Олаф перестаёт прикидываться спящим и резко садится, нашаривая рукой меч, который обычно держит при себе — и, конечно, не находит, ведь с чего бы лекарю класть под бок к спящему пациенту меч? С другой стороны, с чего бы лекарю держать у себя в лечебнице оборотня, да ещё и полностью перевоплощённого?
От движения рана начинает неприятно саднить, а оборотень совсем по-человечески ухмыляется во всю пасть и хихикает, глядя на засуетившегося человека. Что ж, по крайней мере, не похоже, чтобы он обезумел от луны и не мог себя контролировать — именно это главная причина охоты на оборотней, а вовсе не отсутствие терпимости к представителям других рас и народностей, как порой любят попрекать Кальдмеера особо просвещённые граждане в крупных городах.
— Заткнись, шавка, — от этого ледяного голоса даже в помещении становится будто прохладнее, и Олаф немного заторможенно поворачивает голову, чтобы встретиться с немигающим взглядом красных глаз — мертвец на соседней кровати оказывается не таким уж и мёртвым.
Найти своё оружие теперь ставится не просто непроизвольной реакцией тела, а насущной необходимостью: единственное, что может заставить вечно враждующих между собой вампиров и оборотней отложить распри и действовать сообща — это присутствие рядом с ними охотника. К сожалению, рядом нет и следа ни одной из вещей Олафа, кроме той одежды, что сейчас на нём. Так что в возможной предстоящей драке ему придётся рассчитывать разве что на мебель — из которой тут только два стула, да и те слишком далеко.
Эти размышления быстро прерываются лающим смехом, сквозь который оборотень невнятно рычит:
— Не то что? Кровушки моей попить хочешь?
— Кровь оборотня? Я что, похож на умирающего с голоду бездомного бродягу? — вампир брезгливо морщится и садится на своей кровати, разворачиваясь так, что Олафу становится видно его лицо, вся правая сторона которого покрыта удивительно аккуратными стежками, стягивающими ужасную рану.
Есть не так уж много способов ранить вампира так, чтобы он не мог самостоятельно регенерировать, и подобное ранение по крайней мере объясняет, зачем ему мог понадобиться лекарь — если на миг забыть об абсурдности того, что какой-то лекарь вообще решил принять в качестве пациента вампира. И оборотня. Да ещё и одновременно. Кем бы он ни был — это явно сумасшедший, и Олафу следовало бы как можно скорее найти своё снаряжение и убраться отсюда подальше. Будь он благоразумным мирным жителем, он бы так и сделал, но благоразумные мирные жители охотниками не становятся: теперь Олафу любопытно посмотреть на этого отшельника, да к тому же он не может просто так уйти и оставить того, кто спас ему жизнь, на растерзание вампира и оборотня. Их спор набирает обороты и теперь идёт на повышенных тонах, но никаких попыток вступить в бой ни один из них, как ни странно, не предпринимает. Может быть, они оба ранены куда сильнее, чем кажется?
— Если тебе так неймётся, я спущу с тебя твою жалкую шкуру, как только мы выйдем из леса. Но здесь — ты знаешь правила, — вампир выразительно кивает на стену. — Доктор убьёт нас обоих.
— Тебе-то что, ты и так уже мёртвый, — скаблится оборотень, но, как ни странно, и впрямь затихает.
Заинтересованный Олаф, поняв, что на него эти двое демонстративно не обращают внимание, переводит взгляд в указанном направлении и обнаруживает, что всё свободное от развешанных на просушку трав место на стене занимают разномастные, написанные небрежным почерком таблички на самых разных языках. Из них Кальдмеер сносно понимает пять или шесть, и все они гласят одно и то же: «Пациентов не жрать, не бить, не будить, штраф — на кладбище вперёд ногами».
Обдумать моральный облик лекаря, который угрожает пациентам смертью, Олаф не успевает, потому что в этот момент ширма с оглушительным грохотом падает на пол, являя их взорам высокого темноволосого мужчину с пинцетом в руках и широкой ухмылкой на лице и кентавра, чьи задние копыта, судя по всему, и обрушили только что ширму. Моргнув, Кальдмеер смотрит на последнего внимательнее и понимает, что нижняя часть его тела не совсем похожа на лошадиную, и — самое очевидное — из головы, помимо длинных светлых волос, рассыпавшихся по плечам, устремляются до самого потолка огромные и острые оленьи рога.
Цервитавр.
При всём своём богатом опыте представителя этой редкой расы Олаф встречает впервые.
— Ай, — произносит цервитавр улыбаясь и совсем не выглядит раскаивающимся.
Человек — по всей видимости, тот самый лекарь — только хмыкает в ответ и бесцеремонно поднимает переднее правое копыто своего необычного пациента, принимаясь ковыряться там пинцетом.
— Я предупреждал, что будет больно, — говорит он. — Опять с водяным подрался?
— Ни с кем я не дрался, — обиженно отпирается цервитавр.
— Ну конечно. Такие колючки у нас только в одном озере водятся.
— И что, я не могу просто так прогуляться по берегу озера? — не сдаётся пациент.
— Они водятся только на глубине, — ехидно уточняет лекарь. — Прямо там, где живёт наш знакомый водяной, после драк с которым я лечил вас обоих уже раз десять. Дело, конечно, прибыльное, но меня, знаешь ли, раздражает однообразие.
— Какое ещё однообразие, я с колючкой первый раз пришёл! — ту же хватается за новый аргумент цервитавр и, помолчав, добавляет: — А с водяным мы помирились. Я в гости ходил.
Почему-то это вызывает у лекаря приступ хохота, после которого он наконец извлекает очень длинную и причудливо изогнутую колючку из оленьего копыта и принимается обмазывать его каким-то составом, по ходу дела давая указания:
— Два дня не мочить, повязку не снимать. Оплата как обычно. Свободен.
Пару раз на пробу постучав копытом об пол, цервитавр, видимо, убеждается в надёжности перевязи, после чего быстро поднимает и водворяет ширму на место, а затем так же быстро выскакивает за дверь, в последний момент наклонив голову, чтобы не зацепиться рогами за дверной косяк, и кричит уже снаружи:
— Спасибо, доктор!
Когда топот копыт стихает, лекарь медленно разворачивается и оглядывает комнату. Под его взглядом оборотень тут же укладывается на постели, изо всех сил пытаясь выглядеть смирной домашней болонкой, вампир снова прикидывается мёртвым, а Олаф выпрямляет спину и говорит:
— Добрый день… доктор.
Обращение даётся с трудом, потому что меньше всего стоящий перед ним человек напоминает светило медицины или доброго целителя, посвятившего свою жизнь больным и страждущим. Кожаные штаны со множеством карманов, не до конца застёгнутая рубаха с явно много раз застиранными, но так и не сошедшими пятнами, ботинки на шнуровке с толстой подошвой и торчащими у каждого голенища рукоятями ножей, небрежно перехваченные в растрёпанный хвост длинные чёрные волосы, серьга с ярко-зелёным камнем в ухе, прищуренные внимательные глаза и широкая кровожадная улыбка — в самом лучшем случае Олаф принял бы его за своего коллегу, если не за бандита, который примеряется, сколько прибыли можно содрать с попавшихся ему путников. Хотя, если подумать, по опыту Олафа лекари мало чем отличаются от бандитов, когда дело доходит до оплаты их услуг — поэтому он и предпочитает по возможности делать зелья самостоятельно, даже если качество от этого будет страдать.
— Смотрите-ка, очнулся! — восклицает лекарь, быстрым шагом подходит вплотную к опешившевму Олафу, а затем бесцеремонно запрокидывает ему голову назад и по-очереди оттягивает веки, что-то разглядывая в глазах. — Реакция на свет нормальная, яд вышел полностью.
Хотя его движения кажутся резкими, прикасается он на удивление аккуратно и безболезненно. Закончив с глазами, доктор быстро поднимает левую руку Кальдмеера, прижимаясь двумя пальцами к запястью, а потом не допускающим возражений тоном велит:
— Ложитесь на спину, задерите рубашку.
Решив, что возражать против осмотра, каким бы внезапным он ни был, нет смысла, Олаф выполняет все указания, и уже через несколько минут его рана промыта, обработана какой-то приятно пахнущей мазью и заново перебинтована, а лекарь невозмутимо моет руки в небольшом умывальнике на другом конце комнаты.
— Как я здесь оказался? — хотя на самом деле больше всего ему хочется узнать, куда подевался его меч, Олаф решает начать с вопроса попроще, чтобы не выглядеть неблагодарным параноиком. В конце концов, этот лекарь ему жизнь спас. Каким-то образом.
— А, вас девочки принесли, — беспечно отмахивается лекарь, умудряясь одним ответом породить ещё больше вопросов.
Но Кальдмеер не успевает открыть рот, чтобы их задать, потому что, сложив руки на груди и оглядев его с ног до головы, лекарь принимается перечислять:
— Вы были отравлены ядом виверны — но это вы и без меня, должно быть, знаете. Яд я вывел, рану зашил, без сознания вы пролежали всего два дня, опасности для жизни больше нет, ваши вещи лежат в сундуке вон в той кладовке, можете их забрать, пообедать перед уходом можно снаружи, но по кухне дежурят сегодня девочки, так что я не советую. Ещё вопросы?
— А где вы взяли яд виверны для лекарства? — любопытствует Олаф, потому что, хотя он и был без сознания большую часть времени, об отсутствии нужно ингредиента всё-таки помнит.
— Ну, вы не всю живность в округе успели истребить, — скалится доктор, — одна особь ещё осталась.
— И что же, вы в свободное от лекарского дела время охотитесь на опасных чудовищ? — улыбается в ответ Олаф. Странный лекарь со своими странными привычками ему почему-то нравится.
— Да что вы, какая охота, — ещё шире улыбается тот. — Я — человек мирный, всего лишь оказываю помощь тем, кому она нужна. У каждого своё призвание, чудовищ я оставлю охотникам.
Кальдмеер ему ни капли не верит, но решает не допытываться. В самом деле, у каждого своё призвание, кто он такой, чтобы осуждать чужой выбор.
— Я — Олаф Кальдмеер, — представляется он вместо того, чтобы продолжать расспросы. — Я благодарен вам за спасение моей жизни. Пожалуйста, назовите мне цену, которую вы обычно берёте за лечение.
— Я Вальдес, — ухмыляется лекарь, не уточняя, имя это, фамилия или прозвище. — И ваши деньги меня не интересуют.
***
Олаф быстрым шагом сворачивает к лесу и ступает на смутно знакомую тропу. Теперь, когда рана почти зажила, путь даётся ему не в пример легче — если, конечно, не считать тяжести мешка, которым сейчас нагружены его плечи.
Проклятый Вальдес наотрез отказался принимать деньги за лечение. «Какой дурак станет брать деньги у охотника!» — сказал он. И, не успел Олаф поразиться — и усомниться — таким редкостным почтением к его профессии, добавил: «Понятное дело, что плату с охотников надо брать куда более ценными вещами!» А затем, ничуть не смущаясь вытянувшимся лицом пациента, перечислил самые редкие ингредиенты, какие только можно раздобыть с обитающих в пределах этого и трёх соседних государств чудовищ. Чудовища были далеко не самые простые в охоте, но Вальдес не высказал ни тени сомнения, что Олаф с такими заказами справится — а Олаф-то, конечно, справился, но откуда об этом было знать какому-то лесному лекарю, который его вообще в первый раз в жизни видит?
Более того, с него не взяли даже никакой расписки в том, что он обязуется вернуться с оплатой — как будто Вальдес видел его насквозь и точно знал, что Олафу и в голову не придёт нарушить данное слово. Либо это, либо лекарь — наивный деревенский простачок, которого может обмануть кто угодно, но в последнее Кальдмеер, даже зная Вальдеса всего минут десять, совсем не верит. Оказанному доверию просто необходимо соответствовать, поэтому с заказом Олаф управляется меньше чем за месяц, даже ухитрившись стребовать с местных жителей плату за убийство почти всех чудовищ, с которых ему нужно было собрать ингредиенты.
Сейчас его сознание не затуманено ядом, и он может как следует осмотреться в лесу: теперь тот кажется не в пример чище и приветливее. Тропа широкая и удобная, на деревьях повязаны красные платки-указатели, солнце ярко светит, весело щебечут птицы, живописно развешаны орочьи головы вдоль дороги…
— Что за… — слегка ошеломлённый, Олаф подходит поближе, желая убедиться, что головы настоящие, и даже зачем-то осматривает поразительно точный и ровный срез шеях — тут видна чья-то опытная рука.
Над головой пролетает чёрно-белая птица, что-то насмешливо крича.
***
— Я в вас ничуть не сомневался, — лучезарно улыбается Вальдес и, не удосужившись проверить содержимое протянутого ему мешка, кивает в сторону пристенной лавочки: — Оставьте вон там, я потом уберу. Немного занят.
Занят он тем, что старательно чистит и затачивает хирургический нож — ещё парочка таких же лежит рядом, ожидая своей очереди. На одном из них ещё виднеются засохшие красные пятна.
— Я тут видел по пути сюда довольно необычную… инсталляцию, — не то чтобы Олафа это касается, но ему действительно любопытно.
— Да, в этом лесу чего только не встретишь! — Вальдес продолжает беспечно улыбаться, точно совсем не понял намёка — или просто делает вид.
— И что за недуг скосил этих несчастных орков, что это потребовало столь радикального врачебного вмешательства? — не сдаётся Олаф.
Это не его дело, да. Но он знает, всем своим охотничьим нутром чувствует, что они с сидящим перед ним лекарем — одного поля ягоды. И почему-то хочет получить этому подтверждение.
— О, это было опасное душевное расстройство, — лекарь поднимает глаза и лукаво прищуривается, не подтверждая и не опровергая подозрения Олафа. — Патологическая страсть к поеданию чужих пациентов.
И в самом деле, орки, насколько Олафу известно, не брезгуют питаться другими разумными видами, а уж фей, которых он как раз видел в этой лечебнице в прошлый раз, и вовсе считают деликатесом. Поймать фею в лесу, месте их силы, почти невозможно, а вот раненую или больную, когда она спит в лечебнице — это, должно быть, большое искушение… Для подобных ценителей.
Вот только голов на дороге Олаф насчитал аж восемь. А Вальдес, насколько он может судить, работает здесь один, даже без подмастерья — если не считать загадочных «девочек», которых Кальдмеер лично так и не встретил.
— И что же вы, один с ними расправились? — не может он удержаться от вопроса.
— Я?! — Вальдес с видом оскорблённой невинности прижимает руку к сердцу, что выглядело бы убедительнее, не будь в этой руке зажат нож. — Один? С целой толпой орков? Помилуйте, Олаф, я ведь вам уже сказал, моё призвание — лечение. Я просто мирный обыватель, не чета вам, охотникам.
— Разумеется, как я мог подумать, — хмыкает Олаф и решает не развивать эту тему дальше.
Напоследок он скупает у Вальдеса целый арсенал лечебных и боевых зелий — самых ходовых и полезных в его охотничьем деле, да ещё парочку никогда раньше не виденных, собственного изобретения лекаря. Одно из них потенциально обладает куда более разрушительным воздействием, чем его истраченная на виверну зажигательная смесь.
«Мирный житель, как же», — хмыкает он про себя, уходя и оставляя Вальдеса дальше с кровожадной ухмылкой точить свои хирургические инструменты.
Олаф сюда ещё непременно вернётся. Он это предчувствует, а предчувствия охотников, как правило, сбываются.