Work Text:
Гарри в очередной раз подавил желание позорно всхлипнуть и утёр глаза рукавом. Нарцисса Малфой приобняла его за плечи и всунула в руки свой носовой платок — белоснежный, кружевной, пахнущий чем-то пудровым и дорогим. Мокрый насквозь. Теперь Гарри беспомощно теребил платок в руках, не зная, что с ним делать.
Вот Снейп бы знал. Северус Снейп даже собственную смерть ухитрился распланировать и организовать поминутно, с педантичностью, достойной лучшего применения.
Конечно, Снейп оставил завещание. Этот человек должен был писать завещание лет этак в четыреста, окружённый детьми и внуками, увешанный орденами за заслуги, заваленный научными публикациями и наградами. Какие там аналоги Нобелевской премии есть в магическом мире? Вот их Снейп и достоин, и чтобы каждый год минимум по три штуки. А если аналогов нет, то специально ради Снейпа стоило бы и создать.
Гарри всё-таки всхлипнул.
А вместо этого что? Сухие инструкции, написанные явно за пару дней до окончания войны. Снейп расфасовал остатки своей жизни по частям, расписал по пунктам и раздал людям, которых считал близкими. По крайней мере, Гарри хотелось бы верить, что он их таковыми считал, ведь его собственное имя в завещании тоже было.
Дом в Коукворте, всё имущество и счета достались Малфоям, личная библиотека, готовые зелья и ингредиенты — Хогвартсу. Это было вполне предсказуемо.
Дальше интересней. К завещанию прилагался рецепт усовершенствованного ликантропного зелья — работа, которую, судя по датам и количеству исписанного пергамента, Северус доводил до совершенства несколько лет. Формула была стабильнее, эффективнее, дешевле в изготовлении и совершенно не имела побочных эффектов. Настоящий прорыв в зельеварении.
Все права на рецепт Снейп передал Гермионе Грейнджер. И, как отдельно уточнялось в последнем предложении, уполномочил мисс Грейнджер «полностью проигнорировать экономическую целесообразность и действовать исходя из собственных представлений».
Конечно, Гермиона сразу же развернула целую кампанию за права оборотней, привлекла спонсоров, устроила переполох в Министерстве… Оно того стоило — теперь каждый нуждающийся мог получить зелье бесплатно.
Гарри был уверен, что именно этого Снейп и хотел, передавая рецепт человеку, который в первую очередь будет думать о людях, а не о прибыли. Наверное, этот жест был единственным, но самым искренним комплиментом, который Северус когда-либо мог бы сделать Гермионе.
А самому Гарри Снейп оставил в наследство целый мир. Мир, уместившийся в небольшую, наспех обклеенную маггловским скотчем картонную коробку. В ней было несколько писем, горстка фотографий и две дюжины флаконов с воспоминаниями. На каждом из флаконов — узкий бумажный ярлычок, аккуратно подписанный тем самым до боли знакомым угловатым почерком, которым Снейп когда-то выводил язвительные комментарии на полях домашних работ.
«Лили. Распределение», «Лили. Первый урок зельеварения», «Лили. Август».
В августовском воспоминании Лили сидит под деревом с книгой и смешно морщит нос. Ветер всё время переворачивает страницы и треплет её волосы. Она машинально заправляет прядь за ухо каждые несколько секунд, её маленькие золотые серёжки бликуют в солнечном свете, а само ухо кажется тепло-розовым и почти прозрачным. Где-то вдалеке квакают лягушки. По ноге Лили ползёт жук. Больше не происходит ничего.
Наверное, поэтому воспоминание длится почти четыре минуты.
А вот другая Лили, ещё совсем маленькая. Она пытается выманить бродячего кота из-под старой водосточной трубы. После дождя вокруг натекла целая лужа, и туфли Лили промокли насквозь, но она этого совершенно не замечает. Расстёгнутый ремешок на левой ноге со звоном ударяется об асфальт каждый раз, когда Лили нетерпеливо притопывает. Она только что осторожно открыла и придвинула к трубе большую, унций на четырнадцать, жестяную банку с изображением кота в сапогах и теперь ждёт. От банки одуряюще пахнет незнакомой едой. Лили смеётся, прикрывая рот ладошкой — у неё недавно выпал передний молочный зуб, и она ужасно этого стесняется.
— Северус, — говорит она сквозь смех, — ты что, никогда не видел кошачьи консервы?
Первый год Гарри просматривал эти воспоминания каждый вечер. Вот Лили взрывает котёл — её руки все покрыты липкой зелёной дрянью, которую она украдкой пытается вытереть о парту. А вот словно камера, наведённая крупным планом — Лили склонилась над сваренной Амортенцией с выражением мечтательного узнавания на лице. На секунду камера переключается на Джеймса — тот готов чуть ли не утопиться в своём котле и улыбается как идиот.
Среди флаконов попадались и совсем неожиданные. «Джеймс. Первый снитч». Гарри боялся смотреть, не верил, что Снейп мог бы увидеть в его отце хоть что-то хорошее.
Но вот Джеймс, ещё совсем мальчишка, висит в воздухе, растрёпанный, счастливый до безобразия. А приземлившись, тут же начинает размахивать руками так бурно, что чуть не сбивает очки с собственного носа. Снейп наблюдает за этим откуда-то с трибун и нехотя отвешивает пару хлопков, признавая очевидное — Поттер-старший действительно великолепный ловец.
Звук треснувшей ткани вернул Гарри в реальность. Погрузившись в раздумья, он всё-таки ухитрился потянуть особенно сильно и порвать злосчастный носовой платок. Он оглянулся на стоящую рядом Нарциссу и попытался незаметно запихнуть тот в карман.
Отпевание закончилось минут десять назад. Большинство гостей уже разошлись с видимым облегчением. Последние скорбящие — жидкая неловкая горстка членов Ордена и министерских чиновников, явившихся не столько скорбеть, сколько продемонстрировать сопричастие, нацепив на себя подобающие случаю выражения лиц, — вытекли на свежий воздух под холодные лучи ноябрьского солнца, к ожидавшим снаружи репортёрам и вспышкам колдокамер. Даже Рон с Гермионой шепнули Гарри, что подождут его на улице, и вышли, уводя за собой рыдающую Минерву.
Остались только Малфои. Драко стоял поодаль, вцепившись обеими руками в спинку скамейки. Его пальцы постоянно то сжимались, то разжимались, и Гарри казалось, что он даже слышит скрип, с которым ухоженные малфоевские ногти скребут по рассохшемуся дереву. Люциус держался рядом с видом человека, мучимого зубной болью, явно хотел поскорее уйти, и ни разу не поднял глаза на гроб, предпочитая пристально разглядывать набалдашник своей трости. Нарцисса не отходила от Поттера ни на шаг. Её бледная рука так и осталась у него на плече почти без движения.
Снейп хотел, чтобы его похоронили по маггловскому обряду в маленькой англиканской церкви в Коукворте.
— Не знал, что он был верующим, — прошептал Гарри себе под нос.
— Он и не был, — спокойно ответила Нарцисса. — Но именно здесь венчались Тобиас Снейп и Эйлин Принц. — Нарцисса отдёрнула руку, повернулась и начала стряхивать с мантии Гарри невидимые пылинки. На удивление, это совсем не раздражало. — Наверное, это что-то значило для него.
Церквушка оказалась ещё меньше, чем Гарри ожидал. Внутри было почти мучительно просто — белёные стены, тёмные деревянные балки под потолком и несколько рядов таких же тёмных деревянных скамеек на полу. Витраж на восточной стене мягко светился, рассыпав по полу бледные голубые и оранжевые пятна.
Удушающе пахло лилиями. Цветы были повсюду: они стояли у алтаря, на подоконниках, в проходах и возле гроба, прямо на полу. Лилий было так много, что их сладкий запах, казалось, заменил собой сам воздух, превратив тот во что-то тяжёлое и приторное, почти гнилостное. Голова начала болеть уже через несколько минут, но Гарри старательно игнорировал желание потереть виски, почему-то жест казался неуместным.
Кто-то, кто явно очень плохо знал Северуса Снейпа, наверняка решил, что это отличный выбор — символичный и в некотором роде даже поэтический. Почему-то Гарри был уверен, что Снейп бы лилии не оценил.
Ему подошёл бы вереск. Или что-то с колючками. Или незабудки. Или те маленькие голубые цветочки, что упрямо прорастают между трещинами старых каменных стен.
Рука Нарциссы легонько подтолкнула Гарри вперёд.
Он подошёл к гробу.
Сразу после окончания войны Кингсли предложил устроить Снейпу стандартные похороны. «Стандартные» значило то, что тело Снейпа, не дожидаясь решения суда, свалили бы в кучу вместе с телами других Пожирателей и закопали бы в какой-нибудь грязной общей яме на задворках Азкабана.
Гарри тогда наотрез отказался и только чудом не разнёс кабинет Министра в щепки силой своего гнева. Тело Снейпа погрузили в стазис, формально — до вынесения окончательного приговора. Судебные процессы шли один за другим, в конце концов, сначала надо было разобраться с живыми, а мёртвые подождут.
Прошло три года. Три года слушаний, показаний; три года унизительного сидения на жёстких министерских стульях в попытках не начать кидаться проклятиями во все стороны, пока Визенгамот препарировал душу мертвеца. Все эти годы Гарри, самовольно взявший на себя обязанности душеприказчика, откладывал похороны, придумывая разумные и веские доводы один за другим.
Официальная причина: Снейп заслуживал геройских похорон после полного оправдания. Неофициальная, глупая, тайная, абсурдная причина — вдруг Снейпа всё ещё можно спасти? Вдруг противоядие от яда Нагини всё-таки найдется? Вдруг кто-то отыщет тайные записи Снейпа и расшифрует их? А может, вдруг у Снейпа объявится какой-нибудь такой же гениальный родственник, да пусть даже внезапный ребёнок, которому просто нужно дать чуть больше времени? Магия ведь справлялась и с вещами более невероятными, разве нет?
Снейпа ещё можно спасти, нужно просто достаточно крепко уцепиться за детскую надежду, что любую проблему можно решить чистым, упрямым, гриффиндорским отказом принимать факты.
Сегодня эта надежда окончательно умерла.
Стазис сохранил тело Снейпа с безжалостной точностью. Смерть не получила возможности оказать ему даже ту маленькую услугу, которую оказывает почти каждому человеку — смягчить черты лица.
О мёртвых часто говорят, что те выглядят умиротворёнными. Гарри ожидал увидеть выражение расслабленного покоя, на худой конец — искусную ложь бальзамировщика, изображающую сон.
Но Снейп выглядел Снейпом. Лицо его выражало всю ту же сосредоточенную суровость, что и при жизни: брови нахмурены, челюсть неодобрительно сжата, так плотно, словно бы тот собирался снять баллы с самой Смерти. Кожа была все такой же бледной, но какой-то неправильной, слишком туго натянутой на скулах и подбородке, но беспомощно сморщившейся мелкой сеткой в уголках глаз.
Тёмный шёлковый платок прикрывал шрамы на шее. Гарри, не задумываясь, протянул руку и поправил и без того идеально уложенные складки. Чуть задержался, двумя пальцами надавив туда, где по его мнению должен был биться пульс. А вдруг? Но даже через слой ткани тело было нечеловечески холодным.
Руки Северуса были аккуратно сложены на груди. Между ними гордо поблёскивал орден Мерлина первой степени. Он выглядел насмешкой — этот аляповатый кусок полированного металла с ярко-красной лентой. Бесполезное извинение, опоздавшее на несколько лет.
Гарри хотел положить ладонь Снейпу на грудь, прямо плашмя на сердце. Какой-то инстинкт или смутная потребность в контакте требовали от него, чтобы слова прощания были переданы ещё и через прикосновение.
Проклятая железяка мешала. Гарри на мгновение задержал руку в воздухе, а затем, чувствуя себя каким-то нелепым испуганным первокурсником, положил ладонь Снейпу на живот.
Живот оказался обыкновенным, до обидного человеческим. Под слоями парадной мантии ощущалась лёгкая мягкость. Гарри чуть было не отдёрнул руку — интимность момента ощущалась ошеломляюще непристойной. Задумывался ли он когда-нибудь, что у Северуса Снейпа есть тело? Обычное, земное тело из плоти и костей?
И у этого тела есть живот, который сейчас слегка поддаётся под нажимом ладони. Живот человека, который пил слишком много бодрящих зелий и крепкого чая, постоянно пропускал ужины и, вероятно, всю жизнь страдал от гастрита.
Пальцы Гарри скрючились, вцепившись в тяжёлую ткань.
Он ведь репетировал речь, до четырёх утра подбирал слова, исчерпывающие, достойные, правильные слова. Он собирался произнести их, эти слова, здесь, стоя над гробом, но обнаружил, что растерял все до единого. Вместо этого в голове мельтешили лишь обрывки фраз, судорожное нагромождение глаголов: прости меня, прости меня, прости, ты был храбр, теперь я понимаю, прости меня, прости меня, прости, ты был так чудовищно храбр, и я люблю тебя, люблю тебя, я люблю тебя с тех пор, как…
— Мистер Поттер.
Люциус Малфой за его спиной негромко кашлянул и через несколько секунд продолжил с нарочитой деликатностью.
— Мистер Поттер, пора. Мы должны… — Люциус замялся, посмотрев на гроб. — Пора.
Гарри кивнул, не доверяя голосу. Пора. Время отпустить. Время дать свободу человеку, который ни одного дня своей взрослой жизни не был свободен. Гарри наклонился ниже, его тень упала на неподвижное белое лицо. Он намеревался прошептать прощание, чинно поцеловать покойника в лоб и сохранить хотя бы остатки достоинства.
Вместо этого он прижался губами к губам Снейпа. Какая-то маленькая часть его с яростной нелогичностью надеялась, что этот поцелуй, который, к собственному стыду Гарри не мог бы назвать совсем уж кротким или целомудренным, сработает. Или хотя бы, что Снейп так оскорбится этой жалкой пародией на сцену из «Белоснежки», что его глаза распахнутся, сверкая яростью, он восстанет из гроба, схватит Поттера за шею и будет трясти, возмущённо рыча: «Пятьсот баллов с Гриффиндора, Поттер, за то, что вы — невыносимый сентиментальный идиот!» Ну или пусть Снейп хотя бы укусит его в ответ.
Но губы под его губами остались холодными, неподвижными и не сказали ничего.
Пора. Гарри заставил себя отвернуться и отступить на шаг, потом ещё на один. Ноги не слушались.
Вот сейчас служители закроют крышку. Потом гроб вынесут из церкви. Потом положат в яму и будут бросать сверху землю с неприятным глухим звуком. А потом жизнь, как ей и положено, продолжится дальше.
Гарри вдруг поймал себя на совершенно постыдной мысли: может быть, сбежать сейчас, не дожидаясь конца церемонии? Да, это трусость. Но он понимал с той пронзительной, безупречной ясностью, какую дарует только окончательно прожитое горе, что не вынесет этого зрелища.
Теперь он знал, что у Снейпа есть человечность, есть тело, живот и губы. И у этих губ есть вкус. Да, в основном это вкус бальзамирующего состава, но осталось же что-то и от живого человека. Какая-то особая снейповская нотка, что-то резкое, острое, неприятное даже, балансирующее на самой грани узнавания; словно слово, которое вертится на языке и всё никак не даётся; словно зелье, рецепт которого он читал, но не доучил.
Гарри облизнул губы, задержал кончик языка на нижней, цепляясь за остатки вкуса, отчаянно пытаясь вспомнить.
Словно зелье…
Оборотное зелье.
Осознание ударило в мозг так, что Гарри чуть не упал в обморок. Оборотное зелье на губах мёртвого человека, три года находящегося под стазисом.
Снейп жив. Жив! Он жив, он сбежал и со свойственным ему изяществом придумал эту чудовищную, грандиозную мистификацию. И вряд ли он смог бы провернуть это в одиночку. Гарри посмотрел на Люциуса. Неуместная, безумная улыбка против воли расплылась на его лице, когда он шестым чувством понял — Люциус знал.
Люциус долго с подозрением вглядывался Гарри в глаза. Они были злыми, и счастливыми, и полными планов, и полными слёз — Гарри не знал, как это всё помещается в нём одновременно, но оно помещалось. Люциус вглядывался в них ещё несколько секунд, а затем, кивнув чему-то внутри себя, улыбнулся Гарри в ответ.
Крышка гроба за их спиной громко хлопнула, закрываясь.
— Господа? — позвал гробовщик. — Мы готовы.
Гарри посторонился, пропуская носильщиков. Он смотрел на полированное дерево и испытывал чистое эгоистичное ликование, немного, лишь совсем немного приправленное обидой.
Северус Снейп, величайший двойной агент столетия, человек, обманувший Волдеморта, Министерство и саму Смерть — жив. Наверняка он сидит сейчас где-то далеко-далеко, на другом конце света, в одиночестве, в своём кресле пьет чай, а может и что покрепче, и смеётся. Гарри еле сдерживался, чтоб не рассмеяться тоже.
Ничего. Пусть пока пьёт. Скоро у него будет компания.