Work Text:
В их спальне всегда стоял запах. Столасу трудно было подобрать верные слова, чтобы его описать: сладковатый, густой, жаркий, приторный — душный?.. Что-то в этом роде. В первый год женитьбы он сводил нескончаемую череду прислуги с ума, заставляя их без конца драить спальню, то держать окна открытыми настежь, то не допускать ни малейшего дуновения воздуха, перепробовать все чистящие средства, которые только можно было найти — всё без толку. Конец этому положила Стелла: не терпящим возражений тоном она сказала, что больше не позволит, чтобы бесы протирали Mr. Vropper с ароматом акульей кожи её семейные драгоценности.
Запах был первым, что он ощущал, просыпаясь.
Стелла ещё спала. Отвёрнутая от него спиной, она куталась в одеяло по клюв; дыхание её было беспокойным, глубоким и частым. Скверные сны мучили её нередко. О чём — она не рассказывала.
(О нём, думал Столас. Это было большим, нежели простое подозрение, хоть у него и не было ничего существенного, чтобы это подтвердить, — просто иногда Стелла, проснувшись, вся встрёпанная, вжимающая голову в плечи, смотрела на него так — и ему становилось ясно.)
(Иногда, криво ухмыляясь, он думал, что ей снится, как он загораживает ей самую удачную траекторию для броска цветочного горшка в окно.)
(Иногда он думал, что ей снится, как она вонзает нож в его шею.)
(Иногда он думал, что ей снится, как в шею нож ей вонзает он.)
Столас потянул за сонетку. Дверь приотворилась тотчас: бес, молодая девчушка с оплетёнными вокруг рогов косами, опасливо просунула голову в щель. Он не помнил её имени. В этом не было смысла.
— Принеси завтрак в постель, дорогая. На двоих. Одно яйцо вкрутую, одно всмятку, убедись, что за ровно четыре минуты, никакого «на глаз», поставь таймер, это понятно? И не забудь три кусочка сахара в мой кофе. И тосты! Тосты должны быть поджарены равномерно. Ступай, дорогая.
Голова служанки исчезла.
Ему стало зябко, но ложиться обратно не казалось заманчивым. Стоило ему сесть в кровати, и Стелла утянула всё одеяло. Попробуй отобрать себе край, и она бы начала сопротивляться: у неё были очень острые локти.
(На их свадьбе он как-то так пошутил перед её семьёй, уже и не вспомнить, о чём, неуклюже и отчаянно, пытаясь разрядить атмосферу — никто не засмеялся. Он смотрел на их выдержанно-вежливые лица, тогда-то ему под ребро и вонзился локоть.)
(Остался синяк.)
Октавия ещё спала, наверное. В последнее время она появлялась в столовой позднее обычного, взлохмаченная и угрюмая, отвечающая на любые расспросы с пятнадцатисекундной задержкой; ночами же в её спальне дрожали стены от какой-то новомодной и невообразимо ужасной музыки, и Столасу пришлось после многочисленных бесплодных увещеваний наложить заклинание, ограничивающее звук пределами её комнаты. Совершенно неподобающе её статусу — впрочем, она уже вступала в свои подростковые годы, а кто в них не нуждался в небольшом безобидном неповиновении?
Он всё же скучал по тому, как она была маленькой — совсем крошкой. Тогда они со Стеллой иногда забирали её к себе в постель: она сворачивалась между ними тёплым клубочком и засыпала, мерно сопя Столасу в плечо. Стелла любила гладить ей волосы. У неё менялось что-то тогда во взгляде — как будто оттенок её глаз становился немного нежней.
Такими ночами и она сама спала без кошмаров.
(Не высыпался Столас, как бы ни было это смешно: он смотрел и смотрел, и всё вдруг случайно казалось на своём месте. Как будто посреди декораций и притворства нежданно-негаданно зародилось что-то настоящее, живое и с бьющимся сердцем.)
В дверь застучали — смело сказано, на самом деле. Не жди он никого, и подумал бы, что на ароматы прошлых выброшенных завтраков наконец-то сползлись летучие крысы. К счастью, мухоловочки такое ценили, так что, если тех и соблазняла мысль, исполнить её удалось бы вряд ли.
— Войдите!
Всё та же служанка показалась в дверях. В руках у неё был поднос раза в два больше её самой: она балансировала им с явным усердием, граничащим с опасной дуростью.
Столас, вздохнув, щёлкнул пальцами. Поднос воспарил в воздух — а служанка вместе с ним, от перепугу вцепившаяся в края мёртвой хваткой.
— Благодарю, дорогая, — сказал Столас, со внушением повысив голос. Служанка разжала пальцы и плюхнулась на пол, хлопая глазами.
Столас нетерпеливо отмахнулся. Это понять у неё сообразительности уже хватило: служанка вскочила, бросилась к выходу — уже одной ногой в двери развернулась с ужасом на лице и сделала неуклюжий книксен, едва не запутавшись в конечностях — и скрылась.
Покачав головой, Столас пролевитировал поднос на кровать. Завтрак выглядел на удивление прилично — даже к расположению тостов на тарелке не придерёшься. Надо было признать, новая экономка умела муштровать прислугу как следует.
Стелла заворочалась, замычала. Пробуждения не давались ей легко.
— Доброе утро, — позвал Столас.
— Мгм-м-хм-м, — отозвалась она. Пару секунд казалось, что сейчас мягкость подушки и тяжесть тела победят, но тут она рывком села. Взгляд её заспанных глаз уткнулся в поднос.
— Это?..
Столас нервно рассмеялся.
— С годовщиной.
Стелла подобрала чайную ложку. Постучала ей по яйцу.
— Вкрутую?
— Конечно.
— Никогда не любила яйца вкрутую, — пробормотала она едва слышно.
Запах защекотал ноздри, перехватил ему горло. Выскользнув из постели, Стелла ушла.