Archive of Our Own

Здесь сегодня день особый – праздник окончания лета.
Не ходи туда, не надо, иль хотя бы не спеши!
Говорят, хозяин здешний был когда-то человеком.
Верно, врут – у этой твари сроду не было души.
Кровь стекает незаметно, по рукам – брусничным соком,
По косе – багряной лентой, алой ниткой на платок.
Слева – ряска и трясина, справа – дягиль и осока,
У хозяина болота голос ласков – нрав жесток.

(Сны Саламандры)

«…Солнце только что село за горизонт. Тени вытянулись, стали длинными и зловещими. Лес преобразился. Повсюду, возле низинок, кряжистых пней, молодых деревьев, ветки которых походили на тонкие ножки новорожденных оленей, возникали тени. Они разрастались, сплетались на земле, как таинственный узор, покрывали сетью тропы, опутывали кусты и деревья и, наконец, окрепнув, превращались в тяжёлую, вязкую тьму. Она стеной вставала в чаще леса, жуткая, обволакивающая всякого, кто туда войдёт. Наполнялась она разными звуками: треснет ветка, птица крикнет тревожно, прошелестит крыльями сова. Кто-то маленький и юркий ловко проскочит в траве, или чья-то поступь — страшная! — мягко и размеренно будет приближаться, остановится где-то поблизости, замрёт… Такая темнота смотрит тысячью глаз, тянется сотнями рук, и если кому вдруг вздумается переночевать в лесу в обозе посреди дороги или на траве, подложив под голову шапку, то уж не ясно, проснётся ли таким, каким уснул.

Сказывают, в лесу духи обитают, вселяются в заблудившихся детей, загулявшихся девушек, путников да торговцев, желающих срезать путь. Им хочется снова жизни человеческой испробовать, снова почувствовать ветер на щеках, для того в глушь заманивают красной ягодой, богатой грибницей, плодами невиданными, медовыми. А девок — лентами, каменьями. Парням прекрасные девы чудятся, зовут сладкими голосами, манят белыми ручками. Всё дальше жертва уходит от тропы или дороги, не замечает, как вязнут ноги в высокой траве, в болотных водах. Заведут окаянные в трясину, погубят, потопят. А из вод гнилых выходит уж не человек. Выглядит как прежде, а на деле существо, которое зло таит на род людской…

— А ты-то откуда это знаешь, Невилл? Ты дальше бабкиного огорода-то и не хаживал.

Взрыв смеха, улюлюканье, подтрунивания.

Гарри лежал в высокой траве, жевал травинку, слушал байки Невилла, смех друзей, смотрел, как в необъятной вышине плывут подсвеченные золотом облака. Колосья разрослись на полянке высокие, пышные, распустились мелкими зёрнышками, скрывающимися в маленьких невзрачных бутончиках. И теперь они покачивались на фоне синеющего неба. Вправо, влево, вправо… мерно, спокойно.

Минуло шестнадцать зим, как тётка Петунья его нашла у себя на пороге. Была жуткая вьюга, и как только не замёрз. Его нерадивая мать как только родила, закутала младенца в нижнюю юбку, потом в телогрейку, сунула в корзину, да и оставила на пороге крайнего дома. Будто в деревню заходить побоялась.

Тётка уж спать собиралась, услышала детский плач. Если б огонь в печи чуть сильнее трещал, или пела она за рукодельем, быть Гарри мёртвым. До утра бы не дожил. Снег по пояс, стужа, и он, маленький, с рассечённым лбом, личико всё в крови. Не иначе, как мать промахнулась ножом, когда пуповину обрезала. По сей день шрам остался.

Тётка закуталась, выглянула на крыльцо, да так и ахнула. Младенец! Мокрый весь! Сколько лежал на морозе?

Схватила, распеленала, мальчик! Воду в очаге нагрела. Малыша обмыла, а он тут же и замолчал. Голодный был, а молчал. Тётка тряпки, в которые он завёрнут был, выкинула, в чистое завернула, призадумалась.

Была Петунья повитухой. Сызмальства в учениках у травницы, потом роды принимать научилась, сколько младенцев приняла — а своих детей так и не было. Судьба не сложилась. Миновала юность, за ней и молодость, почитай уж сорок лет, и ни мужа, ни детей… А тут малыш на пороге.

— Видно, мне тебя Боги послали, — прошептала Петунья, разглядывая личико мальчика. Тот смотрел на неё серьёзными глазами. Зелёными. Вот чудно! Обычно глаза у новорожденных голубые или цвета стали, тёмно-серые. А тут яркая зелень, какой весной одевались поля. — Гарри тебя нареку. Сыном стану кликать. Хочешь?

Маленький Гарри хотел только молока. Сморщился и захныкал.

— Ай-ли, ай-лю-ли, — запела Петунья, качая мальчика, — погоди, погоди. Соберусь, сбегаю к соседке. У неё девчонка недавно родилась. Гермионой назвали. Приведу, покормит…

И начались бессонные ночи. Люльку плотник на следующее же утро сколотил и под потолок подвесил. Петунья договорилась с кормилицей. Соседки приходили посмотреть на подкидыша, ахали, всплёскивали руками.

— Да как же ты одна ребёночка потянешь? Без мужа. Ты уж не молода. Отдай его. Вон семья бездетная в седьмом доме, только поженились. Будет при отце и при матери.

Не отдала Петунья. Гарри по головке гладила, песни колыбельные пела. Миновали зимы, вёсны. Были радости, маленькие детские горести. Первый шаг и первое слово. Сынок рос смышлёным, шкодливым. То яйца побьёт, то просо по избе рассыплет. Петунья не ругала, посмеивалась только, да пальцем грозила: не со зла, по незнанию. Пусть развивается, мир познаёт.

Писать, читать худо-бедно выучился. А уж в арифметике не было ему равных. Мигом все сосчитает: и снопы на поле, и монеты в кошельке. Рос добрым, приветливым, тётку любил, как мать родную. В десять только узнал, что подкидыш. Петунья рассказала, расплакалась, а Гарри только плечами пожал.

— Так и что ж? — спросил. — Какая разница? Разве та, что дитя в мороз на крыльце оставила, мать? Ты моя матушка. Любимая, родная. Не плачь. Пошли пироги есть.

На пироги грибов Гарри набирал всегда больше всех. Лес любил его.

Люди общины не боялись леса. По крайней мере, той его части, которую знали. Девушки ходили всё лето за ягодами, мужчины валили стройные сосны для починки изб, сараев и загонов для скотины. В лесу же совершались празднования, закликание весны и дождей, славильные хороводы для доброго урожая. Густые ветви надёжно скрывали от посторонних глаз, и можно было петь с птицами, бегать босиком по мягкой траве, купаться в ретивой речке.

Однако весенний лес был совсем не таков. Водилось там множество вредных насекомых, которые весной становились смертельно опасными. Так умерла прабабка Гита — старушка, соседка кормилицы. Гарри тогда несмышлёнышем был, когда она лежала в лихорадке несколько дней. Петунья к ней ходила вместе с травником, а после, когда возвращалась, выгоняла сына спать в сени. Вдруг она хворь принесла на себе, чтобы малыш не заразился.

Тогдашний травник лишь раз взглянул на ту бабку и сразу сказал, что помочь не сможет, гад покусал. Тётка только обезболивающие мази готовила из целебных трав. После нашли у Гиты два раздувшихся пузыря подмышками, выдрали, ромашкой промыли, но толку не было с этого. За пять дней она «сгорела» от лихорадки и умерла.

В растениях Гарри разбирался. С малолетства тётка учила, какие листочки-ягоды-грибы можно жевать, а какие нет. С утра он любил убежать в лес и приносил обратно полную сумку вкусных сморчков, строчков, кореньев крапивы, лопуха, подорожника, и Гарри уверен был, что всё это можно употребить в пищу. Принесёт — и тётушка помоет, очистит, поставит варить ароматные горшки в пылающую печь. На обед будет суп с грибами и травами, пареные корешки и сладкое молоко.

Гарри и целебные травы знал. Ежели Петунья корни дягиля и одуванчика, папоротника собирала, значит станет снадобье от простуды варить. Среди корявых корешков лежали свеже-зелёная пастушья сумка, душистая полынь, бурые листики толокнянки и пушистые метёлки полевого хвоща — это уж от головной боли.

Когда Гарри сказал об этом, тётя кивнула с одобрением.

— Откуда знаешь про то, как эти травы действуют?

Мальчик только пожал плечами.

— Ежели пахнет свежим, светлым запахом, без горечи — значит трава добрая. А ежели наоборот — то нет.

— Эдак можно отравиться насмерть, — усмехнулась Петунья, — кто же травы по аромату собирает? Вот поди сюда, — она поманила сына на густо заросшую крепкими зелёными листьями землю, потянул за руку вниз, — гляди. Видишь среди листьев маленькие белые соцветия? Знаешь, что это?

— Конечно, это конваллария.

— Тогда и запах его слыхал? Свежий, манящий, сладковатый. На вид совсем безобидные маленькие цветочки. А на деле одно из самых опасных растений в этих краях. Ядовито всё: корни, листья, цветы, а ежели оранжевых ягод наесться, сердце может остановиться.

Гарри сунул нос в торчащие листья и вдохнул чарующий аромат хрупких колокольчиков. Улыбнулся.

— Нет, матушка, не обмануть меня душистому ландышу. Если глубоко вдохнуть, горечь в аромате чувствуется, но не та, что, например, в полыни, а коварная. Полынью можно дышать долго, а от этого запаха голова заболит.

Тётя взглянула на сынка со знакомым выражением лица, видали уже: «что с тобой спорить, всё равно без всякого толку», по чёрным вихрам потрепала и корзинку в руки сунула. Неси, мол.

А чуть позже тётка допустила его до врачевального дела. Гарри сначала сумку за ней носил, подавал инструменты. Потом она его стала одного посылать со снадобьями, объясняла, какое как действует, чтобы всё слово в слово передал. Он и запомнил.

Уехала как-то Петунья в соседнюю деревню, Гарри одного на несколько дней оставила. И в один из этих дней прибежал к нему друг Рон с соседней улицы. Где, спрашивает, травница, а сам трясётся весь, даже веснушки побелели! Гарри спросил, что случилось.

— У матери лихорадка. Сыпь по телу. Лежит, еле дышит. До соседней деревни бежать полночи. Что делать? — и Рон смахнул со щёк отчаянные слёзы.

Гарри, не мешкая, накинул на плечи телогрейку — осень была в самом разгаре — взял тёткин саквояж, снял с верёвки обезболивающие травы.

— Пойдём, — сказал, — посмотрю, что с твоей матушкой.

Тринадцать лет ему тогда было.

Друг глаза вытаращил.

— Ты ж не знахарь.

— Ну тогда беги в соседнюю деревню, — огрызнулся Гарри и вытолкал Рона за дверь, — что смотришь-то? Время теряем.

Больше Рон вопросов не задавал и ничему не удивлялся. Гарри всю ночь сидел рядом с хворой. Мать Рона и ещё шести его братьев и сестёр лежала без памяти от высокой температуры. Гарри сразу велел согреть снадобье и давал его по ложечке. Потом долго поил её простой кипячёной водой. А после давал отвар липы и листьев брусники. Сыпь на теле он осмотрел. Такая иногда была у маленьких детей. Тётка лечила эту болезнь, но дети переносили её намного легче, чем взрослые, от них заразившиеся.

— Ну-ка, — он подозвал к себе младшую сестричку Рона, — подойди, платье подними. Да не стесняйся, я врач.

Только сказав это, Гарри подумал тогда: должен быть врачом. Чувствовал в себе талант к исцелению, и очень ему стало волнительно от этой мысли. Он впервые осознал, чем может принести людям пользу и что родился на этот свет не напрасно. Не напрасно суровая зима не забрала тогда его жизнь на крыльце в день его рождения.

На теле пятилетней девочки он заметил несколько таких же прыщиков, которые в скором времени обещали налиться хворью. Вся семья, собравшись вокруг, с удивлением взирала на мальчишку, строившего из себя знахаря.

— Оспа, — констатировал Гарри к ужасу всех присутствующих, — лёгкая, не чёрная, слава Богу. Девочку купать в череде. Настоем череды же обрабатывать язвы матери. Пить ромашку. При жаре обтирайте водой. Тёплой. — Он тщательно вымыл руки и собрал саквояж. Уж светало. — Как только матушка приедет, пришлю её к вам. Следите за тем, чтобы жар не поднимался слишком сильно. Сейчас он — ваш главный враг.

Гарри поднялся на ноги, с трудом разогнулся. Он и не подозревал, насколько устал, сидя возле постели пациента. А потом с гордостью подумал: «У меня есть пациент».

Тогда всё обошлось. Молли поправилась, отправила потом Петунье несколько пудов шерсти — семья Рона держала овец, а друг потом несколько недель всем рассказывал, как Гарри спас его мать и сестру от смерти.

Тётя Петунья, вернувшись из соседнего села, задала сыну хорошую трёпку.

— Кто тебе разрешал мои снадобья трогать? Тем более идти лечить! А если бы ты навредил!

— Чем навредил? — Гарри ловко уворачивался от тёткиного полотенца. — Ромашкой? Чередой? Брусничными листьями? Я ж руки не резал ей, кровь не пускал, чего ты на меня орёшь?

Успокоившись, Петунья рассказала, что любое зелье может обратиться в яд, если смешивать травы неумело. А потом, раз уж сын твёрдо решил податься в знахари, обещала заняться его обучением всерьёз.

Деревня стояла на отшибе. Окружали её два огромных холма, меж которых вилась узкая речка. Видны были вдали синие горы, из которых она брала начало, но до них нужно было долго добираться на телеге. Поля раскинулись за холмами. Уставшие крестьяне даже ночевали там, уморившись за день, чтобы времени на дорогу не тратить. Ребятишки бегали носить молоко, хлеб и кашу во время пашни или покоса, чтобы кормить рабочих. Останавливаться было нельзя, дожди не за горами, промокнет зерно, суши его потом. Осень золотая короткая, тепло быстро из земли уйдёт, а вместе с ним и жизнь затаится. В зиму готовиться будет.

А с другой стороны отгораживал деревню плотный лес. С краю светлый и приветливый, но стоит отойти от троп и дороги, которая сквозь него проходила, недолго потеряться. Одним концом лес упирался в дом тётки Петуньи. А другим в гнилые болота. Непроходимые топи, расстилающиеся на многие мили вокруг. И кроме чахлых деревьев, густой травы, осоки да болотных испарений не было там больше ничего. Никакой жизни. Только трясина.

На болота тётка Гарри ходить запрещала, хотя сама часто наведывалась. Собирала там такие травы и цветы, что нигде больше не сыщешь. Сказывала, что есть там тропа заветная, с кочки на кочку перепрыгивать надобно, чтобы в глубину не угодить. Стоит один раз оступиться — всё. Станешь медленно тонуть, успеешь сойти с ума от отчаяния.

Как-то отец местной сумасшедшей девчонки, живущей неподалёку от Гарри и Петуньи, напился, да и ломанулся прямо в самую топь. Лепетал в корчме, что слышит чей-то зов. Да там только посмеивались. Какие только голоса не почудятся после пинты крепкой настойки на крыжовнике.

Так тот после нет чтобы домой, он в лес пошёл, да и пропал. Потом только обрывок рубахи нашли прямо возле самых болот. Так и подумали, что утонул спьяну.

Жена как узнала, так в религию подалась, возле идолов на капищах ходит и бормочет что-то. Всегда была странная, а теперь и подавно. Всё сказки какие-то рассказывает, легенды старинные, шепчет какие-то заговоры. Дочку замечать перестала. Та после смерти отца вообще сошла с ума. Ходила целыми днями по деревне простоволосая, с другими девушками не зналась, напевала что-то себе под нос и только цветы разглядывала. Найдёт букашку какую и давай её гладить. Всё живое любило её, птицы не боялись, садились на плечи, выходили оленята из чащи. Стоило ей пошептать над увядшими цветами, те начинали поднимать головки. Блаженная, говорили, а кто и шептал: святая.

Гарри её жалел. Луна ближе всех жила к нему, поэтому он часто заходил к ним. Приносил дичь из леса, кролика или белку, грибы, коренья. У них часто совсем ничего не было, мать-то нигде не работала, только молилась сутками.

Луна снедь принимала, кланялась, улыбалась, называла его добрым и хорошим, по руке гладила. Гарри тушевался. За это вечно над ним подтрунивали друзья: жених и невеста! Но Гарри не давал в обиду ни себя, ни соседку.

Покосная была в самом разгаре. Мужики ушли на работу, кузнец звал к себе на заработки, ему постоянно требовался подсобник. Платил медяками, на которые в городе можно было купить сладостей и ткани. Гарри кузнечное дело не очень любил. Ему было проще с деревом управляться, но всё равно ходил на пару с Роном. Чуть заработать, матушку побаловать шёлковым платочком. Она вон как много для него сделала.

Вот вечером после тяжёлой работы они приплелись на лужок, а там Симус, Дин и Невилл отдыхают. Тоже взмыленные. С полей удрали. Повалились все в траву и отдыхали.

— Есть хочется, — выразил всеобщую мысль Дин, — пойти, что ли, ягод в лесу набрать.

— Толку с них, только руки синие станут, — завозился Симус, — давайте лук смастерим и подстрелим зайца.

— Так он тебя и ждёт в кустах, пока ты соизволишь, — засмеялся Рон. — По части охоты у нас Гарри спец. Гарри, можно сейчас зайца поймать?

Гарри выплюнул травинку, тряхнул спутанными смоляными кудрями.

— Нельзя сейчас. Зайчихи зайчат носят, кормят, растят. Потом, осенью поохотимся. Да и темно будет через десять минут, что в лесу увидишь?

— Я знаю, что можно увидеть, — усмехнулся Симус, приподнявшись на локте. Соломенные волосы, хитрые глаза, ладная фигура. Девки так и льнули к нему. — Сегодня поворот солнца на осень. Девушки на реку пойдут гадать, венки в воду пускать, купаться…

Невилл покраснел, как будто его в кипяток опустили.

— Из кустов за голыми девками станешь подглядывать? — спросил Гарри. — Делать нечего?

— Странный ты, Гарри, — покачал головой Симус, — как будто тебе не шестнадцать, а тридцать. Старик как будто.

— Хотел бы ты, чтоб на тебя голышом Милеша твоя смотрела?

Симус залился румянцем не хуже Невилла. Рон и Дин заулыбались.

— А что сразу Милеша? Она с девушками на реку не ходит. Её отец не пускает.

— А если она не ходит, так можно на других девчонок смотреть? А на Милешу твою нельзя, значит?

— Что это она моя? — взвился Симус ко всеобщему веселью. — Мы не сговорены.

— Не сговорены, а ты на неё с детства заглядываешься, — Дин меланхолично улыбался, — все в деревне знают. И Милеша в том числе.

— Тьфу, далась вам Милеша! — досадливо бросил Симус. — Я и вовсе ни на кого смотреть не собирался. Так, прогуляться.

— Прогуляться, — развеселился Рон, — к реке, где девки станут круги водить.

— Да что вы в самом деле!

И быть может на том и закончилась бы история. Гарри поднялся и пошёл бы домой. Друзья его ещё немного повалялись в траве, да и тоже бы разошлись, если бы не отдалённое пение, донёсшееся от тропинки.

Многоголосое, звонкое, длинное, как бесконечная кружевная вязь. Девичьи голоса сплетались, расходились, сливались в один и снова расцветали гармонией. И приближались.

— Давайте, бегом, не то нас заметят, – скомандовал Рон, и пятеро парней убрались с дороги, схоронились в кустах.

Показалась весёлая компания девушек. В длинных платьях, подвязанных тесёмками, с лентами в длинных косах, бусами на лебединых шеях. Шли они медленным шагом, на ходу собирали полевые цветы и вполголоса пели песню, хохоча, хватая друг друга под локотки, обнимаясь, обмениваясь секретами, то и дело что-то восклицая.

— Ну идём, что ли? — ёрзая, спросил Дин. Очень уж ему было любопытно поглядеть, как девушки станут поворот солнца отмечать.

— Ладно, недолго только, — согласился Рон. Он заметил среди них свою Гермиону. Девушку с пышными каштановыми волосами, в длинном голубом платье. Держала она в руках венок из розовых цветов, ловко вплетала ещё бутоны, смеялась и казалась Рону такой красивой, словно сошедшей со страниц сказки. Очень уж ему хотелось на неё ещё поглядеть.

Гермиону в селе любили. Среди девушек она была самой старшей, всегда первой заводила танок, была умницей, хоть и красотой не отличалась.

 — И уйдём сразу, — сказал Невилл, — не то они нас заметят и поднимут визг.

Вечерняя заря догорала за верхушками сосен, разливая по небу густой багрянец, который медленно перетекал в сиреневые сумерки. Река в месте гадания была широкая, но мелкая. Песчаное дно золотилось сквозь толщу воды, а тихие перекаты волн пели свою однообразную, усыпляющую песню. Поляна у воды была усеяна иван-чаем и мятой, и воздух казался густым, пьянящим от аромата.

Парни, спрятавшись за раскидистым дубом в зарослях ежевики, смотрели, будто околдованные медленным действом.

Девушки вышли на берег. Их белые рубахи, расшитые по подолу узорами-оберегами, одна за другой соскальзывали с плеч и падали на траву. Мелькали белые плечики, голые коленки, нежные лодыжки. Гарри улыбнулся. Девушки виделись ему прекрасными созданиями, непонятными, хрупкими, наполненными таинственными взмахами ресниц, мягкими жестами, ласковыми словами.

В деревне девушки редко заговаривали с парнями сами. То было не принято. Пока сам не заведёшь разговор, так и будешь смотреть на опущенные ресницы и лукавый взгляд из-под них. И говорили они непременно насмешливо, но с почтением, опускали глаза долу, демонстрируя покорность. Знаем, видали. Те покорные до свадьбы становились командиршами после, иные мужики боялись своих жён пуще лесных духов. В корчму ходили тайком.

Смех стих. Девушки остались в одних прозрачных сорочках, взялись за руки, образовав широкий круг, и медленно двинулись, сначала против солнца, а потом по солнцу, приминая мокрую от вечерней росы траву босыми ногами. Их распущенные волосы шевелились на ветру, лёгкие, невесомые.

Круг то сходился, то расходился. Высокими голосами запели самые старшие:

— Ой, Ладо-Матушка, вечерня зорюшка,
Разожги ты в небе ясные костры,
Чтобы было нам светло, чтобы видеть нам добро,
Чтоб деревья-травы кланялись до земли,
Чтобы воды-ветры далеко песню несли…

Голоса их вились над поляной, смешиваясь с щебетаньем птиц. Венки, сплетенные из полыни, васильков и колосьев, лежали у самой воды рядком. Девушки пропели куплет трижды, прежде чем остановиться.

Речная вода в сумерках казалась черной, зеркальной. Лишь у самого берега, на мелководье, виднелись светлые камушки и песчаные косы.

— Пора, сестрицы, — шепнула Гермиона. — Пора, кумушки. Ступаем в воду, да не порознь, а всею цепью. Кто разорвет круг — тот счастье утопит. Берегитесь водяного и его дочерей, русалок. Коли схватят кого, тянем вместе!

Они разомкнули руки лишь для того, чтобы взяться снова, но уже в цепочку, и стали медленно заходить в реку. Вода была студёной, но приятной. Она поднималась все выше: щиколотки, колени, бедра. Девушки шли, тихо напевая, и от их тел по воде расходились лужицы лёгких сорочек, подхваченных лёгким течением.

Когда вода коснулась пояса, самая младшая, девчушка лет двенадцати задрожала и ойкнула. В ответ старшие рассмеялись, но не зло, а ласково, и зазвучали прибаутки, чтобы отогнать страх и водяную нечисть:

— Водица-студеница, не тронь девичьего тела, тронь донного белого камня! — крикнула одна, хлопнув ладонью по воде.

— А ты, речка-быстричка, не гневайся, — подхватила другая. — Мы к тебе не враги, мы к тебе с любовью, с веночками да с песнями!

— Ой вы, русалки-сестрицы, не глядите из-под коряг, не щекочите под ребра! Мы свои, мы к вам с угощением! — воскликнула третья, и все снова засмеялись. И смех их был похож на звон колокольчиков. Одна из девушек бросила в воду хлебные крошки, россыпь полевых цветов и медовые соты. Они поплыли, качаясь на волнах.

Когда вода дошла до груди, цепочка остановилась. Девушки встали в круг прямо посреди реки. На небе уже стали зажигаться звёзды и отразились в каждой капле, стекающей по их телам. Они подняли руки вверх, сплетая пальцы, и образовали над водой живой шатер.

Гермиона вышла в центр круга. Волосы её, словно ручьи, стекали по плечам до талии. Она взяла свой венок и заговорила громко, так, чтобы каждое слово услышали в глубине речной и в вышине ночной:

— Ты, река-быстрина, ты, вода-глубина,
Прими мой подарунок, зелёный венок,
Как примаешь ты туманы по зарям,
Как примаешь ты лебяжий пух к берегам.

Кто мой венок поймает,
Тот меня узнает.
Кто его ко дну прибьет,
Тот мне суженым придет.
Будет он светел, как месяц в ночи,
Будет он ласков, как отсвет лучины,
И пусть ему будут легки все пути,
А мне с ним — ни кручины, ни тины!

Все девушки разом подняли свои венки над головами и, раскачивая их, начали петь наговор:

— Ты плыви, венок, по водице,
Не зацепись за корягу-сушку,
Обойди ты омут воровской,
Выплывай к судьбе девичьей!
Коли тонет — беда придёт,
Коли плывет — любовь найдет!
А коль к берегу прибьет —
Тот его найдёт, кто судьбою наречён…

Они разжали пальцы. Венки упали на темную гладь. Цветы окропились кристальной водой. На миг стало тихо. Девушки стояли неподвижно, затаив дыхание, глядя, как венки кружатся, сталкиваются и расходятся.

Вдруг самый красивый венок, сплетенный из донника и ромашек, накренился и пошел ко дну, словно кто-то ухватил его снизу. Девушки ахнули, но Гермиона подняла руку:

— Не бойтесь! Это русалка взяла его на сохранение. Значит, наш заговор принят водой. Покойницам нынче в радость, а нам — в веселье!

Девушки взвизгнули, радостно переглянувшись. Венок тот был самой младшей. Она подбоченилась, расцвела. Снова взялись за руки и пошли по кругу, уже чуть выше к берегу, по колено, постепенно выходя на сушу. Вода стекала с их тел, сорочки липли, ничего не скрывая. На грудях обозначились тёмные кружочки сосков, чуть ниже талии — полукружья женских изгибов, и парни, сидя в кустах, зарделись, как маков цвет. Глаз не могли оторвать от священного девичьего действа.

Они пели теперь совсем тихо, почти шепотом, чтобы не спугнуть удачу:

— Уж ты, реченька-река,
Серебряны берега,
Мы к тебе пришли не пить,
Правду-истину добыть!

Выйдя на песок, они долго стояли, глядя на уплывающие кружки венков. Ветер сушил их волосы, молодая луна обливала молоком по плечам. Они не торопились одеваться, выжимали подолы и косы, садились на сочную траву, болтали, делились впечатлениями о ритуале. 

Под ногой Симуса громко хрустнула ветка, Гарри только и успел подумать, что он неуклюж, как медведь. А девушки чутко обернулись, уставились в гущу листвы, а потом самая младшая заголосила:

— Девоньки, парни! Парни за нами подглядывают!

Поднялся такой визг, что чуть уши не заложило. Толку таиться уж не было. Рон поднялся в весь рост, как колокольня над ежевичными зарослями. Симус закрыл голову руками — в него полетели цветы, трава, прибрежная галька и прочее, что попадалось под руку девчонкам, чтобы швырнуть в нерадивых шпионов. Дин лепетал что-то извинительное. Гарри схватил его за руку и потянул.

— Бежим, скорее, покуда не узнали.

Юноши бросились сквозь чащу по тропе обратно к лугу. А ну как узнают отцы, что за их дочерьми подглядывали! Нет, вроде бы не успели разглядеть их девчонки, были заняты визгами, лица в ладошках прятали. 

— Какого лешего ты на ноги поднялся? — задыхаясь, спрашивал на бегу Невилл у Рона.

Тот только растерянно сопел.

Добежали до восточной границы леса, где начиналась топкая, мягкая почва — впереди болото гнилое. Остановились. Симус в траву повалился в изнеможении, Гарри опёрся ладонями о колени, тяжело дышал. В боку у него кололо.

— Пошли отсюда! — вдруг закричал Невилл, и все вздрогнули. — Нельзя нам. Тут начинаются земли Хозяина болот.

— Кого? — насмешливо спросил Дин, — опять россказни твоей бабули?

Однако глаза у Невилла — высокого, плотно сложенного парня, силой превосходившего их всех, были круглые и полные первобытного страха. Он постоянно оглядывался, будто из-за ближайшей кочки на них может кто-то выпрыгнуть.

— Ты что ни разу не слышал о Хозяине болот? — спросил он шёпотом. — Существо, не знающее жалости обитает здесь. Утаскивает человека в топь и пожирает живьём. Слыхал когда-нибудь стоны по ночам, как будто совы ухают? Особливо на святцы слышно такие.

— Я и думал всегда, что это совы, — пожал плечами Дин. Симус, угодив рукой в гнилую лужу, вскрикнул от отвращения.

— Нет, не совы, — содрогаясь от ужаса шептал Невилл, — это он так крики своих жертв маскирует.

— Кто? Хозяин этот твой? — недоверчиво спросил Рон. Невилл торопливо закивал.

— Он человеком был когда-то. Колдуном. Его в древности в озере утопили. Камень на шею привязали и в воду бросили. Но перед этим он успел проклятие на воду наложить. Вместо озера топь болотная образовалась, и в ней потонули все его обидчики.

— Тогда откуда сплетни пошли?

Парни относились к рассказам робкого Невилла с сомнением. Простодушность его была известна. Его обмануть и младенец мог бы.

Гарри оглянулся вокруг.

Воздух стоял недвижимый, плотный, такой, что его есть можно было. Пахло тиной, перепревшей листвой и чем-то сладковато-тошнотворным. таким, что во рту становилось горько. Изредка из глубин тёмнеющей земли доносилось ровное, монотонное бульканье — будто дно переваривало всё то, что когда-то туда попало.

Вода была коричневая, густая, в ней плавали мохнатые космы тины, а меж обманчивых кочек, поросших густыми пучками вереска, зияли зеркалами омуты бездонные. Наступишь на такой «островок», а он вздохнет, просядет, выпуская из-под ног холодную, обжигающую жижу, которая тут же начнет засасывать ступни.

С наступлением позднего вечера, повсюду мерещились странные фигуры во тьме. Между двух скрюченных сосен вдруг проявлялся силуэт. Высокий, сутулый, с неестественно длинными руками, которые волочились по земле. Стоял и смотрел глазищами злыми. Стоило задержать дыхание, приглядеться — да это же две сросшиеся коряги. Покрыты они белёсым лишайником, который в мёртвом лунном свете бледнел, словно кожа утопленника. Глядь! Чуть дальше, у самой кромки топи, кто-то присел на корточки. Маленький, горбатый, с головой, втянутой в плечи — страх-то! Он шевелился, будто перебирал что-то в воде скрюченными пальчиками.. А потом присмотришься повнимательнее, а это просто пень, облепленный мхом, и камыш колеблется на ветру.

— Да что за ерунда? Утопленники, колдуны… — Симус вдруг отбежал на несколько шагов и вскочил на широкий пень, опасно накренившийся над поблёскивающим омутом. — В это только девки верят. Сказки напридумывали, пока зимними вечерами шить да кружева плести вместе собирались.

— Куда полез? — ахнул Дин, но Симус ещё и дурашливо станцевал на пне. Тот недовольно скрипнул.

— Забаву в соседней деревне придумали, слыхали? — спросил он, широко улыбаясь. — На святцы приходят в тёмную часть леса, становятся спиной к чаще, глаза зажмуривают и считают. Кто дольше простоит и дальше досчитает — храбрец, выиграл. Духи-то лишь на святцы выходят. Остальное время им в наш мир ходу нет. Не знал, что ли, того?

Невилл не стал спорить. От страха он, похоже, вовсе потерял способность двигаться. Только смотрел огромными глазами, как Симус балансирует на пне прямо над самой водой.

— Слезай, — громко сказал Гарри, протягивая к нему руку, — и пошли. Скоро костёр будут складывать, нас хватятся.

— А ты что, тоже боишься, что ли?

Симус соскочил с пня, схватил с земли большой камень и запустил его далеко в темноту. Донёсся слабый всплеск, и Гарри почудилось вдруг какое-то движение в глубине болот.

— Я первый! — Дин оттолкнул кривляющегося Симуса с дороги и встал на пень. — Пока он не докажет, что самый смелый, мы отсюда не уйдём. Так и будет болтать до зимних холодов.

Дин выпрямился, вытянул руки в стороны, закрыл глаза. Сначала было слышно как с тихими звуками внутри гнилой воды поднимались кверху болотные газы.

— Один, два, три…

Снова почудилось: одна из коряг, что стояла в трех шагах, медленно, очень медленно, повернула голову в их сторону. И на стволе трещиной проступила улыбка. Раздался скрежещущий, еле слышный звук. А потом за спиной Дина, из глубин чёрной топи медленно выплыло что-то белое. Гарри пригляделся и тут же липкая волна страха обдала его: рука! Чья-то отрезанная ладонь с раздувшимися пальцами!

— Десять, одиннад…

Дин замолчал, вытаращившись. Потом в один прыжок оказался рядом с друзьями.

— Ты чего? — удивился Рон.

— Меня как будто… — Дин тревожно потирал затылок. На руках у него были крупные мурашки. Он вглядывался во тьму за чёрным пнём. — Как будто кто-то легонько подул мне в волосы…

— Может быть, ветер? — насмешливо спросил Симус. Гарри тем временем опасливо заглянул за пень в воду. Там плавала кверху брюхом дохлая рыба. — Я теперь. Слаб ты духом, Дин.

Симус вскочил на пень. Тот чуть наклонился, треснув корнями.

— Один, два…

Парни дружно охнули. Симус, зажмуривши глаза, не видел, как из-за его спины во все стороны разлетелись сотни зеленоватых огоньков. Они мерцали мёртвенным светом, медленно дрейфовали в воздухе. Гарри протянул руку к одному, но Невилл быстро перехватил его ладонь.

— Не трожь их. Болотные огни тебя околдуют и лишат рассудка.

— Неа! — вдруг выкрикнул Симус задорно, прервав счёт. — Не уйду, пока до ста не досчитаю! Двадцать один, двадцать два… Не уйду я, говорю, перестаньте меня за руки тянуть.

Рон, Невилл и Дин попятились. Гарри, наоборот, приблизился.

— Никто тебя не тянет, — сказал он, — открой глаза.

— Вы нарочно меня пугаете, — заявил парень и вдруг сделал крошечный шаг на пне назад. Пятки его опасно повисли в воздухе. Пень ещё накренился.

— Никто тебя не пугает, — чуть ли не в панике сказал Гарри.

Вокруг происходило нечто странное. Мерцающие огоньки светили холодным светом. Повсюду стали слышаться какие-то вздохи и шёпот, как будто разом проснулись все обитатели болот и теперь тихо переговаривались на своём языке. Со стороны леса за спинами Невилла и Рона внезапно будто пробежал ребёнок: топот маленьких ножек и мимолётный смех. Парни вскрикнули, тут же обернулись, но никого не было. В ту же секунду мимо Гарри, задев его по щеке, пролетело что-то мягкое и стремительное. Оно же пролетело поверх голов друзей, едва коснувшись их волос. Они с криками пригнулись. Гарри отпрянул от Симуса, который всё считал и считал, никак не мог остановиться.

Раздался звук, сначала неясный, нарастающий, а потом Гарри мороз по коже продрал. Булькающие, хриплые, рокочущие вдохи и выдохи, будто в груди у невидимого существа клокотала склизкая мокрота. И низкий, раскатистый рык, с которым иногда рычат бродячие собаки перед нападением, только намного ниже, будто существо было гораздо больше дворового пса.

— Смотрите! — закричал Дин, который таращился куда-то во тьму за спиной друга. Гарри тоже посмотрел и… увидел.

Мерзкий, хлюпающий, стонущий и вскрикивающий словно в бесконечной муке звук, многократно усилился. Зеленоватые огни устремились к своему создателю и облепили его со всех сторон, как светлячки.

Прямо из омута, не потревожив зеркала воды, поднялась высокая фигура. Она соткалась из сырой тьмы, огромная, и уставилась немигающим взглядом. Фигура плавно приблизилась, остановилась прямо за спиной Симуса. Очертания Тени терялись во тьме, сливались с ней, растворялись. У неё были покатые плечи, длинные руки, спускающиеся ниже колен, как у гориллы. Вокруг тела её, словно кошку, обвивал чешуйчатый хвост. Там, где должна была находиться голова, не было ничего, и Гарри догадался, что существо было горбатым. Голова находилась ниже линии плеч, там, где тускло светились мертвенно точки зрачков, оттуда же исходило рокочущее дыхание. Тень не стояла на месте, она покачивалась из стороны в сторону и вдруг вытянула руку. Длинные корявые пальцы, словно искалеченные ветки старого дерева, заканчивались острыми когтями.

Невилл издал леденящий душу вопль. Симус открыл, наконец, глаза. Обнаружив, что друзья, бледные как мел, смотрят ему за спину, он обернулся и застыл.

Тень подлетела совсем близко, вытянула палец и словно в шутку ткнула им в центр груди юноши, сталкивая с пня.

Именно в этот момент пень, издав последний треск, накренился и оборвался с клочка земли, за который держался гнилыми корнями. Симус полетел прямо в омут. Гарри молниеносно кинулся вперёд, успел схватить его за рубаху.

Обезумев от страха, Симус карабкался на него, как перепуганный кот посреди речки. Сзади послышался звук ломающихся кустов — это Рон, Дин и Невилл дали стрекача. Ухватившись за плечи Гарри, Симус рванул его на себя. Гарри поскользнулся на размякшей земле, по колено провалился в топь и с ужасом понял, что начинает стремительно вязнуть.

— Дай руку! — закричал Симус, то и дело поднимая обезумевшие глаза на Тень. Она подобралась совсем близко. Пальцы, мокрые, грязные соскользнули. Гарри провалился ещё сильнее. — Хватайся, ну!

Ладонь юноши схватил лишь пустоту. Симус в ужасе отполз назад, вскочил на ноги и ломанулся в темноту лесной чащи. Гарри попытался ухватиться за траву, но она на рыхлой от влаги земле держалась плохо.

Волос коснулось холодное дыхание. Он всем телом ощущал Тень у себя за спиной, зажмурился, попытался дёрнуться всем телом вверх, подтянуться, но вновь соскользнул в трясину.

Когда он был маленьким мальчиком, тонул однажды в реке. Упал в полынью, пока тётка стирала. Вода приняла его оглушающим холодом, впивающимся в тело тысячами игл. Лёгкие обожгло, вместо голоса — сплошные пузыри. Одежда тяжело тащила вниз, в зеленоватую муть, тело деревенело от паники, руки и ноги отказывались подчиняться. Но сейчас было во сто крат хуже. Тонуть в вязкой жиже, чувствуя, как она подбирается к горлу, перебирает ледяными пальцами по телу…

Или это уж не топь?

Гарри почувствовал, как кто-то невероятно сильный подхватил его за пояс и резко дёрнул вверх. А потом произошло совсем невероятное, он взлетел! Точнее, его будто на руках вынесли из болота и осторожно положили на сухую траву подле крайнего дерева.

Гарри, шатаясь, поднялся на ноги. Его била дрожь от холода, страха и потрясения. Он подумал, уж не умер ли он, и не заметил. Обернулся. Покрутил головой — никого рядом не было. И ничего. Ни огоньков, ни Тени. Только тьма и тишина…

Он потряс головой, всё ещё шаря вокруг ошалелым взглядом. Не могло такое привидеться. У него фантазии не хватило бы подобное страшилище себе вообразить. И потом, парни тоже существо видели. С ума поодиночке сходят.

Он сделал шаг назад, не рискуя повернуться к болоту спиной, потом ещё и ещё, пока не наткнулся спиной на ствол дерева. Левую руку повыше запястья будто что-то кольнуло. Гарри посмотрел.

На коже виднелся отчётливый след от человеческой ладони…

* * *

На следующее утро друзья пришли к нему с самого утра под окно.

— Прости, — говорили, потупя очи, — бес попутал. Бросили мы тебя. Потом от дороги воротились, а тебя нет. Думали утоп!

— Кинулись искать, да разве найдёшь в такой темноте!

— Мы палку длинную отломали, тыкали ею в омут, тыкали. Ничего не нашли кроме тины.

— А потом Дин говорит, может ты удрал от нечисти? И мы пошли тебя искать по лесу. К костру пришли. Там вся деревня собралась, а тебя не было…

Гарри только отмахнулся. Как добрался вчера домой, не помнил. Обошел площадь, где сложили огромный костёр. Народное гуляние по поводу окончания лета его не прельстило. Как будто силы его совсем оставили. Дошёл до печи, взобрался еле-еле, и как был в мокрой одежде, так спать и повалился. Тётка его взгрела с утра за то, всю постель промочил. А Гарри таким себя чувствовал уставшим, как будто на поле целый день тяжёлые снопы таскал. И от еды отказался с утра. Не было аппетита.

Петунья приложила ладонь к его лбу, в рот заглянула, пульс пощупала, нахмурилась. Потом заварила ему ромашку и выпить заставила.

— Побудь сегодня дома, сынок, — сказала она, собираясь в поле, — поберегись.

Гарри, конечно, дома не остался. Как только тётка ушла, он встретил друзей.

— Вы только мне скажите, вы ведь тоже видели его, да? — прервав оправдания, спросил Гарри.

Невилл почесал в белобрысом затылке. Дин смущённо шмыгнул носом.

— Понимаешь, мы не знаем, что видели, — негромко произнёс Рон и оглянулся, как будто их кто подслушивал, — на болоте, слыхал, испарения ядовитые. От них в голове может помутиться. Мы думаем, что надышаться успели, вот и примерещилось всякое. Знамо дело, такой страх…

Однако Симус не торопился с друзьями соглашаться, но помалкивал.

Гарри понял, что они всё уже решили. Проще было поверить в коллективную галлюцинацию, чем признать: чудо произошло. Если и не был то Хозяин болот из сказки Невилла, то определённо что-то существовало в тех местах. Иначе кто же его из топи вытащил? Гарри ясно помнил: его подхватили на руки и вынесли на сушу, подальше от болотных вод, к живому лесу.

Не стал он больше их пытать и ни в чём убеждать, но задумался. Даже сбегал в сельскую библиотеку. Много легенд начитался, но о Хозяине болот так и не нашёл ничего.

Когда обратно шёл, проходил мимо капища, поздоровался с матушкой Луны, тусклой женщиной, замотанной в платок, а потом и сама девушка к нему вышла. Вынесла святой воды.

— Пить хочешь? — спросила она без приветствия.

Луна была маленькой и худой, круглолицей, бледной, тоненькой, как стебелёк. У неё были льняные волосы, длинные-длинные. Она их в косы не заплетала, и они свободно стекали на хрупкие плечи, спускались до талии и ниже, почти до колен. И одета она была в просторную рубаху, не в платье и не в сарафан, как другие девушки.

Гарри взял деревянную чашу из её рук, выпил всю воду до капли, поклонился.

— Спасибо.

Луна улыбнулась, забрала из его рук чашу.

— Матушка недавно сказала, что хороший был бы из тебя муж, Гарри, — сообщила она простодушно, — и хорошо бы нам с тобой пожениться. Семнадцать лет скоро исполнится тебе и мне.

Краска бросилась в лицо Гарри. Он переступил с ноги на ногу.

— Поэтому ты мне вынесла воды из источника?

— Нет, что ты, — покачала головой Луна, — я матушке ответила, что твоя судьба не со мной быть.

— А ты знаешь, с кем именно?

Девушка кивнула так, будто это было само собой разумеющееся дело, повернулась, без предупреждения пошла вперёд, к разлитому, словно озеро сочной травы, лужку подле леса.

Молча они дошли до раскидистого дуба. Луна села в тень, обняла колени, склонила на них голову и принялась наблюдать, как тени от ветвей играют с солнцем на земле. Она улыбалась чему-то своему, и Гарри вовсе показалось, что она про него забыла.

— Я замуж не выйду, — вдруг сказала Луна, — кому блаженная нужна? И у меня не будет детей.

— Ну что ты… — Гарри не знал, что в таких случаях нужно говорить.

Он сел подле. Край его рубахи коснулся колена девушки, чуть завернулся. Луна протянула руку и развернула, разгладила пальцами вышитый узор по краю.

— Я не горюю из-за этого, — доверительно сообщила она, — ничего страшного. Останусь при матушке. Она сама не выживет. А вот ты… у тебя судьба счастливая. И ты её уж встретил.

— Откуда знаешь?

— На свечке в святцы гадала. Ты хороший. Хотела в твоё будущее заглянуть. Видела высокого чёрного человека. Красивого и печального. Волосы у него до плеч, что вороное крыло и глаза, как темень лесная. Будет он добр к тебе. С ним твоя судьба связана.

Луна вдруг легла на живот, уставилась на божью коровку, ползшую по травинке. Гарри некоторое время ошеломлённо молчал. Оба внимательно смотрели, как коровка деловито ползёт куда-то по своим делам. Потом расправляет крылья — верхние, красные в чёрную точку, и нижние, серовато-коричневые, прозрачные — и улетает.

— Ты меня о чём-то спросить хочешь, отчего не спросишь? — снова огорошила Луна. Села, выпрямилась. Сняла мягкие туфли и стала травинки между пальцами пропускать. — Так приятно! — восхитила она, — попробуй!

Гарри пробовать не стал. Он всё думал, что за человек с чёрными глазами его ждёт в будущем. И вообще, что блаженной верить?

— Ты что-нибудь знаешь про Хозяина болот? — спросил он неожиданно. Луна остановилась, взглянула на него водянисто-голубыми глазами, медленно моргнула.

— Слыхала, что он давно был человеком. Жил неподалёку, и якобы ему были подвластны силы. Те, что человеку не понять. Не то от добрых богов был, не то от злых, да только исцелять умел одним прикосновением, заговоры шептал, зелья варил. Никому в помощи не отказывал. Никто в той деревне не болел, был богатый урожай, всем на зависть.

И вот полюбил он однажды девушку, созвал сватов, пришёл ко двору. Девушка согласилась выйти за него. Стали к свадьбе готовиться. А ту девушку любил мельник из соседнего села. Сколько ни сватался, она ему всё отказывала. И как узнал он, что она за знахаря собралась, затаил злобу. Выследил его в корчме, познакомился. Стали они дружбу водить.

До свадьбы полгода оставалось, потом четыре, три месяца. За много недель уж так они сдружились, что знахарь тот стал мельника братом звать. Рассказывал ему, как дом строит, как мечтает привести туда жену, как нежно любит он свою наречённую. А мельник слушал, улыбался и злое думал. Накануне свадьбы знахарь позвал своего лучшего друга проводить холостую жизнь. Отметили они то дело в корчме и домой пошли. «Э, да ты не дойдёшь, — хохотнул мельник, обхватив своего друга за плечи, — давай я тебя доведу».

Знахарь улыбался. Счастлив был, доверился другу. И повёл его мельник подальше от деревни на лесную тропу. А потом в чащу. Прогуляемся, говорит, давай, не то хмельной завтра встанешь, а тебе жениться. Завёл его мельник к болоту да и столкнул в омут.

Знахарь пытался выплыть, цеплялся за траву и кочки, молил друга о помощи. А тот взял палку подлиннее и отпихнул его от берега подальше. Да и сказал так:

— Коли действительно ты силу имеешь, сделай так, чтобы Лили меня полюбила, а тебя позабыла, тогда вытащу тебя. А не сделаешь, быть тебе чудищем болотным век и три дня. Ни одна девица тебя полюбить не сможет. А по истечении того срока, превратишься в болотную воду и исчезнешь навсегда.

Знахарь не пожелал своей возлюбленной такого дурного человека, не выполнил требование мельника, так и утонул, не сказав ни слова. Девушка на утро, не дождавшись жениха, стала плакать, причитать. Стали знахаря искать, но не нашли, конечно. Появился мельник и сказал, что видел, как он уезжал в другую деревню в обозе на рассвете. Девушка сначала ему на грудь в отчаянии кинулась, а потом взглянула внимательно в глаза, отшатнулась, закричала, что лжёт он, что не мог возлюбленный просто так её бросить. И прогнала со двора. А после в услужение богам ушла.

А ещё через год мельник возвращался домой из корчмы, пьяный. Видит, Лили стоит возле леса, его зовет и ручкой белой манит. Он пошёл за ней, а она всё дальше в лес его заводит, смеётся, ласково говорит. Мельник шёл, шёл, дошёл до болот. А там стоит страшная фигура прямо в гнилом омуте. «Узнаёшь?» — спрашивает. Призрачная Лили цаплей обернулась и улетела, а вокруг зелёные огоньки засияли. Мельник испугался, побежал, да и угодил в трясину. Больше его никто не видел…

— А я другую историю слыхал… И что? — спросил Гарри. — Когда это было, знаешь?

— Как не знать? — Луна рассматривала, как муравьишки деловито тащат здоровенного жука к себе на ужин. — Около ста лет минуло с тех пор. Иногда в тех местах до сих пор зелёные огоньки гуляют. Это так Хозяин болот развлекается. На сушу-то он выйти не может. Если выйдет, постепенно умрёт без воды. Не сразу, мучительно.

Гарри глубоко задумался. С одной стороны, то что рассказывала Луна было похоже на виденное им вчера, а с другой…

— Откуда ты всё это знаешь? 

Луна поглядела на него спокойными, мудрыми глазами, помолчала…

— Со мной ветры шепчутся, и разговаривают снежинки. Мне звёзды рассказывают сказки, а травы луговые развлекают песнями. Я много знаю, Гарри. Только веришь если — оно есть, а если не веришь — то и чуда никогда никакого с тобой не случится.

И вдруг она погрустнела враз, плечи её опустились, девушка пошатнулась. Гарри осторожно обхватил её за талию. Луна склонила голову ему на плечо, закрыла глаза.

— Хороший ты, — сказала она в полусне, — права матушка… Я устала. Проводишь меня до дома?

После говорили по деревне, что Гарри сумасшедшую Луну вёл по улице, обняв. Петунья вечером даже спрашивала, пока сын кашу с маслом ел и молоком запивал, правда ли? Гарри отмалчивался.

Все его думы были про Хозяина болот и про то, как вероломно поступил его друг, мельник. Да и какая правдивая история-то, та что Невилл говорил, или та, что Луна? 

«Нет, не испарения то были от гнилой воды, — думал парень, — не может быть. Я видел страшилище какое из болота вылезло. Но ведь мне ничего плохого не сделал Хозяин. Жизнь спас. Без него захлебнулся бы я грязью и жижей».

Когда ложился спать на печи, решил для себя ясно: пойдёт к болоту завтра. Можно ли без благодарности оставить Хозяина за спасение жизни?

* * *

Пучок спелых красивых колосьев Гарри перевязал верёвкой, сунул подмышку, положил в корзину пол краюхи хлеба, мёд, брусничное варенье, пару варёных яиц, кусок масла, накрыл всё это полотенцем, вышитым рукой матушки. По пути сорвал полевых цветов, тоже положил в лукошко. Он понятия не имел, что могло бы понравиться Хозяину болот, но надеялся, что обычные подношения его умилостивят.

Поздно вечером выскользнул он из дома и побежал через лес к тому месту, где тонул. 

Болото было чёрное и неприветливое. Тянуло гнилью, несвежей водой, какой-то тухлятиной. Однако не было ни зелёных огней, ни странных теней. Гарри, остановившись под сенью дерева и глядя на простирающуюся впереди зловещую долину, опустил на землю корзинку. Чуть оробел. Стал сомневаться, правильно ли поступает, тревожа неприкаянную душу, век ходившую по земле? Что если осерчает Хозяин и затянет-таки его в топь? Но не поблагодарить духа, оказавшего помощь, было ещё хуже. За это он может поплатиться несчастливой судьбой.

Сделав шаг вперёд, к краю трясины Гарри снял шапку, низко поклонился, коснувшись ею земли, потом сказал:

— Милостивый Хозяин, я пришёл выразить почтение, поблагодарить тебя искренне, от всего сердца за спасение жизни. Чем могу, отплачу тебе, Добрый Дух, говори, коли можешь. А не можешь, подай знак. Я уразумею…

Ни травинки не шелохнулось на болоте. Словно ветер притих, озорник. Гарри внимательно осмотрелся, подождал немного, потом нагнулся, поднял корзину в земли.

— Не хочешь говорить со мной, так и не надо. Я не в обиде. Прими дары, а если не по нраву придутся, дай понять о том. Я завтра другие принесу.

Гарри поставил корзину поближе к воде, положил рядом пшеницу, снова поклонился и ушёл.

На утро пошёл сразу к кузнецу. И так день пропустил, не работал, после обеда на речку сбегал окунуться — умаялся! Отнёс тётке снедь на поле, забрал пустой кувшин из-под молока, после вечерней зорьки встретил корову, подоил, отправил её в хлев, замкнул калитку. Весь день думал про Хозяина болот. Принял ли тот его подношения?

Как стемнело, отвязался от друзей, звавших на посиделки в дом к Гермионе, убежал знакомой тропкой к болоту.

Корзина стояла пустая. Одно лишь тёткино полотенце лежало рядом, да не брошенное, а аккуратно сложенное. Сердце Гарри забилось от радости. Принял Хозяин его подарки.

— Я так рад, что ты, Добрый Дух, не побрезговал угощением, — громко сказал он, и его голос разнёсся далеко над стылой водой. — Разреши я сегодня разделю с тобой трапезу.

И он уселся в мягкую траву, потянувшись, положил в корзину хлеб и вяленое кроличье мясо, из-за пазухи вытащил бутерброд с маслом и принялся неспешно жевать.

Прилетели к нему крупные стрекозы, повертелись рядом, пострекотали возле уха. Гарри протянул им руку, как делала Луна. К ней на ладонь они садились сразу, свешивали кружевные прозрачные крылышки и отдыхали. Совсем не боялись. К нему не пошли. Улетели. Издали раздался пронзительный птичий крик, и стайка перепелов взметнулась из кустарника. Ночь медленно опускала занавес.

— Хозяин, дозволь тебя сказкой развлечь, — негромко проговорил Гарри в темноту. — Жил-был в чащобе Зайко-Хвастунишко. Уши — лопушки, хвост — кукиш, а смелости — ни на грош. Да только был тот Зайко сметливый да хитрый: как завидит волка, не бежит, а под куст спрячется, выждет время, покуда волк задремлет, да и выскочит прямо на него с диким воплем. Волк от неожиданности в кусты, а Зайко потом молвит зверям: «Видали как я с волком справился? Я его одной левой!»

Услыхал про то медведь Косолапый, пришёл поглядеть своими глазами, что за заяц такой в лесу завёлся. Зайко, узрев этакую гору шерсти, аж поджилками затрясся, но насупился и как заорёт: «Щас как дам промеж ушей — мало не покажется!» — да сиганул в овраг со всех ног. А медведь от такой наглости попятился, споткнулся о корягу и как рухнет задом в старое дупло! Башкой о сук — хрясь! — и дух вон. Лежит, лапы кверху. Тут как раз лоси, белки лисы подоспели, видят: Зайко из оврага выскакивает, пыль столбом, а Мишка мёртвый валяется.

— Ой, батюшки! — загалдели звери. — Да он же Косолапого голыми лапами зашиб!

И давай Зайко на руках носить. Медведи ему мёд тащат, волки косточки грызённые, лисы хвостом пол подметают, птицы песни поют поутру. Посадили Зайко на пенёк, княжью шапку нахлобучили. Сидит Зайко, трясётся, зуб на зуб не попадает, а звери думают: «Это он от гнева великого. Знать плохо мы его умасливаем», — и давай стараться вдвое больше.

И стал тот трус главным над лесом. И верили ему дураки, потому что страшно было даже думать, что такой храбрец на самом деле трясогузка бесхвостая.

Гарри засмеялся громко, заливисто, так что рядом вспугнулись какие-то мелкие зверята, разбежались, зашуршав листвой. На болоте было всё тихо. Так и не показался Хозяин. Гарри посидел, посидел, потом поднялся, попрощался и домой пошёл.

Он не видел, как отделившись от кряжистого дуба, прямо подле того места, где отдыхал парень, соткалась из тьмы плотная фигура, скользнула по воде, как по озими, да и растаяла во тьме.

Каждый день с той поры стал Гарри приходить к болотам. То еду приносил, то вытесанные из дерева фигурки — лошади, зайцы, коты. Все на утро пропадало. Паренёк садился на привычное место, рассказывал о своих друзьях, о себе, как тётка его на крыльце нашла, как вырастила, как он любил её. О Луне рассказывал, и что, якобы все говорят, что это Хозяин болот жизнь её отца забрал, да только Гарри в это не верил.

— Ты добрый, — говорил он с убеждением, — не станешь губить за просто так.

Сказки Гарри становились всё пронзительнее. Он старался подбирать их так, чтобы задеть хоть что-то в неупокоенной душе. О вероломных друзьях, о несчастной любви, о смелости и жертвенности. О трусости, что портит душу пуще всего прочего. Много историй поведал, целый месяц ходил, а Хозяин всё не показывался. И тогда Гарри решил рассказать ему сказку о нём самом.

Сел на облюбованную кочку, устремил глаза вдаль и принялся говорить. Про девушку-красавицу Лили, про мельника, который всё к ней ходил свататься, а она отказывала, про знахаря-чудесника. Одно только переменил. Вместо того, чтобы пересказать, что Луна ему говорила, он изменил конец. Якобы знахарь пошёл на сделку с мельником и сделал так, чтобы Лили того полюбила в обмен на спасение жизни.

Болото вдруг всколыхнулось, поднялся ветер, швырнул в лицо Гарри горсть песка и травы, а потом раздался голос. Мягкий, низкий, бархатный, бесплотный:

— И что же, невеста так быстро и забыла знахаря? Думаешь, человеческое сердце так легко своротить с истинного пути?

У Гарри по коже побежали мурашки. Голос как будто завернул его в пуховую перину, в какую в детстве тётка заворачивала, простуженного, сразу после бани. Он поднялся на ноги, покрутил головой, но никого не увидел.

— Так и было, Хозяин, — учтиво сказал он, — али напутал я? Так ты меня поправь.

Секунду ничего не происходило, а потом как будто из самой воды поднялись зелёные огоньки, замерцали, закружились, коснулись волос Гарри, заигрались с ними, а потом отлетели и затанцевали по чёрной воде.

— Невозможно заставить полюбить, Гарри, — раздался голос из тьмы, — на это ни одно волшебство не способно. Силу искреннего сердца ничто не может победить.

— Значит, знахарь погиб просто так? — спросил юноша, оглядываясь, тщетно пытаясь найти взглядом говорившего. — Почему он не сказал мельнику о том?

Тьма вокруг вздохнула ветром и шелестом трав.

— Злому человеку бесполезно говорить о добре. Он того понять не способен.

— Эта сказка ведь о вас, Добрый Хозяин? — спросил Гарри с непонятным волнением и сделал шаг к болоту.

— С чего ты взял, что я добр? — спросил голос мягко. — Люди уже век говорят: я забираю жизни.

— Не верю в то, — решительно заявил Гарри, сделав ещё шажочек. Он медленно приближался к омуту. — Меня подхватил из тины — почему тогда? Если тебе нужны человеческие жизни, чем моя тебе не пригодилась?

Несколько долгих мгновений ответа не было. Потом Хозяин сказал:

— Смотри не оступись, Гарри. Омут близко.

И огоньки исчезли. Только цапля, тревожно снявшись с места, полетела куда-то в темноту. Но Гарри не отчаивался. Каждый день он приходил к Хозяину, развлечь его былинами, песнями, угостить сладостями, особливо вареньем. Говорил, чтобы появился перед ним, но тот отказывался. Хозяин каждый раз просил ещё историй. Сказки он любил.

* * *

Симус хмуро глядел, как Гарри, наполнив корзинку какой-то снедью, снова идёт в лес. Выглядел его друг при этом чрезвычайно взволнованным. Это продолжалось уже второй месяц, и вчера он пошёл-таки следом.

Когда он увидел, как кружатся вокруг Гарри зелёные огоньки, как запросто разговаривает его друг с болотным духом, который чуть их всех не погубил, Симус ужаснулся. Околдовал Гарри Хозяин болот. Как иначе объяснить, что он не интересуется больше посиделками с девушками, прогулками под луной под ручку с какой-нибудь кралей? Даже на работу не ходит.

Симус иной раз нет-нет, да и ухватит девчонку за руку, притянет к себе, сорвёт с алых губ поцелуй. Потом, конечно, получит звонкую пощёчину, да только дело-то уже сделано. Девчонки целоваться любят не меньше парней, только делают вид, что неприступные, а на праздник какой и юбку рады задрать. Что с них взять, с баб с этих? Даром что Милеша-краса ему всех милее, она для женитьбы, а все остальные девки — так, погулять.

Все его в деревне любили. Он был единственным сыном в семье, его мать и отец только по голове гладили и берегли. Сестёр-то кто ценить будет? Упорхнут в чужую семью и станут там жить. То ли дело сын, останется род продолжать, жену приведёт, детишек народит старшему поколению на радость.

«Да разве от меня какая девка откажется? — думал Симус. — И собой хорош, и семья у меня зажиточная. Да за меня любая пойдёт!»

Рон, тот только свою Гермиону видел, никого ему больше не надобно. Даром, что она от него нос воротила. Невилл, тот вообще терял дар речи, если рядом с девушкой оказывался. Дин спокойный был, холодный, его как будто и не интересовал никто. А Гарри…

Гарри был не таков. Ещё ни одну девушку не поцеловал, хотя по деревне всякие слухи ходили про него и про эту ненормальную Луну. Симус думал, кому нужна больная невеста? Неужто Гарри её и вправду возьмёт? Но друг ко всем относился хорошо. На охоту ходил, дичью делился, тётка его вечно всем помогала, денег с тех, кто заплатить за лечение не мог, не брала. Потому и жили они достаточно бедно, хоть и не бедствовали.

По уразумению Симуса, это было глупо. Что за блажь, добро раздавать да благотворительностью заниматься? Всё наоборот, в дом надобно нести…

Нет, Гарри нужно спасать. Околдует его злой болотный дух, затащит в топь, и сгинет друг без следа. А Симус мог бы то предотвратить, и ничего не сделал? Не бывать тому.

— Как звать тебя, Добрый Хозяин? — спрашивал Гарри, стоя ногами чуть ли не в трясине. Вокруг него роились зелёные огоньки.

Голос духа казался Симусу ужасным, зловещим. Исходившим отовсюду! Сидя в густых зарослях ежевики и шиповника, он содрогался от отвращения: как Гарри вообще может с ним разговоры вести? А тот ему сказки, песни, даже танцевал недавно. Дух не удержался и смеялся, словно ворона каркала.

— К чему тебе моё имя? — спрашивал Хозяин болот. — Разве оно что-то изменит в моей или твоей судьбе? Мой век истекает. Осталось уж недолго.

Гарри вдруг прижал руки к груди, порывисто вытянулся в струнку, будто взлететь собрался, проговорил срывающимся голосом:

— Хочу отдать тебе долг жизни, Хозяин. Что нужно сделать для того, чтобы тебя снова человеком обратить? Прошу, скажи.

Ничего ему Хозяин болот не отвечал. Оглядевшись, Гарри не унимался:

— Я в книгах читал, чтобы колдовство развеять, кровь нужна. Возьми мою!

И тут перед Гарри возникло существо. Горбатое, со страшными глазами и космами тины на плечах. Зловонное, ужасное, огромное! Симус зажал себе рот ладонью, чтобы не закричать и себя не выдать. Гарри сделал шаг назад, вздрогнул всем телом. Глаза его расширились, разглядывали в страхе изуродованное проклятием лицо со смазанными чертами, сгорбленную спину, длинные руки с опасными когтями.

Хозяин болот страшно рассмеялся:

— Мне отдашь свою кровь? Погляди, каков я. Хочешь теперь меня расколдовать?

Симус, сидя в кустах, был уверен, что друг сейчас развернётся и с криками ужаса убежит с болот. Но из глаз Гарри ушёл первый страх. Он шагнул снова вперёд, к Духу, бесстрашно дотронулся до его плеча. Рука завязла в водорослях.

— А я не боюсь тебя ни капли, — сказал он тихо, так, что Симус едва разобрал слова, — у тебя глаза человеческие, красивые. Как в сказке Луны: чёрные, что лесная тьма. Не отступлюсь, и не думай. Расколдую тебя, а если не смогу, так разделю твой последний миг. Буду рядом, обещаю.

Болотный дух удивился, застыл над холодной чёрной водой, смотрел на Гарри долго, не отрывая взгляда, потом проскрежетал:

— Зачем тебе это, Гарри?

— Сердце моё к тебе тянется, — просто сказал тот, и Симус подавился изумлением в кустах.

Гарри тем временем сделал бесстрашный шаг прямо в омут, в котором когда-то тонул, но ноги его словно по волшебству ступали по чёрной воде как по земле. Он остановился подле уродливого Хозяина болот, улыбнулся ему, как старому другу.

— Луна говорила, что ты красив, знахарь. Хочу расколдовать тебя и увидеть твоё истинное лицо. Узнать твоё имя. Тебе не удастся меня напугать. Скажи мне, ты хочешь жить?

— Да, — отозвался дух хрипло и обречённо.

— Тогда позволь помочь тебе. Скажи, что мне нужно сделать, чтобы ты снова обрёл человеческую жизнь?

Хозяин болот молчал целую вечность, потом протянул руку, кряжистую, корявую, похожую на изогнутые ветви, дотронулся до нежной щеки мальчика. Симус передёрнулся от отвращения.

— Есть средство. Меня освободит лишь настойчивость искреннего сердца.

— Что нужно сделать? — не понял Гарри. Не отшатнулся от холодного мокрого прикосновения уродливой руки.

— Пройти испытание. Сплести рубаху, напитать её своей кровью и накинуть мне на плечи. Тогда я стану человеком вновь.

— Всего-то? — обрадовался Гарри. — Я сейчас же пойду просить у моего друга Рона шерсти. Вязать я не умею, но попрошу Луну. Она меня обучит. Ты станешь свободным, Добрый Хозяин!

— Не торопись, — дух поймал его за руку, готового уже бежать, — рубаха та должна быть из чертополоха. Нужно собрать жгучие стебли, свить из них нити, а уж из них руками сплести ткань. Ты исколешь пальцы в кровь, будешь терпеть невыносимую боль. Откажись, Гарри, я не обреку тебя на такую муку…

Гарри коснулся ладонью уродливого лица. Всё, что видел — человеческие глаза. Прекрасные!

— Я справлюсь за три дня. Жди меня по истечению срока. Чертополоха в лесу много. Свободным станешь, клянусь.

И рванулся в лес, едва на Симуса в кустах не наткнулся. А тот сидел, ни жив ни мёртв, в ошеломлении, пока Хозяин болот не распался на тысячу зелёных огоньков.

* * *

—Это что, серебряник? — У Рона глаза на лоб полезли. — Откуда?

— Заработал. У приезжего торговца на посылках.

Симус спрятал монету в карман. Дин, Рон и Невилл с завистью вздохнули.

— Сегодня в корчму пойдём. Меня торговец тот с собой обещал взять. Я и вас проведу. Погуляем.

— Не знаю, бабушка… — заикнулся было Невилл, но Симус уж схватил его за руку.

— Пошли, не умрёт твоя бабушка за один вечер. Ночью влезешь в окно, на утро отоспишься, она и не заметит.

Корчма стояла недалеко от рыночной площади, через двор наискось к концу улицы. Гул стоял такой, что стены содрогались. Стук кубков, хриплый смех, визгливая мелодия скрипки — всё смешалось в одно. Двое на пороге толкались плечами, кто-то лупил кулаком по столу, требуя ещё пива. Кто-то выводил балладу пьяным голосом. По комнате ловко сновала краснощёкая дородная женщина, балансируя подносом с тяжёлыми кружками. Запах стоял терпкий, злой: жареное сало на сковороде, каша да сладкая медовуха. Перегар смешивался с мятой и полынью — кто-то только что пришёл с лугов. Пол был липкий, воздух горячий, дубовые грубые столы стояли тесно друг к другу, так что и пройти было с трудом.

Рон, Дин и Невилл, оробев, застыли на пороге. Симус выискал глазами своего торговца и храбро ввинтился в снующую толпу.

— А, гляди-ка, помощник мой, — разулыбался усатый толстяк в самом углу. С ним сидели несколько друзей. Толстяк похлопал широкой красной ладонью по скамья рядом с собой. — Хорош парень, трудолюбивый. Шустро сегодня все векселя разнёс, без него б я неделю не управился. Садись. А это кто с тобой?

Симус, сняв шапку, махнул в сторону друзей.

— Мы сызмальства вместе. Братья, почитай, мои…

— Братья, — крякнул торговец, — ну так садитесь. Чуть пива не помешает. Пробовали хоть?

Рон, Дин и Невилл, впервые оказавшиеся в корчме, глаза вытаращили, когда Симус поставил перед каждым кружку с пенным. И подмигнул, весьма довольный собой.

Вечер медленно переходил в ночь. Ближе к одиннадцати вошёл в корчму высокий мужчина. Одет был не по-деревенски: платье имел простое, но по ткани дорогое, в руках держал длинный лук, за спиной виднелись пёрышки добротных стрел, одна к одной, полированных, красивых. Вместе с ним вошли два отрока-помощника с большими сумками. К ним вышел сам хозяин корчмы и, кланяясь, повёл за стол возле того, где сидел торговец со своей компанией.

— Проходите, сударь, садитесь, сейчас вам самых лучших кушаний мигом принесём, отдохните с дороги, — елейным голосом ворковал корчмарь, потом гаркнул так, что Дин пивом подавился: — Мэри! Неси давай скорее господину Охотнику еду и питьё, да поживей! Всё за счёт заведения, конечно…

Охотник оказался среднего возраста, с обветренным загорелым лицом, серыми глазами. В корчме возникло оживление. Видать народ знал его, потому что все стали подходить и здороваться. Охотник никому не отказывал в краткой беседе, на вопросы отвечал: «Издалека. Да, путь в город держу. Работы много, корона охотничий сезон открывает».

Он сделал знак, и помощники достали из сумок дичь.

— Возьми, добрый человек, — обратился он к хозяину заведения, — в уплату за ужин и кров. Останемся три дня у тебя. Комната есть?

— А как же? — улыбался корчмарь от уха до уха. — И вам, и пособникам вашим…

— Этим и стог сена в сарае сгодится.

И Охотник бросил монету на стол. Симус глазам не поверил — золотой. Настоящий золотой! Корчмарь её сцапал, как паук — добычу, поклонился, чуть лбом столешницу не прошиб, и ушёл. Через мгновение на столе у Охотника появилась зажаренная курица, большое блюдо с картофелем, похлёбка и краюха хлеба с маслом.

Посуда на столах множилась, пиво лилось рекой, заливалась развесёлая скрипка. Рон и Невилл свои кружки и до середины не допили. Дин пригубил вторую. Симус сидел, к разговору за соседним столом прислушивался.

— Много, где бывал, — рассказывал Охотник всем желающим. Полкорчмы к нему поближе перебралось и уши развесило. — И в городах больших и в деревнях обветшалых, почти мёртвых.

— А палаты царские видал, сударь? — спросили из толпы.

Охотник кивнул.

— И даже почивал в них. Диковинки свои показывал. Царские дочки страсть как любят на них поглядеть.

— Какие диковинки? 

Охотник вытащил из сумки огромное перо. Длинное, гибкое, сильное. Оно должно было принадлежать крылу громадной птицы, выдерживать бешеный напор ветра. Было оно ярко-синее, такого и цвета-то в природе не бывает. Перо пошло по рукам, особенно понравилось женщине, разносившей по корчме еду. Она даже его себе в волосы пристроила.

— Это от какой же невиданной птицы? — удивлялся народ.

Охотник снисходительно следил, как перо кочует из рук в руки.

— Птицы-гром, — сказал он, — их осталось лишь две в наших краях. Выследил я их на рассвете в гнезде. Одна улетела, одну подстрелить удалось. Голова её висит у меня в доме, а перо так, с собой вожу, девушек поразвлечь.

— А ещё какие диковинные звери у тебя есть? — спросили из толпы.

— Всякие. Обычные есть, олень, медведь. Есть голова волка — белого, как снег, ни единого серого волоска. То редкость большая. Есть выродки. Собака с двумя головами, шестилапая лиса. А есть и такие, что никто не видел. Заяц с оленьими рогами, слыхали?

— Видал такого! — вдруг воскликнул худой пьянчужка из угла. — Проскакал намедни через луг, да и шасть в лес! У него и копыта имеются! На праздник конца лета то было.

— Да ты, поди, упился вусмерть, вот тебе черти всякие и мерещились! — крикнул кто-то, и толпа взорвалась смехом.

— Зря потешаетесь. В этих краях раньше много чудесного зверья водилось. Птицы, что сами собой исчезают и появляются, змеи, откладывающие яйца с серебряными скорлупками, танцующие лунтелята… О них другие охотники много ведают. Сейчас никого уж нет, — сказал Охотник, посмеиваясь, — тут через лес торговая дорога пролегает, не то что волшебных, обыкновенных оленей не сыщешь.

— А хотел бы ты в свою коллекцию голову болотного духа заиметь? — вдруг подал голос Симус, и все смолкли.

Охотник повернул к нему голову.

— Какого болотного духа? — спросил.

Симус зарделся щеками, но взгляда не отвёл. Вся корчма на него смотрела. Невилл, Рон и Дин рядом вытаращились в ужасе.

— Дух у нас на болоте завёлся. Своими глазами его видал. Людей обманом в топь заманивает да на дно утягивает. Разум туманит, околдовывает. Помоги, господин Охотник, избавь деревню от напасти. В лес страшно по ягоды ходить.

— Ты чего говоришь-то? — тихо спросил Рон.

— Это ж сказки! — попробовали посмеяться в толпе.

Но Охотник поднял руку, и все снова замолчали.

— И место показать сможешь? — спросил он, прищурив глаза.

Симус закивал.

— Если не веришь, вон спроси моих друзей, они скажут. Тоже видели Хозяина болот. Страшный, горбатый, жуть! Если кто и сможет его изловить да убить, так только ты, наверное.

Охотник призадумался, смерил взглядом юношей. Рон с Невиллом потупились. Дин наоборот, кивал сидел. Потом Охотник негромко сказал:

— Дух мне просто так не покажется. Тут надобно долго его выманивать. Нет у меня времени на то. А у тебя серебра не хватит, чтобы меня здесь задержать и оплатить услуги.

— Оплатой тебе станет чудесная невидаль, — сказал Симус решительно, — а духа и выманивать не надо. Я знаю того, кто за тебя уж всё сделал.

* * *

Гарри взялся за дело, хоть и знал, что чертополох — трава жгучая, в пальцы впивается пчёлами. На заре пошёл он в поле, чтоб никто не видал. Роса ещё серебрилась в траве. Стал рвать стебли голыми руками, без рукавиц. Всяк стебель что шипастая булава: колючки во все стороны, впиваются в ладонь до крови. Но он рвал и рвал, стиснув зубы. Сначала даже слёзы из глаз брызгали, так больно было, но Гарри не позволял себе остановиться. Вспоминал Хозяина болот, которому обещал прийти через три дня с подарком. Не было у того никого больше, кто помочь бы ему захотел.

Принёс он ту колючую охапку к речке, опустил в студёную воду. Вода сделалась зеленоватой и мутной, а стебли размякли, но шипы так и торчали, словно гвозди. Тогда он мял их ногами в корыте, босой, изранился, заноз нахватался. Тётка спрашивала, чем он занимается с утра до ночи, ни в поле, ни к кузнецу не ходит. Гарри только упрямо отмалчивался и руки-ноги от неё прятал, чтобы ран не видала.

После измятые стебли вынул из воды, разложил на камнях под солнцем, сушил чтоб стали ломкими. Потом трепал их, как коноплю, — бил о порог, выбивал жёсткую сердцевину. Горькая пыль летела во все стороны, оседала на языке, горло драла.

Настал черёд чесать. Взял гребень, водил им по жёстким волокнам раз за разом, и гребень выдирал колючие ворсинки, что оставались в кудели. Пальцы его к тому времени были в рубцах и ссадинах. Но он всё чесал и чесал, пока кудель не стала мягкой, податливой.

И вот, когда солнце клонилось к западу, уселся он на лавку, взял веретено, как Луна показывала. Исколотыми, распухшими, багровыми пальцами, что сгибались едва, он начал свивать тонкую нить. Всякое движение причиняло такую боль, как будто руки ножами резали острыми, жгли огнём и кололи раскалёнными иглами. Но Гарри нитку за ниткой тянул. По началу она рвалась, не слушалась, была то толще, то совсем как волосок, хрупкой, но потом он приноровился, и стала нить ровная, прочная. Веретено тихо жужжало.

Две ночи и два дня он прял, прикусывал губы, чтоб не вскрикнуть. Глаза покраснели, плечи опустились, рук он уж не чувствовал, но нить вилась и вилась, наматываясь на цевку, и чудесным образом всю его кровь и страдания в себя впитывала, как будто сама жизнь из него в эту нить переливалась.

Когда последняя нить вышла, он сплёл из неё тонкую рубаху-оберег, паутинку. Швы он делал неровные, дрожащими руками, но каждая петелька была завязана с терпением. Дни и ночи — всё смешалось. Гарри уж не различал нити перед собой.

Вспоминая, как, улучив минутку, он прибегал к дорогому другу на край леса, чтобы сказать: почти готова работа, и руки прятал. А Хозяин за те руки брал его, по пальцам гладил, и боль унималась… Вскоре Гарри увидит его лицо. Осталось чуть, полрукава — и будет готова волшебная рубаха. И будет Хозяин свободным, живым…

Сам не понял, как от работы и страданий в сон сморило. Гарри откинулся на спину на мешок с мукой, и заснул. Рубаху только себе под одежду засунул. Пуще злата она ему была дорога.

Не слышал, как тётка снаружи дверь на замок замкнула. Вся в слезах спать пошла. Околдовали сына единственного! Правду, что ли, говорят по деревне — с нечистью дружбу водит. Грех-то какой! Ну ничего. Уж она-то своего Гарри в обиду не даст. Никуда он не выйдет теперь без её догляда.

* * *

Хозяин болот сидел на старой коряге, ноги свесил в трясину, глядел на мутную луну, пятном прилипшую на небосклоне. Целый век ходил по земле нечистью, иных годов и не помнил. Много людей прошло через его топь: кто прямо, кто с оглядкой, кто с молитвой, кто с проклятьем. И всех он примечал, всякую душу насквозь видел.

Были такие, что шли смело, с добрым сердцем, не боялись болотной воды и трясины, люди светлые, улыбчивые. Их Хозяин как дорогих гостей по болоту своему проводил. Они того и не ведали, что коли нога соскользнёт, и в топь провалишься, чудесный Дух сразу из омута подхватит, незаметно, чтобы не поняли, и обратно на тропу направит.

И злые люди на болота хаживали, такие в спину ножом для собственной выгоды могут ударить. Дух их гнал прочь, поднимал туман, чтобы сбились с пути. Иной раз и сам им гадость творил, кочки под ногами убирал, чтобы вязли по пояс и скорее уходили. Разных людей Хозяин встречал.

«Человек как ручей: мелким может быть, течёт себе по узкой ложбинке — только камни мочит. Так и сердце у него мелкое. А если ручей широко разливается, то хранит под водами самоцветные камни, золото, жизнь даёт травам, рыбам. И всё вокруг него расцветает». И тяжко вздыхал Хозяин болот, потому что сам уже почти забыл, что такое быть человеком. Забыл, как сердце бьётся от страха, как в груди тепло разливается от любви, как сомнения грызут душу. Только иногда, в самые тихие ночи, когда туман стелется особо густо, накатывали на него обрывки давно прожитого.

Виделось ему: он малое дитя, руки матери — тёплые, шершавые от работы, гладят его по голове. Запах хлеба из печи, и голос ласковый:

У кота ли, у кота
Колыбелька золота.
У дитяти моего
Есть покраше его.
У кота ли, у кота
Периночка пухова,
У дитяти моего
Есть помягче его…

Но сиротство настигло его быстро. Мать и отца унесла лихорадка едва ему исполнилось тринадцать. Помнил он себя отроком: уже один, быт держал как мог, скитался по лесам. Тогда и полюбил он травы, цветы, деревья. Сила великая, сокрытая в них, открылась ему. Научился врачевать: коренья собирал, настойки варил, людей лечил от хворей. А потом и заговоры выискал в древних свитках — в город ходил специально для того. И читать учился. Помнил даже лицо одной девушки — очи ясные и косы огненные до пояса. Она приходила к нему в грёзах, улыбалась печально, говорила, что ей хорошо. Уже давно оборвалась её земная жизнь, а он остался на болотах…

И уж свыкся он со своей судьбой, да явился однажды мальчонка. Не испугался трясины, не побежал в страхе от блуждающих огоньков. Увидел духа и не дрогнул, а только улыбнулся. Заговорил, будто с давним другом. И Хозяин и сам не понял, как начал ждать его каждый вечер, среди деревьев в лесу высматривать, как думал о нём, тревожился: не простудился ли, не заблудился ли в лесу?

Гарри песни пел звонкие, про солнце и про жизнь, забавные сказки рассказывал, ничего не просил за то, не с тем приходил, чтобы нечисть задобрить да желание загадать. А уж когда пообещал побороть проклятие...

Сердце — там, где его давно не было, — отозвалось теплом. Травы зашумели звонко, запахли сладко, ветер потянул горький дымок с деревни, а над головой раскинулось синее, бездонное небо, как опрокинутая бесконечная река. А перед очами — только мальчик с удивительными зелёными глазами. И жизнь забилась в уродливом теле так сладко, так правильно. Впервые за долгий век Хозяин болот захотел жить.

Минуло три дня, с тех пор, как его Гарри принялся за дело, и всякий раз прибегал навестить его такой весёлый, не показывал, что ему больно. Спрячет руки в карманы и улыбается. «На минуточку, — говорит, — пришёл. Соскучился за тобой…» Дух пошепчет на исколотые распухшие пальцы, раны на глазах и затянутся. Но надолго ли? Никак Хозяин болот не мог помочь Гарри и ждал. Сегодня обещал прийти, сказал, что почти закончил работу, рукав остался.

Блуждающие огоньки окутали его тело, он привычно отмахнулся от них. Эти надоедливые болотные озорники век с ним не расстаются, даже жаль будет попрощаться…

Час прошёл. Второй миновал. Вот уж вечерняя зорька в багрянец одела небо. Сейчас сумерки опустятся, лес потемнеет, и Гарри придёт. Хозяин не сказал ему, что от срока, отпущенного проклятием, осталась всего ночь. Что завтра на рассвете его ждёт смерть…

Погрузившись век назад в холодную смрадную трясину с головой, он думал, что пришёл его смертный час, но злые слова, брошенные предавшим его другом обратились проклятием. Смерть так и не забрала его. Но тогда ему было всё равно, а сейчас…

Он знал, она придёт — его смерть, с множеством отвратительных инструментов, станет терзать и мучить его душу, то ничтожное, что осталось от неё. И он умрёт, снова сожалея о своём одиночестве.

Вот уж вечер сгустился на пышных лапах елей, а Гарри всё не идёт. Но что это? Мелькнула чья-то тень среди деревьев!

Хозяин торопливо принял видимый облик, подошёл к самому краю вод, почти ступил на землю. Шаги приближались…

— Гарри?

Взметнулось что-то огромное вокруг, блестящее, злое, и стало так больно, словно он вступил в огонь. Страшно закричал Хозяин болот, от этого крика содрогнулись деревья, и разбежалось всё зверьё. Вспорхнули птицы с тревожным гоготаньем. Сеть, свитая из мелких серебряных колечек, придавила его к земле, и в тех местах, где касалось серебро, тело горело невыносимой болью.

Из леса показались четверо: друг Гарри, который тогда на пеньке считал, двое незнакомых мальчиков и высокий беловолосый человек с богато украшенным луком за плечами. На руки его были намотаны верёвки. Человек дёрнул на себя сеть. Болотный дух потерял равновесие. Его грубо оттащили от спасительной воды, и к боли от серебра остро добавилось удушье.

— Не обманул, — протянул Охотник, присев на корточки над пойманной жертвой. На уродливом лице мерцали гневом и бесконечной мукой абсолютно человеческие глаза. — Надо же. Болотная нечисть. Заполучить такого в коллекцию я и надеяться не смел. Получишь золотой от меня за то, отрок.

— Я не отрок, — буркнул белый от страха Симус, не рискуя приближаться к твари, бьющейся в серебряной сети, — мне шестнадцать. Увози его скорее из деревни, сударь, не то беду накличешь.

— Вздор, — отмахнулся Охотник. — Все должны знать своего героя. Мы его сейчас в клетку посадим и на площадь выставим. Пусть народ полюбуется на диво. А потом я его убью, и все увидят, кто их от болотного духа спас. А ну! — он подтолкнул к пленённому духу своих помощников. — Связать, да держите его крепче.

Пока тащили в жгучей сети его через лес, Хозяин болот думал лишь о том, что Гарри так и не пришёл…

* * *

— Что там? Что за толпа на ночь глядя?

— Охотник какую-то нечисть поймал!

— Ой, дайте поглядеть! Ну и страшилище!

— А руки-то руки! Что иссохшие ветки.

— Страх-то какой, хорошо, что его изловили.

— Убить ирода!

— Слава господину Охотнику! От такой напасти нашу деревню избавил!

— Слава!

Болотному духу было всё равно. Что сидел он посреди площади у всех на виду, закованный в серебряные оковы, что кидали в него камни, комья земли, огрызки и объедки, что разглядывали, как дикое животное в зверинце. Опустив низко голову все унижения он сносил и думал только о том, что его Гарри не пришёл.

Он не злился. Просто что-то так сильно ныло в груди, заставляя чувствовать себя несчастным и жалким пуще обидных слов, какими награждали его собравшиеся вокруг зеваки. Хозяин болот сидел и благодарил каждый миг, проведённый вместе с Гарри. За песни, за сказки, за варенье. Вдали от воды быстро сохло его уродливое тело, перед глазами всё расплывалось. Умирал Хозяин болот. Да уж бы поскорее…

А Гарри тем временем проснулся в замкнутом сарае. Выругался на себя за то, что уснул и работу не закончил, кинулся доплетать рубаху, да на полрукава ему чертополоха не хватило. Попытался тогда он выйти наружу и ещё жгучих стеблей набрать, да не смог дверь отворить. Увидел в щель между досками тяжёлый амбарный замок, забился, закричал. Да только никто ему не ответил.

Заметался тогда Гарри по сараю. Доски добротные, нигде их просто так не пробьёшь, а внутри никаких инструментов нет, мешки с мукой и с зерном только, да глиняная посуда. Бросился тогда он плечом на дверь, потом ещё раз и ещё, пока совсем из сил не выбился. На шум пришла тётка. Гарри взмолился:

— Матушка, выпусти. Не ведаешь, что творишь. Я ведь не просто так три дня на поле не хожу. Я рубаху плету, мне надобно невинную душу спасти от гибели! Отвори, будь милостива!

Некоторое время Петунья молчала, теребила поясок, что платье на талии перехватывал. Потом ломким, тихим голосом сказала:

— Не гневись, сынок. Не выпущу. Мне рассказали твои друзья, что ты на болота ходил, что дух болотный тебя околдовал, разума лишил. Чтобы ты как бедняжка Луна, сумасшедшим по деревне прослыл? Не позволю того. Сегодня на площади нечисть эту окаянную казнят, и всё проклятье падёт. Снова станешь нормальным…

— Как казнят?! — Гарри бросился грудью на дверь так, что тётка отскочила назад, подумала, что дверь сейчас треснет. — Что ты говоришь такое?

— А так! — крикнула Петунья. — Изловили аспида проклятого. Охотник приезжий в серебряную сеть поймал — знамо дело, средство от нечисти! Сидит на площади, смертного часа ждёт. Охотник его серебряной стрелой пронзит в грудь, и кончится твоё проклятие, голова прояснится. Благодарить тогда будешь меня.

И с этими словами Петунья платье подобрала и ушла. Гарри упал на колени.

— На площади, — выдохнул он, — вдали от воды живительной… Что же делать?

Прошёл час — страшный в немом молчании. Гарри то бился в дверь, то застывал в ужасе. Под рубахой его тело кололо чудесное одеяние для Хозяина болот. Если б только выбраться, если б успеть накинуть его на плечи дорогого друга, тогда б все увидали, что пленили не нечисть, а человека!

Горячие слёзы брызнули из глаз. Гарри два раза вскрикнул в отчаянии, ударил кулаками в неподдающуюся дверь. Потом вдруг шорох услыхал.

— Друг, ты здесь?

Рон! Гарри прильнул к щели в досках.

— Рон, ты мне как брат родной, можешь ключ у матушки взять и меня выпустить? Я тебе за то по гроб буду обязанным…

— Сделали уж, — боязливо сказал рыжий, — сейчас Невилл принесёт. Он ей зубы заговорил, из дома отправил на другой конец деревни, сказал, что бабушка у него занемогла. Сейчас ключ ищет.

— А что это вы мне помогать вздумали? — подозрительно спросил Гарри.

— Не по нутру мне то, что Симус сделал. Это он Охотнику тропу к болоту показал. Нельзя так даже с нечистью. Ты б видел, как этого духа несчастного на площади истязают. Он лежит, не шевелится, в оковах, весь иссох. Мы с Невиллом, сжалившись, на него ведро воды выплеснули, так нас Охотник этот чуть не убил за то. Накричал, обозвал, отогнал.

Тут рядом тяжело затопал запыхавшийся Невилл. Один поворот ключа, и замок упал на землю.

— Торопись, Гарри, — сказал Невилл, весь потный и белый от волнения, — беги, не то опоздаешь.

И Гарри побежал, прижимая к себе колючую рубаху из чертополоха. Побежал через всю деревню, не обращая внимания на изумлённо таращившийся на него народ. Знать выглядел он неважно: всклоченный, лохматый, глаза дикие, испуганные.

На площади собралась уж вся деревня. Разожгли костры, чтобы лучше было видно, как нечисть болотную станут казнить. Сколотили наскоро даже эшафот из брёвен и на него Хозяина болот выволокли. А тот лежал, не сопротивлялся. Глаза закрыты, руки безвольно раскинуты. У Гарри от того зрелища сердце зашлось гневом и жалостью.

— А ну прочь! — заорал он так, что испуганные односельчане мигом разошлись, открывая ему путь.

Гарри бросился через площадь, расталкивая зазевавшихся. Перед самым эшафотом перед ним стеной вырос Охотник.

— Куда это ты так спешишь? — спросил он, поймав паренька крепко за запястье.

Гарри рванулся вперёд, но его крепко схватили помощники — за пояс и за плечи.

— Не ведаешь, что творишь, — закричал Гарри Охотнику в лицо, потом обернулся в толпу, взирающую с любопытством. — Не дух это! Не нечисть. Это человек заколдованный. Добрый человек, знахарь, каких свет не видывал! А ну отпустите!

И Гарри, не зная, откуда взялись силы, оттолкнул одного отрока, второго, поднырнул под руку Охотнику, вознамерившегося его поймать, и вскочил на возвышение.

Хозяин болот поднял косматую голову.

— Гарри… ты пришёл…

— Пришёл, — упал на колени Гарри, — прими в дар, сугревушка^[1], не побрезгуй.

И выхватил из-за пазухи грубую рубаху, накинул её Хозяину на голову, на плечи, продел кряжистую сухую руку в один рукав, вторую — во второй, незаконченный, расправил на теле.

Брызнул в тот момент яркий рассвет во все стороны, и люд ахнул на площади. Засверкала, запереливалась невзрачная, неумело свитая рубаха, превратилась в золотую кольчугу с кольцами драгоценными одно к одному. А в ней!

Гарри, сердцем замерев, смотрел, как спадают мох, тина, трава болотная с гладкого тела, как светится здоровьем и силой человеческая кожа, в которую превратилась грубая кора. Плеснули чёрные волосы по ветру, раскрылись восхищением бездонные глаза. Вместо духа болотного стоял ладный молодой мужчина, широк плечами, бел лицом, высок настолько, что Гарри запрокинул голову, чтоб на него взглянуть. Вот только одна рука так и осталась почерневшей, кряжистой. Та, на которую чертополоха не хватило.

Один раз только глянул на Охотника Хозяин болот, тот и попятился в страхе в толпу, а потом смешался с нею и был таков. Симус, стоящий подле растерявшихся подмастерий, на землю от раскаяния повалился. Но Хозяин уж не смотрел на него.

Поднял за руки Гарри с колен, смотревшего во все глаза на свершившееся чудо. Парень встал словно во сне, потом, смущённо зардевшись щеками, опустил глаза. Народ на площади замер в ошеломлении. Небо расписывала светлая заря.

— Благодарствую, Гарри, — Хозяин болот склонил голову, — расколдовал ты меня. Что в награду попросишь?

В полной тишине Гарри несмело подал голос:

— Мне ничего не нужно, жадобный. Дозволь только имя твоё узнать.

Хозяин улыбнулся. Потеплел глазами.

— Северус…»

— А что дальше-то было, дедушка?

Темноглазая девчушка нетерпеливо подпрыгивала на лавке. За окном бушевала метель. В избе уютно горела свеча. Все уж спали, только добрый дедушка ей в уголке сказку рассказывал.

— Знамо что, — улыбнулся тот в бороду, — стали они дружбу водить, Гарри да Северус. В соседнюю деревню перебрались, знахарским делом занялись. Северус в ученики Гарри взял, всему научил, что сам знал. Гарри потом и сам врачевателем сделался не хуже. Всё хорошо у них было.

Говорят в народе: не сила и не хитрость, не злато-серебро чудеса творят, а человеческое сердце чистое, открытое. Ежели человек идёт по жизни с правдой и с любовью, свет на плечах несёт, то перед ним отступит зло. Чудо ведь не в заклинаниях, не в колдовстве — чудо в том, чтобы другого простить, пожалеть, руку подать без корысти. А коли поселилась в душе ложь или зависть, чуда не узришь, потому что тогда сердце глухо к добру.

А Гарри и Северус и по сей день вместе.

Слыхали?

[1] Гарри называет Северуса «сугревушка», «жадобный» — так в старину называли самых дорогих, милых сердцу людей.

Жадобный — значит желанный, любимый, дорогой, бесценный. ↩ вернуться к тексту