Work Text:
— Если выйдешь за порог, Поттер, то… больше не вернёшься. Будь уверен… я не замедлю скрыть свой дом под чарами Фи… Фиделиуса.
Собранный второпях чемодан рухнул на пол — кажется, внутри что-то разбилось. Кажется, это было сердце Гарри. Репаро, безучастно подумал он, но рука так и осталась безвольной; палочка чудом не выскользнула из одеревеневших пальцев.
Осколки никогда не срастутся. Ему следует твердить это как мантру, пока он ещё не забыл о…
— Ты принял решение? — прохрипел неровный голос над ухом.
За девять лет после войны Северус ни разу не заговорил на повышенных тонах — просто не сумел бы с тех пор, как едва не умер там, в Визжащей хижине. Северус с трудом заканчивал предложения, замолкал или кашлял, когда не хватало воздуха. Потому был не слишком разговорчив, а порой выражал мысли магией.
Потому на шее Гарри, скрытый под воротником, горел ещё не до конца затянувшийся след. Было не по себе день за днём видеть тот в зеркале, но куда хуже — отвечать на вопросы Гермионы, случайно заметившей больше, чем следовало. Та в слезах умоляла его навсегда уйти из этого дома. И чемодан, зачарованный так, чтобы вместить в себя целую жизнь и любовь, уже был наготове.
Но ноги как приросли к полу.
— Я не могу дышать, Северус, — прошептал Гарри. Это было правдой во всех смыслах.
На шею, по другую сторону от слегка кровоточащей раны, привычно легла тёплая ладонь. Гарри выдохнул, растворяясь в этом прикосновении, осторожном, ласковом, извиняющемся, насколько Северус вообще в силах был признать вину. Никогда не говорил этого вслух — только:
— Тише. Очисти сознание. Так подвержен эмоциям… снова в них тонешь. Возьми меня за руку.
Глаза закрылись сами собой. В голове стоял красный туман, какой всегда бывает, когда облегчение смешивается с уже отступающим ужасом. Обернувшись и сделав шаг прочь от двери, навстречу голосу, Гарри споткнулся о брошенный на полу чемодан и расшиб бы себе лоб, но его удержали.
Северус никогда его не отпускал.
— Я же правда люблю тебя, я… я хочу, чтобы… — он задыхался и начинал лепетать что-то бессвязное. — Просто хочу, чтобы этого не бы…
— Тш-ш. Ты сейчас… в безопасности.
Завернуться бы в этот шёпот и ни о чём не думать. Пусть порыв уйти навсегда больше не повторится.
И пусть Гермиона забудет обо всём.
— Вулнера Санентур, — и края раны смыкались. Сердце замедлялось. Осколки снова становились целым.
Гарри уже засыпал, улыбаясь.
* * *
— Вчера меня не было в Аврорате, — хмуро бросил он с порога. Зацепил мордредов чемодан мизинцем ноги, взвыл от боли и левитировал тот вглубь комнаты.
Северус хмыкнул, нехотя оторвавшись от своих исследовательских записей:
— Похоже, ты проспал, Поттер. Я ушёл в лабораторию… на рассвете.
Что-то не сходилось. Ему сделали выговор, а Рон всеми силами тащил к себе в Нору, хоть и не знал того, что узнала Гермиона. Но Гарри должен был вернуться домой — как всегда возвращался.
— Я просто… не помню вчерашнего дня. Его будто вырвали из головы, целиком. Мы поссорились позавчера, так ведь? Рон сказал, что не раз посылал мне патронус…
— Зелье требовало кропотливой работы. Я закончил его… только за полночь. Я уже не могу присматривать за тобой… как за студентом.
Выговорив больше, чем позволяло дыхание, Северус содрогнулся в сильном приступе кашля, прижал ладонь к уродливому шраму. Расползшийся от подбородка до ключицы, всегда красный на белом, тот стягивал тонкую кожу безжалостной пылающей горстью. Гарри лишь покачал головой, отступая.
Он не хотел тревожить человека, которого любил, тем, что сам потерялся в реальности.
— Да, я знаю. Прости.
Просто шагнул ближе и поцеловал Северуса в висок. Снова. В щёку. Тот замер, всего на секунду, и поддался объятиям Гарри, и встретил его губы своими. Чёрные провалы никогда не смыкались — всякий раз смотрели ему в глаза, вглубь сознания, в сердце.
Он доверял Северусу и позволял использовать легилименцию. Пока тот восстанавливался в Мунго, пока не мог издать ни звука, это был их единственный способ полноценного общения. Внутри, в голове Гарри, голос не хрипел, не срывался — оставался прежним, каким был ещё вечность назад, до войны.
«Тебе лучше быть здесь. Это всё, что имеет для меня смысл».
Гарри нечасто слышал такие слова, отчего ещё больше ценил их. Этого всегда было достаточно.
Чемодан оторвался от пола и поплыл наверх — на прежнее место в старом шкафу.
* * *
Гермиона бросилась на него ураганом — буквально сбила с ног. Гарри прижал её к себе, на мгновение приподнял над землёй. Они встретились неподалёку от Хогвартса, с другой стороны Запретного леса. Аппарировали почти одновременно.
Она очень хотела поговорить наедине. Гарри разрывался между ожиданием этой встречи и нежеланием предстоящей беседы. Тема была ясна как день.
— Я рад тебя видеть! — он приобнял её и улыбнулся. — Привет. Но, пожалуйста, если ты снова начнёшь… Я не хочу об этом слышать.
— О, Гарри… — в родных глазах цвета солнца, мёда, золотой осени и старых книжных страниц, всего самого тёплого и надёжного в жизни, росла чёрная пропасть. И это, похоже, нельзя было остановить. — Я не…
— Я тебя знаю.
— Я просто хочу защитить тебя!
— Я взрослый человек, Гермиона, и сильный волшебник. В конце концов, аврор, и неплохой. На меня не действует подчиняющая магия. Я именно там, где всегда хотел быть.
— Но тебе же больно, — парировала она сквозь слёзы, кажется, искренне не понимая. — И я не про… — прикусила губу и взмахнула рукой, как в отчаянии. — Я верю, что ты можешь отплатить ему той же монетой, что сейчас ты, конечно, победил бы его в дуэли. Я верю, что он тебя… не принуждает. Наверное, я уважаю его за всё, что он сделал для нашей стороны, даже больше, чем должна, учитывая то, что теперь происходит. Но любое насилие рано или поздно уничтожит тебя изнутри. Магия залечит что угодно, кроме самых тёмных проклятий, но пока это остаётся в твоей памяти, оно…
Гарри зажмурился, перестав слушать. Неосознанно коснулся ключицы, где остался не шрам — незаметная тонкая нить. Когда они договорят, он вернётся назад, к Северусу, который после войны вынужден работать только из дома, который день ото дня его ждёт.
— Моя память в полном порядке, — солгал он. Если скажет Гермионе о провале длиной в сутки, та точно сойдёт с ума от волнения и страха. — И я в полном порядке.
Она всхлипнула и сжала его руку в своих, невесомо провела по неровным, прыгающим буквам, когда-то вырезанным на коже Гарри Кровавым пером. Амбридж была настоящей садисткой.
— Ты… просто подумай, признайся себе, какой бы стала твоя жизнь без него. Если это любовь… знаешь, ради неё не теряют друзей — а мы трое видимся всё реже.
В последние месяцы Северус не выносил, когда он пропадал в Норе или гостил у ребят, у Луны, у Невилла, в хижине Хагрида… Гарри старался сводить такие визиты к минимуму — потому что Северус нуждался в нём. Вот так проявлял свои чувства, о которых не умел говорить, которые почти не умел выражать — но, конечно, испытывал и давно принял.
— Вы с Роном теперь семья, — прошептал он, не понимая, почему на душе не уверенность, не потребность во что бы то ни стало доказать Гермионе, что она ошибается, а только пустота. — Мы с ним — тоже.
— Но разве ты счастлив?
В вопросе уже заключался неверный ответ, что превращало его в парадокс.
«Я люблю тебя», — сказал он тогда.
И услышал:
«Тебе лучше быть здесь».
И признался:
«Я не могу дышать», — пусть теперь и не помнил почему.
Гермиона всё спрашивала — на другом языке, многословно, неправильно:
— …разве ты чувствуешь, что свободен, что он даёт тебе крылья, а не вырывает их? Разве он доверяет тебе так, как ты ему? Разве ты правда мечтал о такой семье, Гарри?
Маятник часов на одной из хогвартских башен. Вот что он сейчас видел и слышал — отчётливо, будто наяву. Гигантская ось, никогда не находящая равновесия, стремительно пролетающая через недостижимую в его жизни точку гармонии. Каменные стенки, которые так далеко, что никогда не сойдутся, — как его самые близкие люди, Северус и Гермиона, тихо желающие друг другу исчезнуть. И тиканье — бесконечно отмеряющее дни, иногда пропадающее, как сознание. Обратный ли это отсчёт?
— Мне пора.
— Гарри!..
Он отстранился.
— Не бойся. Я давно выбрал его. Он мне нужен, и я ему тоже, мы… справимся, ладно?
Гермиона даже не пыталась сдержать слёзы, стереть их с лица, словно это не ему — ей было физически больно. Чудовищно больно. Гарри ненавидел смотреть, как она плачет, всем своим существом. Только как мог помочь? Он не в силах был сделать то, чего она от него ждала и на что надеялась.
Он аппарировал. Маятник качнулся в другую сторону и снова отклонился до предела.
* * *
— Поттер. Ты ранен.
— Пустяки, это просто…
— У тебя кровь на лице, — моментально, с порога, прервали его.
Гарри трансфигурировал зеркало: так было быстрее. Вдоль подбородка и правда тянулась едва заметная красная полоса. Нижняя губа ещё саднила, хотя он убедился, что привёл себя в порядок, прежде чем показываться Северусу на глаза.
Но теперь, когда тот что-то заподозрил, увиливать было бессмысленно: в любой момент залезет в голову, если ещё этого не сделал. Так что Гарри просто не имел от него тайн.
— Мы полдня были на задержании. Рон вообще угодил в Мунго — слава Мерлину, отделался только царапи…
— Меня не волнует Уизли, меня не… — Гарри вздрогнул, когда Северус закашлялся, скорчился в жутком припадке, и всё это длилось минуту, две, и на глаза навернулись злые слёзы. Чёртов Волдеморт с его змеёй, чёртова нормальная — счастливая — жизнь, которой у них никогда не будет. — Ты… — голос исчез, но Гарри давно научился читать по губам, которые сейчас не исторгали ни звука: — Не должен… собой рисковать.
Он помедлил — и всё же приблизился. Слабо, как мог, улыбнулся. Ты любишь меня. Вот о чём говоришь мне.
— Ты же знаешь, я стараюсь, я…
«Тебе лучше уволиться», — мягко, но предупреждающе прошелестело в сознании.
Что?
Гарри замер. Моргнул. Это… этого не было раньше. Они с Северусом были вместе девятый год. Он посвятил девять лет тому, чтобы стать аврором, учился брать под арест и допрашивать преступников, выходить победителем из безнадёжных дуэлей, понимать логику и предугадывать действия оступившихся, отчаявшихся или напрочь свихнувшихся. Он нашёл дело всей жизни и чего-то в нём добился. Почти получил повышение.
Так почему?..
«Тебя могли там убить, Гарри. Ты нужен мне живым».
Ему стоило — следовало — согласиться. Он должен был выполнить просьбу любимого человека, который по-настоящему за него волновался. Но Гарри не хватило смирения отказаться от, может быть, самого важного в жизни, не считая Гермионы и Рона, не считая нависшего грозовым облаком Северуса, чей неотрывный пронизывающий взгляд не предвещал ничего хорошего.
Гарри всегда замечал, как контроль терпит поражение и перерастает в одержимость. Голос Северуса заползал ему в сердце, снова разбивал, чтобы обнять то, что останется. Гарри ответил ему — потому что всегда отвечал, потому что надежда быть услышанным не умирала и в последние мгновения до неизбежного:
— Не так давно твоя работа была ещё опаснее моей — ты как никто должен понимать меня. Я уже не мальчишка, меня скоро назначат старшим аврором. Я смогу руководить рейдами, буду учиться расследовать… Ч-чт?..
Вопрос был не так уж и важен. Он хорошо знал, что. Неизвестный луч пепельно-серого цвета уже вспыхнул на конце чужой палочки. Гарри не выставлял щитов, не уворачивался, не сбегал — принимал это. Полностью. Как когда Северус прижимал его к себе по ночам, целовал, проникал внутрь, под кожу, как когда забирался к нему в голову, чтобы узнать сокровенные мысли. Это всегда причиняло боль — потому что жизнь Северуса и была концентрацией боли.
Невербальное заклятие, которого Гарри никогда прежде не встречал, нагревало и плавило внутренности, как печка, как… глоток Адского пламени. Он пугающе быстро потерялся в пространстве. Между рёбер стало так горячо, что губы больше не размыкались, глаза закатывались, крик рождался и застревал в глотке. Ногти, ломаясь, до крови царапали пол.
Единственным утешением оставалась мысль, что страх всегда длился недолго — сколько Северусу нужно… чтобы выплеснуть…
«…три на ме…»
Гарри оглох. Может, сердце не выдержало. В голове что-то разорвалось, и вдруг стало тихо-тихо — совсем как на вокзале Кингс-Кросс.
Это был последний образ перед тем, как выключили свет.
* * *
В темноте, не кромешной и оттого ещё более жуткой — лучше он не видел бы ничего, чем с опаской следил за каждой живой тенью, — мигала старая лампа. Это одновременно было и не было похоже на камеру допросов. Не то немой призрак, не то голодный дементор всё парил за спиной, но едва Гарри оглядывался — существо исчезало. Словно дело было в нём самом, словно это росло у него из затылка.
Он вдруг закашлял, задохнулся, разодрал на себе воротник, впился пальцами в горло — и отдёрнул руку так быстро, как смог, потому что не почувствовал кожи. Когда её сняли? То, что казалось комнатой, накренилось. Он наконец умирал?
«Ты убил его», — с безжалостной прямотой раздалось изнутри.
Колени подломились с хрустом. Конечности охватила смертельная слабость, его верный спутник уже девять лет.
«Ты убил его», — снова. И снова, и снова.
Гарри знал, что это правда. Это должно было однажды случиться. Если украсть сгусток света и бросить в могилу, закопать под землёй, тот, конечно же, вскоре погибнет, как бы ни сиял и ни бился. Гарри задушил его своими руками. Когда? Если бы хватило сил вспомнить…
«Ты…»
— Я признаю, — прохрипел он, скорчившись на полу, залитом кровью. Сквозь мутную пелену перед глазами проступали очертания Визжащей хижины. Сгоревшая лампа была чужой жизнью. — Но я не от… не отнимал у него… выбора. Он остался. Он знал, что я… сделаю это.
«Потому что он так сильно любил тебя?»
Воздух не добирался до лёгких с самого начала этого отвратительного кошмара.
«Или потому что он давно стал игрушкой, послушной твоей воле?»
Его трясло. Или это пол и стены менялись местами, раскачивались, как лодка с пробоиной на ледяных волнах. Или всё это было игрой теней, игрой его больного рассудка.
Гарри забыл даже своё имя. Может, это он и был мёртв. Он стоял у зеркала, но оттуда смотрело никогда не принадлежавшее ему лицо: изрезанное болью и хмуростью каменное изваяние, пыль первой седины у висков, запечатанное на дне тёмного взгляда безумие — неизгладимый след смертельного яда, или крайняя мера любви, или всё это вместе.
Он опять осел на пол между въевшимися в доски пятнами собственной крови; зажмурился, чтобы больше не видеть ничьих немигающих глаз, и не слышать ничьих голосов, и не существовать.
И проснулся.
* * *
В маленькой гостиной старого дома Северуса на Спиннерс-Энд от самого пола до самого потолка тянулись бесконечные книжные полки, между которыми кое-как втиснулись тускло горящий камин и полуразвалившиеся от времени часы. Иногда казалось, что маятник вот-вот остановится.
Гарри не сводил с того глаз, подстраивая дыхание и биение сердца под ровный медленный ритм. Так было куда легче возвращаться к жизни. Боль уходила из памяти затухающими отголосками и уже давно не ощущалась. В голове нарастал тихий непрерывный звон.
Он выдохнул, как перед прыжком в мутный, прячущий землю туман. Обернулся.
Чёрные глаза вытягивали душу. Гарри хотел и боялся понять, что таил этот взгляд, острый, горький, отчаянно-яростный, вынуждающий не двигаться, застыть на месте жертвой, угодившей в ловушку. И — мягкий, полный странного страха, зовущий к себе.
— Севе…
— Гарри, — будто с усилием выдохнул тот, и по коже побежали мурашки. Он двинулся было вперёд, на родной хриплый голос, но следом услышал: — Ты можешь… уйти. Полагаю… ты должен уйти.
И застыл.
Что-то было не так. Не только в словах, которых Северус никогда прежде не говорил, но и в голове Гарри, и в самой реальности. Звон стал сильнее.
— Теперь ты этого хочешь? — рассмеялся он от отчаяния. — Вот так вдруг?
— Не прикидывайся идиотом, — Северус всё сверлил и сверлил его глазами. Может, снова читал мысли. — Тебе хорошо известно, что я… я никогда этого не захочу. Однако ты… это твой выбор.
— К чёрту такой выбор.
— Ты не знаешь, какой сейчас день, — голос начал дрожать, волна кашля уже царапала стенки необратимо повреждённого горла, поднималась всё выше, чтобы обернуться новой болью.
— Я доверяю тебе, — улыбнулся Гарри. Признаться в этом в тысячный раз было проще всего.
Между строк Северус говорил: тебе не нужно понимать, что с тобой произошло.
Северус говорил: я могу контролировать то, где ты находишься, то, что ты чувствуешь, то, что ты помнишь.
Северус просил его принять это, не сомневаясь.
Гарри вдохнул. Глубоко, без помех. Звон исчез, словно и не возникал, словно просто почудился. Он был по-настоящему счастлив, сердце часто-часто билось в груди.
Маятник дополз до левого края часов — и застыл. Он протянул Северусу руку и сделал твёрдый шаг навстречу.
* * *
«Гарри!
Ты так и не ответил на первое письмо. Пожалуйста, свяжись со мной поскорее — пришли патронус или сову, дай знать, когда мы сможем снова увидеться. Слава Мерлину, часы в Норе показывают, что тебе не грозит опасность, но это не единственное, чего я боюсь.
Рон признался, что чувствует что-то похожее: всё чаще ловит себя на мысли, что тебя нет. Не только потому что глава Аврората уже подписал твоё заявление по собственному — и это отдельный разговор, которого я не позволю тебе избежать, Гарри! Ты всегда горел своей работой и посвящал ей всего себя. Но сейчас мне нужно сказать тебе даже не это.
Рону кажется, что тебя нет в его жизни. А может, и вообще в этом мире. Ужаснее всего, что мне трудно ему возразить. Я знаю, с кем ты живёшь, я догадываюсь, где ты, я понимаю, что ты… веришь, что счастлив. Но если тебя нет ни для кого, кроме единственного человека, это ещё один тревожный сигнал. Их становится всё больше.
Я принимаю и уважаю твои чувства, я помню, как они зародились сразу после победы, а потом ты признался мне, что, возможно, всё началось ещё на шестом курсе. Я не могу забыть, как вы с Северусом нашли друг друга, как ты почти поселился в Мунго, пока он там лечился, как ты заново учился с ним контактировать, пока он совсем не мог говорить. Как ты не оставлял его с истинно гриффиндорским упрямством, пока он не поверил, что ты правда его любишь. Я помню, как тогда тебя поддерживала. Потому что ты не исчезал, Гарри.
А теперь я прошу тебя вернуться к нам. К себе. Я знаю, что выбирать между голосом разума и голосом сердца сложнее всего, но если они говорят совсем разное — что-то не так. И, наверное, нужно прислушаться к первому, чтобы не сделать ничего непоправимого.
Прости, я рассказала Рону про ожог от Огненного кнута — что я угадала, откуда тот взялся, а ты даже не стал ничего отрицать. Если ты так и не выйдешь на связь, он… он найдёт способ добраться до вас. Как аврор. Мы не можем терять тебя и просто сидеть сложа руки, прости, если это причинит тебе боль, но я сама дописываю эти строки сквозь слёзы.
Письмо зачаровано так, что только ты сможешь прочесть его. Если кто-то другой вскроет конверт, оно вспыхнет и рассыпется, а Сигнальные чары, которые я сплела с Чарами защиты от чужих глаз, сообщат мне об этом. Жду любого ответа. Мы — Рон и я — ждём тебя, Гарри.
Твоя Гермиона».
* * *
Наверху, в маленькой спальне, было привычно темно. Солнце не могло пробиться сквозь тяжёлые шторы, и день ничем не отличался от ночи, как сон от реальности. Гарри свернулся в объятиях Северуса, столь же стальных, сколь и нежных, вычерчивая расходящиеся и сходящиеся круги на мерно вздымающейся груди.
Мысли весили тонну, но их не нужно было складывать в слова, как и поднимать глаза, чтобы установить необходимый для легилименции зрительный контакт. Если волшебник проделывал это уже тысячу раз, если знал чужое сознание не хуже собственного, если уже бывал в каждом уголке — тогда мог обойтись и без взгляда.
Поэтому Гарри не спешил выбираться из тёплого кокона рук и ничего не говорил — только выталкивал скопившиеся на душе страхи к самой поверхности и плыл на волнах обволакивающего, умиротворяющего тембра.
«Твоя верная защитница хорошо зачаровала письмо, но так и не поняла самого главного. Всё, что ты увидишь, услышишь, почувствуешь или прочтёшь, перестанет быть для меня тайной».
Гарри слабо усмехнулся. Если кто-то и хранил секреты от самого близкого на земле человека, он не хотел быть похож на таких людей.
«То, что она тебе пишет, не лишено смысла, но столь патетично и оторвано от твоей жизни, что становится голой моралью. Мудрым наставлением от миссис Всезнайки».
И как было с этим поспорить?
Он не выбирал между голосом разума и голосом сердца, потому что всегда следовал за голосом Северуса.
«Впрочем, нет ничего полезнее своевременного предупреждения — спасибо ей за это. Полагаю, прямо сейчас твой друг мечется в раздумьях, добиться ему ордера на обыск или вломиться в мой дом несанкционированно. Брать ли с собой подкрепление. Брать ли меня под арест, если ему улыбнётся неслыханная удача».
Гарри всё сильнее клонило в сон, так что он слушал вполуха. И знал: всё будет хорошо, пока они вместе. Здесь. Невидимая рука согревала сердце.
Ни он, ни Северус не совершили ничего неправильного, незаконного. Пара-тройка проклятий, брошенных в него только потому, что Северус до сих пор не оправился от последствий змеиного яда, до сих пор по крупицам возвращал себе прежний самоконтроль и рассудок, — это жертва, на которую Гарри готов был пойти, не колеблясь. Он хорошо понимал, каково это: постоянно носить в себе тёмный осколок, срываться на близких, бороться за то, чтобы быть собой, и проигрывать, но из последних сил тянуться к свету.
Свет — не сторона на войне, не всеобщее благо, не что-то абстрактное и возвышенное, чего нельзя коснуться. Личным светом для Северуса всегда был только он, Гарри. Все эти девять лет — если не дольше, ещё с тех пор, как тот встретил сына своей первой и единственной любимой женщины и поклялся защищать.
Так ли странно, что Гарри отдаляется от другой части жизни, теперь чужеродной? И что ему не удаётся быть светом для всех? И что всё поменялось, потому что это неизбежно, потому что детские мечты и привязанности редко сохраняются до самой старости?
«Конечно, мы с тобой уйдём, Гарри. Незваные гости, которые к нам собираются, никого не найдут. Спи. Я сам обо всём позабочусь и разбужу тебя, когда придёт время».
Веки послушно сомкнулись, словно только и ждали, когда им велят. В голове и вокруг разлилась тишина — беспросветно-густая, как алый туман, отчего-то хорошо знакомый Гарри.
И он утонул в ней.
* * *
Если верить часам со сломанным маятником, когда Гарри с Северусом уже взялись за руки, готовые аппарировать прочь, было около полуночи.
— Дом… — сказал тот напоследок, глотнув побольше воздуха, как делал всякий раз через каждые несколько слов; в порыве нахлынувшей нежности Гарри прижался к его безобразному шраму губами. — Это ничто. Мне не жаль терять место, гд… — голос вдруг пропал, и Северус закашлялся так сильно, словно виной тому стала не только недолгая речь.
Гарри ждал. Тот непременно заканчивал свои прерванные мысли: продолжал их вслух или с помощью легилименции, но никогда не позволял физической слабости взять верх. Гарри так любил в нём эту несгибаемость.
— Именно здесь моя мать… теряла всё своё достоинство, унижаясь перед… магглом, последним пьяницей… Это существо, которое я не могу называть ни… своим отцом, ни её мужем… её избивало. Отыскало и сломало палочку. Я… До меня ему было всяко меньше дела, чем… чем до своей благословенной бутылки. Вот что такое… больная зависимость, Поттер. Он заметил, как она перестала дышать… спустя сутки. А скоро подох сам. Это было моё единственное… утешение.
Не было никаких подходящих слов, не было никаких слов, от которых Северусу стало бы легче. Гарри не дышал, боясь спугнуть откровение сродни тем воспоминаниям, что до сих пор хранились в хрустальном флаконе. Он малодушно не отдал тот, так и держал у себя — это была единственная возможность иногда смотреть на родителей, на юного или взрослого Северуса, ещё не искалеченного войной; снова и снова проваливаться в Омут памяти в доме на Гриммо.
Впрочем, он уже несколько лет там не жил. Давно следовало вернуть фрагменты чужой памяти туда, откуда те были изъяты, чтобы они вновь стали яркими. Пусть и представляли собой концентрацию чувств Северуса к матери Гарри… Раньше он не в силах был об этом и думать, охваченный ненормальной, необъяснимой ревностью, но теперь — теперь Северус любил его, теперь призрак Лили Поттер не имел над ними никакой силы.
Когда ожидаемо начавшийся приступ сошёл на нет, тот невербально призвал к себе стеклянный шар — небольшой, помещающийся на ладони, защищённый от повреждений и оплетённый чарами Незримого расширения. Внутри, под красной дымкой, пряталось всё: лаборатория с каждым её котлом, зелья, книги и личные вещи. Северус сунул этот шар в карман мантии.
Снова взял Гарри за руку.
— Твой чемодан?
Тот опять, как когда-то, стоял у порога. Но в этот раз — никакого разбитого сердца внутри и прощания. Предпоследняя ссора практически стёрлась из памяти; теперь он даже не знал, что толкнуло его к двери, прочь из дома, как к пропасти. В тот день он так и не сделал последний шаг — обернулся. И всё-таки…
«Гарри».
Он опять заблудился в мыслях, и Северус звал его обратно.
Нет, всё это было неважно. Если Северус простил его, если они оба друг друга простили — к чему зацикливаться на том, что утратило смысл?
Гарри вложил чемодан, давно собранный, прочно застёгнутый, в протянутую ладонь. Конечно, Северус помогал ему прийти в себя, и он счастлив был принимать эту заботу. Туман в голове не развеялся до конца — и не смог бы за такой короткий срок. Руки странно дрожали. Северус забрал его чемодан, как когда-то забрал сердце, как теперь забирал его, Гарри, с собой.
Дверь протяжно завыла, будто оборотень на луну, и захлопнулась с треском. На небе не было ни облаков, ни звёзд — или те ускользали от Гарри, играли с ним в прятки, а Северус был с ними заодно.
Спустя мгновение они аппарировали — с потревожившим ночную тишину едва слышным хлопком и никем не замеченные. Когда земля под ногами исчезла, сознание снова заволокло темнотой.
* * *
«Тш-ш. Не просыпайся, пока мы не спрячемся, Гарри. Пока я не спрячу тебя. От тебя, ото всех, кто станет искать.
Пока не спрячу то, чего ты не должен знать.
Девять лет назад, когда ты доверился мне безоглядно, когда снял самый последний, инстинктивный слой ментальной защиты… Когда ты впускал меня в своё сознание каждую нашу встречу, чтобы я мог говорить с тобой как полагается, когда подарил мне новый голос взамен потерянного — и когда открыл своё сердце…
Тогда, разумеется, я не сказал тебе, что не умею любить так бескорыстно и самоотверженно, как любишь ты сам, как любила Лили. Я умолял Тёмного Лорда, а вскоре и Дамблдора, чтобы они пощадили, спасли её — только её одну. Я мечтал, чтобы она принадлежала мне, чтобы стала моей женой, когда кто-нибудь — Лорд или Альбус — падёт. В худшую ночь своей жизни я нашёл её мёртвое тело, долго рыдал над ним — и даже не заметил, что ты, Гарри, выжил, что ты тоже плачешь в своей детской кроватке. Мне было плевать на её сына, оставшегося сиротой, на чьих глазах только что случилось самое страшное.
Спустя семнадцать лет ты ещё раз прошёл через ад — и пришёл ко мне с этой необъяснимой… влюблённостью, которая никогда не должна была вспыхнуть. И я… я в самом деле привязался к тебе, Поттер. Не захотел, не смог тебя прогнать. Однако не иначе как предчувствовал, чем всё обернётся, и дал тебе совет.
Девять лет назад я считал его правильным.
Артефакт в виде стеклянного шара помогает распознать ментальное вторжение. Он тихо звенит, когда твоё сознание подвергается чужому воздействию, и этот звон становится всё громче, пока воздействие не прекратится. Крайне полезная вещица при контакте с сильным легилиментом вроде Дамблдора. Уверен, тот постоянно заглядывал в головы ничего не подозревающим ученикам. Шар прозрачен, если ты впускаешь другого человека добровольно; загорается белым, когда кто-то ломится сквозь закрытые двери, чтобы узнать твои секреты, и красным — когда твои воспоминания корректируются или стираются.
Отыскав такой шар по моей настойчивой рекомендации, а скорее требованию, первое время ты исправно таскал его в кармане, когда приходил в Мунго. Но тебя всегда раздражал непрерывный — «бесполезный, сэр» — звон на краю сознания, так что вскоре ты сам отказался от меры предосторожности и в который раз поклялся мне в безграничном доверии. Несколько лет спустя, переехав ко мне жить, ты прихватил тогда ещё прозрачный шарик с собой, но так и не вынул из чемодана, не поставил на каминную полку. Ты — как и я — напрочь забыл о нём, пока однажды не взял его в руки и не обнаружил, что он превратился в горячую сферу, охваченную алым пламенем…
Ты пожелал, чтобы этого не было. Ты признался, что не можешь дышать, и вовсе не потому, что последняя рана заживала так медленно. Ты едва не ушёл от меня — так сильно испугался, что твоё сознание уже не твоё, ты — не ты, что, вероятно, я заставил тебя полюбить меня. Нет, Поттер. Мне бы никогда не пришло в голову выдумать, зародить и взрастить в тебе это странное чувство, появившееся вопреки здравому смыслу, по-настоящему ошеломившее меня в той больничной палате.
Но я никогда не был хорошим человеком, Гарри, я исчерпал лимит своего благородства в Визжащей хижине. Я не мог позволить тебе уйти, даже если ты этого хотел. Особенно когда ты хотел. Я не мог позволить тебе помнить то, что мечтал забыть сам. Твой разум всегда сопротивлялся, поэтому я оставлял следы — отголоски правды, которую прятал, которая оттолкнула бы тебя навсегда.
Я прятал свою слабость — как корчился на полу во время самых невыносимых приступов, как раздирал шрам пальцами или подручными средствами, когда горло всё равно что протыкали раскалёнными иглами. Ты больше не захотел бы меня, если бы увидел таким.
Я прятал твою боль — ту, что вспыхивала на кончике моей палочки, ту, что ты всегда мне прощал. Вот мой гниющий скелет в шкафу — ты догадываешься о нём, хоть и не знаешь всего: кроме остатков яда Нагини я ношу в себе прогрессирующее проклятие, которым меня «наградили» за верную службу. Его нельзя ни контролировать, ни уничтожить. Всякая эмоция должна выплеснуться тёмным сгустком, иначе сожрёт рассудок заживо. Единственный способ на время избавиться от растущей внутри тьмы — придать ей физическую форму, найти и поразить ближайшую цель. Тебя. Только тогда станет легче дышать.
Я прятал это знание, полтора года назад окончательно отравившее мне жизнь. Именно тогда я впервые причинил тебе боль — ответил Сектумсемпрой на твой язвительный комментарий в пылу ссоры. Ты кусал губы, чтобы не закричать. Смотрел на лужу крови в слезах, с полным непониманием, а на меня — так, будто я тебя предал. Именно тогда я впервые проник в твоё сознание, чтобы стереть воспоминание.
Полтора года назад я ещё питал определённые иллюзии, но вскоре выяснил природу проклятия, и не осталось сомнений: стоит нам с тобой разойтись — и уже через месяц-другой я окажусь заперт в сырой камере Азкабана или в Мунго, в палате для душевнобольных, до конца своих дней. Смотря какой сделаю выбор, когда тебя не окажется рядом: напасть на кого-нибудь или принести в жертву собственный разум.
Недавно я был неосторожен, я не исцелил тебя как полагается, и эта чёртова всезнайка Грейнджер всё поняла, и я не нашёл другого выхода — мне пришлось позаботиться о том, чтобы это никогда не повторилось. Чтобы больше никто не заговорил с тобой.
Я прятал всё, что могло стать причиной твоего ухода. Причинял тебе боль — и привязывал к себе всё крепче. Я физически немощен, тёмная магия разъедает меня изнутри, а ты вызвался быть моим якорем и предложил искушение. То самое яблоко, живое, опьяняюще сладкое, зеленоглазое и согретое солнцем.
Без меня твоя жизнь стала бы куда легче, полнее, счастливее. Но дать её тебе выше моих сил.
Я прятал от тебя реальность и время. Пока ты не начал путаться и застревать в них, пока любовь ко мне не осталась твоей единственной непреложной истиной, всем твоим миром. Ты тоже мой мир, Гарри. Это справедливо — что наши чувства друг к другу станут одинаково сильны, придут в точку равновесия, как остановившийся наконец маятник.
Скоро всё, что только есть вокруг, тоже остановится и перестанет иметь для нас ценность. Как шар-артефакт в моих руках, который ты уже не узнал, когда мы уходили. Как все твои личные вещи, которые ты без тени сомнений вручил мне вместе с сердцем. Истрёпанный гриффиндорский шарф, старая мантия аврора и мантия-невидимка, альбом с колдографиями родителей. Учебник Принца-полукровки, который ты, Поттер, тайком стащил из Выручай-комнаты в тот же день, когда спрятал там, и сохранил. Флакон с моими воспоминаниями. Стопка писем от Грейнджер-Уизли — и на самом верху то, последнее.
Я укрою тебя в своих объятиях, Гарри. Спрячу наш новый дом под Фиделиусом, и ты станешь хранителем. Буду беречь тебя так, как берёг бы её. Лили. Так, как любил её.
Спи. Ты всегда будешь видеть счастливые сны».
* * *
Гарри в который раз проснулся с улыбкой — пусть и не знал, что её вызвало. Он никогда не успевал задержать в памяти образы подсознания. Сквозь окно в просторную комнату лилось солнце — настоящее жидкое золото. Губы невольно растянулись ещё шире, даже щёки заболели.
Северус уже ждал его внизу. Всегда ждал. То читал «Ежедневный Пророк» за чашкой крепкого кофе, то записывал формулы с такой скоростью, что буквы сливались друг с другом. Тогда Гарри отвлекал своего мастера зелий поцелуем, выхватывал лист из-под носа, потерявшего бдительность, хохотал и выводил своей рукой размашистый «Тролль». Хотя бы за почерк. Северус страшно бесился, и борьба на кухне продолжалась до тех пор, пока тот кое-как не отрывался от губ Гарри и не мчался в свою драгоценную лабораторию, чтобы в бесчисленный раз там застрять.
Но сегодня, похоже, никто никуда не спешил. Не торопясь спустившись с лестницы, с которой как-то скатился кубарем, Гарри привычно потянулся за объятием; Северус охотно отозвался и клюнул его в щёку — а спустя миг поцеловал уже как надо. Гарри куда больше любил чай, но по утрам на губах оседал горьковатый кофейный привкус.
Всё было хорошо. Он слегка отстранился, заглянул в чёрные глаза, словно в бездну, которая всегда смотрит в ответ.
Обернулся. Позади, за спиной, горел мягкий — коснись, и не тронет — огонь. Когда без причины становилось беспокойно, Гарри спускался сюда сжигать тяжёлые мысли. И Северус каждый раз оказывался рядом, будто обладал сверхспособностью разделять его чувства; легко стирал последние тени на сердце.
Взгляд упал на каминную полку. В самом её центре неизменно — может, с самого их переезда — стояла колдография. Рыжеволосая девушка с зелёными, точь-в-точь как у Гарри, глазами кружилась у небольшого пруда вместе с осенней листвой. Она была очень красивой.
Она давно умерла. Отчего-то Гарри был в этом уверен, хотя Северус никогда не говорил о её судьбе.
Однажды он спросил — и Северус назвал её имя. Похоже, когда-то они двое хорошо знали друг друга. Имела ли место история любви с несчастливым концом? Он меньше всего хотел искать ответ.
Лили, кем бы она ни была, продолжала танцевать и смеяться. А как-то раз и вовсе спряталась от Гарри — вдруг исчезла за рамкой, и тогда он не сводил глаз с опустевшего кадра, всё ждал, когда огненные вихри прядей снова мелькнут. Попытался поймать, ухватить их руками, едва опять увидел, — и это показалось ему невозможно знакомым, словно Лили не жила вне пространства и времени, словно целую вечность назад всё было наяву.
Вскоре Гарри стал часто играть с ней: то прятался сам, то искал её, пока Северус пропадал в лаборатории. Иногда он увлекался настолько, что забывал обо всём остальном. Не хотелось прощаться с Лили, даже если он знал, что вот-вот снова встретится с тем, кого любит.
Иногда дни как-то хаотично перескакивали друг через друга. После вторника наступала суббота. Гарри не мог понять принцип, как ни старался.
Иногда их дом атаковали десятки сов. Северус сжигал всё, что те приносили, сквозь приступы кашля вычерчивал палочкой замысловатые фигуры и провожал птиц с подпаленными, а то и выдранными перьями тяжёлым взглядом. Всегда защищал Гарри от этих странных существ, сеющих хаос.
Иногда он ловил себя на зарождающемся желании узнать, что прячется снаружи, за окном, в этом огромном неизведанном мире. Иногда его тянуло выйти за порог — ненадолго, всего на минуту. Пока снова не накроет усталость.
Тогда голос, роднее которого никогда не было, голос, который легко мог проникнуть и в душу, мягко звал его обратно.
И Гарри оглядывался.