Archive of Our Own

Миха непривычно весел и разговорчив. Сначала он на разный лад коверкает Голубково: Голубкино, Голубицкое, Голубятово. На Голубином Андрей не выдерживает и смеётся. Ну невозможно же сдержаться. С Михой так почти всегда.

— Ну голубое какое-то название, Андрюх, понимаешь, да? — говорит он, немного понижая голос и воровато озираясь по сторонам.

Андрей кивает — как уж тут не понять.

— Надеюсь, мы там за неделю не оголубимся!

— Я сколько лет ездил — и не оголубился, — разводит Андрей руками и облизывает внезапно пересохшие губы.

— Ну, так-то один...

И то правда. «Я без тебя и на гитаре не играл, и в группе не пел», — хочет сказать Андрей, но молчит. Без тебя, Миха, не освятится. Не оголубится.

Электричка почти пустая, только несколько стариков сидят в разных частях вагона и пара хихикающих всю дорогу девчонок где-то у самого входа. Андрей отрывает взгляд от Михи и поворачивается к окну — знакомые с детства пейзажи проносятся перед глазами. Когда он был маленьким, то представлял, что, проехав через тоннель электричка окажется в другом мире, совсем не похожем на реальный. В этом мире всё непременно будет волшебным, и населять его будут необыкновенные существа. Те существа, которых он рисовал, о которых писал. Которые хоть и были им созданы, но оставались плоскими карандашными линиями на бумаге, набором букв и рифм. До тех пор, пока он не встретил Миху, и тот не оживил их своим голосом, своей энергией и харизмой.

До Луги доезжают без происшествий. Миха сладко потягивается, ступая на перрон, Андрей тоже разминает затёкшую шею, наблюдая за тем, как натягивается чёрная футболка на худощавой груди, как задирается край, обнажая полоску кожи…

— Ты чего завис, Андрюха? — Миха одёргивает задравшуюся футболку и хлопает его по плечу.

Ничего. Ничего, о чём бы Андрей мог рассказать лучшему другу и не отхватить по лицу.

— Ничего, — Андрей с улыбкой хлопает Миху по плечу в ответ и направляется в сторону вокзала.

В автобусе людей намного больше, чем в электричке. На улице уже по-летнему жарко, даже душно, словно вот-вот должен пойти дождь, хотя небо ясное и ничего не предвещает. Окна закрыты, в чём убеждается грузный мужик, дёргая парочку со всей силой. Благо ехать недалеко, уже через полчаса они выгружаются на остановке и жадно вдыхают свежий воздух. Пахнет привычно — сухой травой, пылью и хвоей.

Миха крутит головой по сторонам, но, кажется, кроме пустынной дороги в окружении леса, не находит ничего для себя интересного.

— И чем известна эта деревня? — спрашивает Миха после минуты пути в тишине.

— Деревня как деревня, тут тьма таких по соседству, — пожимает плечами Андрей.

— Неужели нет, ну, байки какой-то или легенды там? — пытливо переспрашивает Миха, словно Андрей нарочно утаивает от него какой-то интересный рассказ.

— Ну, есть одна, тебе понравится, — заговорщицки шепчет Андрей и облизывает губы, стараясь не рассмеяться от своей задумки раньше времени. — Жил здесь как-то веке в семнадцатом помещик, все его знали и уважали, недалеко от его усадьбы была мельница, где молодой мельник работал с самого утра до самой ночи. А у мельника была сестра — первая красавица на деревне. Вот стали в народе поговаривать, что слуг помещик на мельницу не посылает, а сам за мукой захаживает. В селе уже свадьбу ждать стали — он мужик видный, девушка — красавица, отчего же свадьбу не сыграть?

— Ну! — то ли подтверждает, то ли торопит Миха.

— Да только девушка с каждым днём всё смурнее и смурнее становилась, словно тень набежала на её лицо. Зато мельник пышет жизнью и довольством. Стали люди к ним захаживать, да в глаза заглядывать, не случилось ли чего, не поселилась ли нечисть какая на единственной мельнице в округе. Как-то зашла местная сплетница — вроде никого не видать: ни мельника, ни сестрицы его, а из светёлки звуки какие-то страшные чудятся. А старуха не промах — хвать кочергу, дверь распахивает, на нечисть нацелившись… А там не нечисть, а мельник с помещиком… Голубятся. Разнесла старая сплетница молву по всей округе, вот тогда и прозвали деревню — Голубково, — конец рассказа тонет в смехе.

Миха, увлечённо слушавший «байку», пару секунд смотрит на Андрея огромными грустными глазами, а затем, осознав обман, распахивает рот в немом возмущении.

— Ах ты! — он напрыгивает на Андрея со спины и шипит в ухо, словно поглаженный против шерсти кот. — Ты всё выдумал! Я же поверил тебе! Думал, это брат что-то против влюблённых замышляет!

— Зато ты не заметил, а мы уже пришли, — Андрей указывает на дом, стоящий в начале широкой, извилистой улицы.

— Ого, тут и озеро рядом! Пойдём купаться? — Миха, прикрывая глаза от солнца рукой, смотрит на кусочек озера, синеющий за высокими камышами.

— Пойдём, конечно, нам тут целую неделю куковать, ещё устанешь и от деревни и от озера.

«И от меня», — проглатывает Андрей.

С прошлого года дом совсем не изменился. Выцветшая доска некогда жёлтого цвета, разноцветные окошки террасы, растрескавшиеся кружева наличников над крыльцом. Родной, до боли знакомый вид.

— Ну, добро пожаловать в моё княжество! — торжественно говорит Андрей и указывает на вход, приглашая внутрь.

— Да что ты, ё-моё! Пожалую-пожалую, — ворчит Миха и уже делает шаг на крыльцо, когда вдруг замечает что-то вдалеке.

Миха в два широких шага оказывается у забора и повисает на опасно шатающихся досках, глядя куда-то вправо.

— А что это за дом такой странный?

Андрей прослеживает направление его взгляда и упирается в тот самый дом: покосившийся сруб клонится к земле, крыша в прорехах, резные богатые ставни растрескались и едва держаться на высоких окнах и только раскидистые кроны высоченных вишен придают пейзажу менее мрачный вид. В груди появляется тяжесть, стоит Андрею взглянуть на этот дом. Пожалуй, единственная реальная легенда, которая есть в Голубково, связана с ним. Андрей надеялся, что Миха домом не заинтересуется, хотя и знал почти наверняка, что этому не бывать. Андрей и сам бы заинтересовался.

— Просто заброшенный дом, ничего особенного, — врёт Андрей. — Пойдём, пообедаем с дороги, бабушка говорила, что оставит нам пирожков, — манит он Миху словно вредного бродячего кота.

— Не-е-ет, что-то с ним не та-а-ак, — задумчиво тянет Миха и поворачивается, требовательно глядя на Андрея. — И я знаю, когда ты врёшь, Андрюха!

— Ага, и про помещика с мельником тоже знал? — лукаво спрашивает Андрей, нарочно умалчивая о другом вранье. О том, котором Михе точно лучше не знать.

— Это другое, блин, сказка и враньё — это разное совсем!

— Ладно, ты прав, дом этот странный… Стоял он тут ещё до революции, но на моей памяти в нём и не жил никто, да и бабушка рассказывала, что пустует он очень давно. Не знаю, правда или нет, но есть такая легенда… — Андрей делает паузу, наслаждаясь безраздельным Михиным вниманием, — что когда-то в этом доме жили отец с дочкой. Зажиточная была семья, он то ли купец важный, то ли сын боярина столбового. Дочке на роду было написано — замуж выходить по сговору, за богатого, а она возьми да влюбись в кузнеца из деревни. Отец этот союз не одобрил, запретил им видеться. Парень от горя, что с любимой не может встретиться, спрыгнул с обрыва прямо в то озеро, что тебе так приглянулось. Девушка, услышав такую весть, враз потускнела, а волосы сделались белыми, словно серебро. Не сомкнув ночью глаз, она дождалась ночи, сбежала из дому и пошла на тот самый обрыв, да вслед за любимым отправилась. Было дело в июне, и раньше говорили, что июньской ночью на озере можно встретить призрак красивой девушки, но встреча эта не сулит ничего хорошего.

Андрей замолкает, переводя дыхание. Сам он не раз слышал эту историю в разных пересказах. У бабушки она выходила менее мрачной, у девчонок более романтичной, а после рассказа старших пацанов у ночного костра Андрей и вовсе не мог спать несколько ночей.

— Жу-у-у-ть, Андрюха! История прямо на наши песни похожа! — Миха словно загорается всем собой. — А что, надо такую песню написать, назовём — «Утопленница»! Ладно, где говоришь пирожки?

Они идут в дом — там и правда на кухонном столе стоят заботливо накрытые расписным полотенцем пирожки, Миха засовывает два себе в рот и по одному берёт в каждую руку. Андрей берёт один, чтобы Михе больше досталось. Нагруженные едой, они падают поперёк одной из трёх кроватей, стоящих вдоль стен.

— А давай сходим в этот дом? — закончив со вторым пирожком предлагает Миха.

— С дуба рухнул? Это ещё зачем?

— А что, Андрюха, призраков боишься? У-у-у-у-у, — Миха корчит страшную рожу, но пирожки в обеих руках не дают полностью погрузиться в образ пугающей хтони.

— Да не боюсь я. Скорее нас соседи спалят, шныряющих по чужим домам…

— А мы дождёмся, пока стемнеет! Ну давай, Андрюха, весело будет!

На это Андрей не находит, что возразить. Он и сам обычно за любой кипеш, но почему-то именно от этого дома и этой истории колючие мурашки осыпают загривок и покалывает кончики пальцев. Возможно он слишком впечатлился этими рассказами в детстве, а узнай обо всём сейчас, как Миха, тоже загорелся бы идеей исследовать жуткий дом.

После обычных деревенских забав вроде рубки дров для печи и таскания воды из колодца они заваливаются отдыхать до самого вечера. Немного обсуждают песни и то, как не хочется, чтобы лето кончалось, ведь тогда снова начнутся скучные занятия в училище, но так или иначе разговор соскальзывает на дом.

— А ты веришь в призраков, Андрюха? — спрашивает Миха, сползая с подушки и почти укладываясь Андрею на плечо.

Мысли разбегаются, вспуганные близостью Михи. Его волосы щекотно касаются шеи, и Андрей зависает между желанием отстраниться и прижаться поближе, зарыться носом в его макушку. Почувствовать знакомый запах земляничного мыла и дешёвых сигарет…

— Ага, в призраков прошлого, настоящего и будущего, как у Диккенса, а в обычных не верю! — смеётся Андрей и немного отстраняется от греха подальше. Подальше от Михи, который и есть этот самый грех.

— Ну и хорошо! А то я подумал, что ты не хочешь идти, потому что боишься, а я тащу тебя, ё-моё, нехорошо как-то… — он, замявшись, замолкает, обрывая себя на полуслове, будто хочет сказать что-то ещё, но упрямо молчит.

Они болтают до самой ночи с перерывами на чай и пирожки, которые очень быстро подходят к концу. На озеро не идут, решая сберечь силы для ночной вылазки.

На Голубково опускается ночь. Андрей выглядывает в окно террасы, осматривая соседние дома — вокруг всё тихо, на улице такая темнота, что очертания крыш едва можно разглядеть. И только по-летнему звёздная ночь, да полная луна, сияющая как озёрная гладь, озаряют пустынную улицу. Вдалеке слышится лай собак, но тут же стихает.

— Кажется, пора, — говорит Андрей, а внутри что-то обмирает от страха. Предчувствие зудит во всём теле, сердце бьётся неровно, отбивая мистический ритм там-тама.

Миха улыбается и кивает.

Они выбираются из дома, у калитки Андрей останавливается, замирая у последней черты, которая отделяет безопасность дома от чего-то страшного и неведомого. Миха уже стоит на середине улицы, он оборачивается и смотрит на него вопросительно.

Андрей вздыхает и делает шаг за калитку. Старые петли скрипят, и в этом скрипе ему слышится предупреждение: «не ходи-и-и-и-и!», «не ходи-и-и-и-и!», «не ходи-и-и-и-и!». Но Андрей не слушает: он, словно заблудший моряк, послушно следует за пением сирены, хоть и знает, что оно приведёт его к погибели. Но не может не идти. Как можно не идти за Михиными мелодиями сердца?

Андрей со злостью захлопывает калитку и защёлкивает навесной замок.

Они быстро доходят до дома, забором которому служат несколько полусгнивших кольев и такая высокая трава, что едва не доходит Михе до плеч.

— Ну, идём? — спрашивает Миха. Кажется, что запал его немного поумерился: он то и дело косится на тёмные провалы окон и покосившуюся дверь, но даже если так — Миха ни за что на свете этого не признает.

Андрей кивает и решительно обходит его, раздвигая заросли травы. Колючий бурьян кусает каждый кусочек голой кожи, и Андрей радуется, что в последний момент сменил шорты на джинсы. Михе повезло меньше — его чёрные джинсы лишь отчасти ещё можно таковыми назвать. Изорванные по последней ленинградской моде, они едва могут защитить от колючей травы.

— Ай, твою мать! Ё-моё, зараза какая!

Андрей посмеивается, шагая впереди, и тиски, сдавливающие внутренности, как будто разжимаются. Всё будет хорошо, не может не быть. Андрей просто выдумал себе очередную страшную сказку — и сам слишком в неё поверил. Деревня как деревня. Дом как дом. Нет здесь никакой мистики.

Андрей посильнее приминает траву, чтобы Миха не так сильно кололся. Наконец они подходят к двери. Та едва держится на петлях, замка на ней нет наверняка ещё со времён революции. Андрей не даёт себе времени подумать и тянет дверь на себя: она скрипит противным «не ходи-и-и-и-и!».

Внутри темно, лунный свет едва проникает в щели ставней на окнах. Тишина густая, здесь ни ветерка, ни скрипа половиц — тягучее безвременье, безмирье. Андрею отчего-то становится жутко, он шарит рукой в пространстве, на ощупь находя Мишину руку. Он рядом, живой, тёплый — пульс частит под андреевыми пальцами.

— Чего ты? — спрашивает Миха, забирая руку. — Не так уж и страшно! — он храбрится, с любопытством оглядываясь по сторонам, словно кот, которого запустили в новое жилище.

Привыкнув к темноте, Андрей быстро осматривается. В доме почти нет мебели, только в глубине, у стены, стоит старый сундук, который, вероятно, использовался, как комод, а над ним висит портрет в поведённой от времени раме. Рисунок в ней обветшалый, выцветший, почти невозможно разобрать, кто на нём, видно только чёрные локоны, струящиеся по девичьим плечам, да глаза непонятного цвета. С ужасом Андрей наблюдает, как Миха направляется к сундуку.

— Лучше ничего здесь не трогать! — выкрикивает Андрей в запале, боясь не успеть, но Миша уже тянет руку к крышке. — Мало ли, кто тут был и что делал!

— А ко мне зараза не липнет! — смеётся Миха и тянет крышку наверх.

Сердце у Андрея, кажется, останавливается на секунду, но вопреки его страхам, ничего не происходит. Миха пожимает плечами и разочарованно заключает:

— Ничего.

Сердце отмирает. Андрей подходит к нему со спины и говорит, положив руку на плечо:

— Ну вот, говорил же, нечего тут ловить, пойдём.

Андрей разворачивается в сторону выхода и вдруг слышит грохот и вой, поднявшийся позади. Он оборачивается и видит Миху, который держится за край рамы, а глаза на портрете горят огнём.

— Миша! — Андрей бросается к нему и тянет на себя за плечо, пытаясь оторвать от рамы, но тот не двигается с места, будто приклеенный.

Андрей заходит с другой стороны, хватает Миху за лицо и вглядывается в широко открытые глаза — тот зачарованно смотрит прямо в глаза девушки на портрете и будто совсем не видит Андрея.

— Миша! Мишка, очнись! Миха, посмотри на меня! — липкий ужас растекается по всему телу, нужно бежать, но он не может оставить здесь Мишу совсем одного на милость неведомой нежити.

Горло сжимает от страха, Андрей уже не кричит, а хрипит:

— Мишенька, очнись, прошу тебя! Нам ещё столько нужно сделать, столько песен написать, я не смогу без тебя, Миша… — шепчет он лихорадочно и оседает на пол.

Вдруг по загривку бегут мурашки, в доме становится холодно, словно на дворе не жаркий июнь, а сырой ноябрь. Андрей собирается с силами и вскакивает на ноги, обхватывает Миху со спины и шепчет на ухо, сам не зная, кого хочет успокоить:

— Всё будет хорошо, слышишь? Я не отпущу тебя, только держись! Нам нельзя расцепляться, слышишь? К чёрту страшные сказки, наша закончится хорошо!

Он с удивлением отмечает, что по щекам бегут слёзы. Андрей вжимается лицом в Мишину спину и молится, хотя никогда не верил в Бога.

— Не поминай чёрта, если ко встрече не готов, — тихий девичий голос пробирается под кожу, оплетая внутренности колючими лозами.

Андрей не поворачивается — он почему-то решает, что нельзя. Он продолжает что-то шептать куда-то в район Михиной шеи — не то молитву, не то обещание.

— Он не слышит тебя, — в голосе девушки звучит насмешка. — Отпусти по-хорошему, он больше тебе не принадлежит!

Андрей сжимает футболку на Мишиной груди и думает, что ни за что не отпустит — скорее умрёт.

— Ну что ж, — усмехается девушка и Андрей чувствует, как на тело опускается огромная тяжесть, и ноги подламываются под её весом.

Теперь он может видеть обладательницу голоса — длинные волосы чёрные, как неразбавленная гуашь, которой Андрей рисовал только самые чёрные ночи, плавные черты лица и глаза, горящие огнём. На ней длинное белое платье, расшитое орнаментом, от пояса до подола увитое кроваво-красным узором. Она красива, черты лица её кажутся мягкими, но горящий взгляд делает его страшнее самой страшной рожи, которую только доводилось рисовать Андрею.

— Не смей его трогать! — кричит Андрей. Он силится встать, но не может даже пальцем пошевелить — так сильно невидимая тяжесть прижимает его к земле.

Девушка кружит вокруг Михи, заглядывает в лицо безумным, будто пьяным взглядом и улыбается.

— Как тяжела твоя сердечная тоска… Но тебе больше не придётся страдать, идём со мной, идём туда, где нет любовных мук, где нет боли… — она останавливается напротив Михи и цепляет взглядом. — В этом мире вам вместе не быть никогда. Идём со мной!

Андрей слушает это и не верит своим ушам. Сердечная тоска? Не быть вместе? О чём она говорит?.. Но подумать об этом нет времени: с ужасом Андрей наблюдает, как Миха медленно кивает и следует за ней, как заколдованный, прочь из дома, прочь от Андрея.

— Стой! Миха! — что есть сил кричит Андрей, но Миша даже не оборачивается, словно и вовсе не слышит его.

Он не может этого допустить! Нужно вырваться, нужно спасти Миху! Спустя несколько мгновений Андрей чувствует, как воздух теплеет, как июньская ласковая ночь снова опускается на проклятый дом, а вместе с этим и тяжесть, прижимающая его к земле, начинает ослабевать. Чем дальше они уходят, тем слабее становятся чары. Андрей рвётся изо всех сил, и когда наконец чувствует, что может снова двигаться, вскакивает и бежит из дома.

Куда?! Куда она могла увести его Миху?

Андрей смотрит на озёрную гладь, бликующую светом луны, и догадка озаряет его. Озеро! Там всё началось, туда она и повела Миху! Он бежит, не разбирая пути, спотыкаясь, падая и стёсывая кожу на руках до крови, но не останавливаясь. Он должен успеть во что бы то ни стало!

Пробираясь через высокий камыш к берегу, Андрей ловит себя на мысли, что боится, боится так, как не боялся никогда в жизни. И не неведомой хтони из страшной сказки, а того, что потеряет Миху навсегда.

Когда до берега остаётся несколько метров, Андрей вдруг слышит плеск, прорезающий тишину ночи. Андрей делает последний рывок, вылетая из забора высокого камыша на песчаный берег, и видит, как Миха медленно бредёт за девушкой по лунной дорожке на поверхности озера. Он уже по пояс в воде, а девушка парит над водой и смотрит на него с мягкой улыбкой.

— Миша! — Андрей бросается к нему. — Очнись, Мих!

Но Миша не слышит Андрея. Вдруг в голове вспыхивает мысль — если что-то и заставит Миху выйти из транса, то это музыка, и Андрей охрипшим от криков голосом начинает петь:

— Будь как дома, путник, я ни в чём не откажу! Я ни в чём не откажу… — Андрей тяжело переступает по илистому дну, он и сам уже по колено в воде, но продолжает идти и петь с каждым словом всё громче и громче.

На мгновение Миха останавливается, и его плечо дёргается, будто он пытается скинуть с себя что-то.

Работает! Андрей почти кричит, мажа мимо нот и задыхаясь то ли от волнения, то ли от пробирающегося холода непрогретой ещё летним солнцем воды:

— Множество историй, коль желаешь, расскажу, коль желаешь, расскажу…

На этот раз Миша дёргает головой. Андрею до него остаётся всего пара шагов, осталось схватить его и утащить на берег, спеть ему все песни, рассказать все стихи — и больше никогда не отпускать…

— Хвати-и-т! — громогласно кричит ведьма, и от силы её голоса по воде расходятся круги.

Лицо её идёт рябью, словно помехи на старом телевизоре, она взмахивает рукой — и Миха сломанной куклой оседает в воду.

— Нет-нет-нет-нет! Этого не может быть, этого не должно быть! — Андрей ныряет в воду, шарит руками, но вокруг не видно ни зги. Когда воздух в лёгких заканчивается, он выныривает, жадно вдыхая и откашливаясь. К его удивлению, девушка ещё здесь, она смотрит на Андрея со смесью жалости и любопытства. — Верни его! Он не должен умереть!

— Вернуть? Зачем? Кому нужна жизнь с неразделённой любовью? Он будет счастлив. Но ты всегда можешь последовать за ним, — она пожимает плечами. — Я так и поступила.

До Андрея начинает доходить, о чём она говорила в доме. Неужели Миха тоже..? В это почти невозможно поверить. Андрей бы скорее поверил в то что, Ленин воскрес и как зомб слоняется по стране, чем во взаимность. Но времени обдумать это как следует нет.

— Это не наша история! Не наш сюжет! Зачем ты забрала его, зачем он тебе нужен?

— Он был бы тут несчастен. Я почти что спасла его.

— Так не бывает, не бывает даже в сказках, должна быть причина, — настаивает Андрей, заговаривает. Нельзя отпускать её, нельзя дать самому страшному его кошмару сбыться.

— Души с обречённой любовью дают мне силы. А пока мой дух существует, в том мире я счастлива со своим возлюбленным.

— Но ты ошиблась — его любовь не обречённая, — Андрей и сам не верит в то, что говорит, в то, что его догадка верна. — Она взаимна, — добавляет он тихо.

Всё происходящее просто не укладывается в голове. Он впервые признаётся в любви, больше того — в любви к своему лучшему другу, и не ему самому, не кому-то из близких, а какой-то нежити из древней легенды.

Девушка подплывает к нему почти вплотную и, склонившись, внимательно заглядывает в глаза. Отчего-то в этот момент её взгляд напоминает Михин, когда Андрей приносит ему новые стихи — такой же пытливый, горящий. От этого неуместного сравнения что-то неприятно дёргается внутри.

Андрей не отводит взгляд. Он не боится быть заколдованным, как Миха, самое худшее уже всё равно случилось. Если отступит сейчас — то точно ничего не получится исправить.

— Пусть взаимна, но она обречена быть постыдным секретом, полной трудностей и препятствий.

Андрей собирает все силы, что ещё остались внутри, и говорит:

— В сказках всегда есть условия: чтобы спасти… — прости, Миха, — …царевну, нужно найти сундук с Кощеевой смертью. Чтобы вернуть к жизни Спящую красавицу, — Андрей замолкает, надеясь, что, где бы Миха сейчас ни был, он его не услышит, — нужен поцелуй любви… Чтобы забрать Эвридику из царства Аида, ни разу не оглянуться, — Андрей мешает в кучу эпохи, страны и миры, чтобы объяснить, убедить, донести, и на одном дыхании выпаливает: — Что мне нужно сделать, чтобы спасти Миху?

— А ты не скуден умом, — смеётся девушка, и смех её на этот раз не злой, он звенит переливом колокольчиков в ночной тишине.

— Двенадцать двоек в аттестате, но в сказках кое-что понимаю, — разводит руками Андрей.

— Ну что же, ты первый на моей памяти, кто смекнул задать такой вопрос, а наградой будет тебе шанс твоего… — она на мгновение заминается, — друга спасти.

Вдруг над озером появляется дымка, словно пар над кипящим молоком, какая бывает на рассвете перед особенно тёплым днём, а сквозь него проглядываются тёмные силуэты. Туман опускается, стелясь по озеру пуховым одеялом, и Андрей узнаёт в силуэтах Миху. Целую уйму Мих!

Хочется кинуться к нему, обнять, сгрести в охапку и забрать домой, накормить пирожками и улечься спать в одну кровать, под одно одеяло, чтобы жаться к тёплому боку прохладным утром и забыть эту страшную ночь, как кошмар. Но кто из Мих — его? Андрей считает, сбивается, снова считает… Один, два… Девять! Девять Мих, и все как один похожи друг на друга — тот же тёплый взгляд карих глаз, едва заметная улыбка, торчащая прядь за правым ухом, все родинки, одежда, даже вены на руках абсолютно одинаковы.

— Если и правда любишь — найдёшь своего суженого, а если нет, то и поплачешь недолго. Посмотри внимательно, к кому из них тянется сердце, к кому льнёт душа? Только не ошибись, ошибёшься — не увидишь его больше на этом свете!

Андрей зло скрипит зубами — вот же хтонь кровожадная! В глазах черти пляшут, весело ей с чужими жизнями играться!

Но делать нечего, придётся выбирать. Андрей подходит поближе, всматривается в лица, принюхивается: даже запах сигарет — и тот наколдовала, ведьма! Андрей прикасается к Михе, который стоит ближе всего — всё так же: знакомо, привычно. Он обнюхивает и трогает всех Мих, заглядывает им в рот — даже сколы на зубах повторяют друг друга во всех деталях! На его действия они не реагируют, никто не издаёт ни смешка, ни вздоха.

— Миха? — пытает счастье Андрей, но в ответ получает лишь глухое молчание. Только хтонь насмешливо прыскает в стороне.

Андрей закрывает глаза и прислушивается к себе, но так и не может найти нить ведущую к настоящему Михе.

— Попса — лучшая музыка, а панк-рок — дерьмо! — Андрея и самого дёргает от этих слов. Настоящий Миха от такого пришёл бы в ярость, но эти Михи хранят упрямое молчание.

Что-то не так. Андрей ещё раз всматривается в родные лица, но не узнаёт.

— Ночь не вечна! С первыми лучами рассвета я исчезну, и со мной — твой шанс спасти друга, — девушка кружит вокруг Андрея, в глаза заглядывает, взглядом ожигая. — Выбирай! Кто из них твой? Ошибёшься — потеряешь навечно! Никогда вам больше не свидеться!

«Никогда». Это слово, безнадёжное, безвыходное гремит в голове, орёт, вихрем завывает тоскливо. В «никогда» Андрей не может поверить, принять. «Никогда» — это не про них с Михой. Андрей знает, потому что сам «никогда» к ним пытался прикладывать и так и этак. «Он никогда не примет мои чувства», «он никогда не ответит мне взаимностью», «он никогда не должен узнать». И даже из раза в раз повторяя про себя это прогорклое, невкусное слово, Андрей чувствовал — не клеится, не пришивается к их истории. Не то, не так. И оказался прав.

Андрей задерживает дыхание, словно перед погружением в воду, и говорит, выделяя каждое слово:

— Его среди них нет.

Вдруг поднимается вихрь, воет тревожно, с присвистом. Вода недавно спокойного озера плещется, волнуется, закручиваясь вокруг Андрея. Весь мир будто встаёт на дыбы, растревоженный.

А ведьма всё куражится, смех её безумный сливается с хаосом, творящимся вокруг, вторит ему:

— Уверен? Не передумаешь?

Андрей хочет закричать: «Не уверен! Дай ещё времени!», но упрямо кивает:

— Уверен.

Всё стихает так же резко, как и начинается. И почти у самого берега из воды вдруг показывается Миха, он кашляет, задыхается и испуганным взглядом шарит по сторонам.

— Ан… дрю… кха-кха-а…

Андрей бросается к нему, обнимает, прижимает к груди и шепчет заполошно:

— Тихо-тихо, всё уже хорошо, всё хорошо, теперь всё будет хорошо, — говорит он — и наконец сам в это верит.

— Всё равно вам не быть вместе в этом мире, — раздаётся позади.

Андрей оборачивается и смотрит, как в занимающемся над озером рассвете тает образ красивой девушки, больше совсем не похожей на кровожадную нежить.

— Мы собственный создадим — и там обязательно будем счастливы, — с непоколебимой уверенностью отвечает Андрей.

Девушка грустно улыбается, и силуэт её растворяется в предутреннем тумане.

Андрей смотрит на Мишу и понимает, что от всех ночных событий совсем утратил над собой контроль и теперь гладит Миху по волосам, спускаясь на лицо, трогая губы, веки, брови — всё, до чего может дотянуться.

Но Миха не кричит, не егозит и, кажется, не хочет дать ему по лицу, и смотрит на Андрея… Сам тянется к нему, обнимает, мокрым носом утыкаясь в шею.

— Андрюшенька, спасибо, что не бросил, — шепчет он едва слышно. — Я слышал тебя, но не мог пошевелиться. Она словно морок какой-то на меня навела, в голове то и дело крутилось, что я тебе не нужен, что узнай ты, ну… Обо всём, то и вовсе меня возненавидишь, а я верил почему-то. Но когда ты запел, пелена словно спала, я потянулся на голос, на нашу песню, всем собой потянулся, но было уже поздно…

— Я бы ни за что тебя не бросил, Миша, и не брошу никогда, — со всей страстью и бескомпромиссностью первой, самой настоящей любви, говорит Андрей.

Они молчат с минуту. Тишина июньской ночи впервые звучит так уютно и спокойно. Деревня просыпается, вдалеке слышится лай собак, вот-вот запоют первые петухи.

— Выходит, оголубились всё-таки, — смущённо улыбается Миха и смотрит так открыто — с плохо спрятанной во взгляде надеждой и щемящим ожиданием, — что у Андрея сердце заходится, а душа вытанцовывает пого.

— И уже давно, — кивает Андрей, вплетает пальцы в мокрые Мишины волосы, тянет ближе и касается губами его губ.

Мишины губы на вкус как озёрная тина, но Андрей кусает их, зацеловывает словно самую сладкую сладость и счастливо улыбается прямо в поцелуй.

Бесконечная июньская ночь подходит к концу, а их сказка только начинается.