Work Text:
Понимаешь, да?
Голос у Михи умирает не сразу.
Сначала он просто хрипит сильнее обычного — что само по себе никого не настораживает, потому что Горшок, который после концерта разговаривает голосом живого человека, а не зомбака из Анархиста, вызывает куда больше вопросов. Потом начинает срываться на отдельных звуках, словно кто-то внутри глотки лениво дёргает рубильник: вот Миха ещё орёт на местного звукаря, что монитор, сука, не мониторил ни хрена; вот уже кашляет, сгибаясь пополам; вот снова выпрямляется — и продолжает выяснять отношения каким-то чудом нормально.
Ну, или почти нормально.
— Я тебе говорю, там них… ниху… — Миха хрипит, откашливается в кулак и пробует ещё раз: — Там них… Ты понима…
«Них…» чего-то там определённо есть. Возможно, нихуя. Скорее всего, именно оно.
Звукарь понимающе кивает.
— Да-да, понимаю.
Не понимает он нихуя, конечно. С этим-то как раз всё понятно.
Андрей, слушая их одним ухом, сидит на диване в углу гримёрки, держит на коленях раскрытый блокнот и пытается хотя бы приблизительно изобразить увиденную сегодня в окне церкви рожу чёрта — саму церковь рисовать скучно, а рожа хорошая, выразительная, с отбитым куском носа. Нарисованная рожа получается подозрительно похожей на звукаря. Андрей, не раздумывая, дорисовывает ей усы.
Миха тычет пальцем сначала в сцену за стеной, потом себе в ухо, потом растопыривает ладони и разводит их в стороны.
— А-а… А там…
Голос заканчивается на «там».
Не садится даже, не пропадает постепенно, просто всё, был — и нет. Из Михи вырывается только сиплый свист, похожий на жалкую попытку старого чайника сообщить, что он уже почти закипел, но сил предупредить об этом толком не осталось. Михе, конечно, в отличие от чайника, и предупреждать о подобном никогда не надо было — кипящие пузырьки прорывались на поверхность так быстро и так внезапно, что никогда не представлялось возможным успеть снять его с огня.
С его же голосом сейчас срабатывает точно так же.
В гримёрке делается удивительно тихо. Миха отчаянно моргает и пробует ещё раз:
— Х…
Выходит лишь хрип и нечто, похожее на кашель туберкулёзника.
— …уй! — тут же радостно подхватывает Балу.
Миха медленно поворачивает к нему голову.
— Всё, всё, молчу, — Шура поднимает руки. — Только теперь, получается, я молчу добровольно, а ты…
Горшок срывается с места.
Балу спасает лишь бас-гитара, оказавшаяся поперёк прохода: Миха цепляется за ремень ботинком, едва не летит мордой в пол, успевает ухватиться за спинку стула и только поэтому не убивает ни себя, ни подвернувшегося под руку Яшу. Яша подхватывает его под локоть, получает раздражённый тычок в бок — и на всякий случай отпускает.
— Ты чего? — взволнованно спрашивает он. — Голос… Совсем, что ли?
Миха яростно кивает.
— Горло болит?
Кивок.
— Сильно?
Миха морщится и качает ладонью: так, мол, средне. Терпимо. Хуйня.
— Значит, несильно, — заключает Яша.
Миха резко мотает головой.
— Сильно?
Снова отрицание.
— Так сильно или несильно? — отчаивается Яша.
Миха с сиплым мычанием закрывает лицо ладонями.
Андрей, успевший уже оценить масштабы надвинувшегося бедствия, вздыхает, захлопывает блокнот и поднимается — помогать.
— Он говорит, горло болит, но не так, чтобы прям пиздец. Так, Мих?
Миха моментально убирает руки от лица и с искренней надеждой вскидывает голову на Андрея. И не с просто с облегчением, что хоть один человек в этом сборище идиотов способен отличить «терпимо» от «не болит»; взгляд у него на секунду становится какой-то уж слишком ясный и открытый — будто Андрей сейчас не приблизительно расшифровывает невнятное размахивание ладонью, а возвращает Михе что-то действительно нужное.
— Во! — сияет Яша. — А я так и понял.
Нет, ничего Яша не понял, конечно же. Но Андрей великодушно не спорит.
— И он ещё на второй песне почувствовал, что голос летит к херам, — продолжает он, — только решил допеть, потому что фиг ли, концерт отменять? Он у нас не панк, что ли?
Миха кивает. Балу щурится:
— Это он сейчас показал?
— Не-а. Это я его знаю.
— А-а-а…
Объяснение всех устраивает. Миха несколько секунд тоже выглядит весьма и весьма удовлетворённым — до тех пор, пока Андрей не добавляет:
— А ещё Миха говорит, что был неправ, когда послал меня нахуй перед выходом. Я ж действительно говорил ему сегодня не орать дурнем, а он…
Миха, возмущённо округляя глаза, перестаёт кивать.
— …И он очень благодарит меня за заботу.
Миха открывает рот, сразу захлопывает его, резко выдёргивает из рук Андрея блокнот, перехватывает ручку и размашисто пишет поперёк чёртовой рожи:
«КНЯЗЬ ПИЗДИТ»
— Вот! — Андрей невозмутимо разворачивает блокнот к ребятам. — Подтверждает, что я всё правильно перевожу.
Поручик ржёт первым. За ним давится смешком Яша, потом Балу — этот-то вообще сгибается над своей басухой и начинает гоготать так, словно голос потерял Миха исключительно в его честь. Паша, до этого мирно ковыряющийся в проводах, поднимает голову, читает надпись и тоже прыскает.
У Михи нервно дёргаются ноздри. Он обводит парней нечитаемым взглядом — медленно и очень внимательно; однажды он убьёт всех участников собственной группы. Не сегодня, конечно, голос нельзя напрягать, да и сил после концерта маловато, но однажды — обязательно.
Андрей спокойно забирает у него блокнот, вырывает испорченную страницу и протягивает чистую:
— Пиши, чего тебе надо там?
Миха, встрепенувшись, быстро выводит:
«ПИТЬ»
— Водички простой хочет, — переводит Андрей.
Миха тут же бьёт его блокнотом по плечу.
— Да ладно, ладно! Пивасика бы, но так-то… Чай ему нужен, горячий, с мёдом, без лимона. Да, Мих?
Миха согласно угукнуть не может, поэтому просто суёт ему под нос большой палец.
— А чего это без лимона? — спрашивает Поручик.
— Он от кислого кашляет сильнее, — Андрей треплет Миху по макушке. — Так?
Миха снова показывает большой палец.
— Слушай, а ты реально его понимаешь, — удивляется Яша. — Переводить можешь!
Андрей пожимает плечами.
Чего тут удивительного-то? Они с Михой половину жизни разговаривают через грохот репетиционных точек, сцены, толпу, пьяный шум и чужие вопли. Иногда ещё через собственную обоюдную упёртость — вот там действительно слышимость хуёвая, никакие мониторы не спасают, уж поневоле научишься различать все оттенки «ё-моё». И «понимаешь, да?» — тоже, во всех его интонациях: от возмущённого наезда до почти нормальной просьбы. Так что — понимает, да.
В обозримом будущем, правда, никаких «ё-моё» не предвидится — Горшок только дёргает Князя за рукав и отчаянно тычет пальцем в дверь.
— Чаю тебе принести, — переводит Андрей.
Миха кивает.
— Мне самому тебе принести.
Миха опять кивает.
— И сигареты не возвращать?
Миха замирает.
— Это уже от меня, — довольно сияет Князь. — Вольный перевод, художественный…
Горшок же, которому так опрометчиво напомнили про сигареты, тут же пытается забраться к Князю в карман. Андрей уворачивается, ловит его за руку и довольно гогочет — пока Миха дёргается, шипит пустым горлом и явно высказывает всё, что думает о князевской самодеятельности.
— Миха говорит, — невозмутимо сообщает Андрей, — что курить ему сейчас нельзя, и он полностью с этим согласен.
— Да пошёл ты, — зачем-то озвучивает за Горшка Балу.
Миха кивает так энергично, что едва не теряет равновесие. Андрей фыркает — и замечает, что всё ещё держит Миху за руку; причём замечает это только тогда, когда Миха перестаёт вырываться и просто с нечитаемым-таки вопросом в глазах смотрит сначала на их руки, а потом на самого Андрея.
— Чего? — хмурится Андрей, но руку его всё-таки отпускает. — Чтоб не лез. Хер тебе, а не сигареты. Потерпишь уж вечерок.
Миха негодующе сипит, но получает лишь щелчок по носу.
*
Чай находится в привокзальном буфете через дорогу.
Горячей воды там наливают щедро, чего не скажешь о мёде — он обнаруживается лишь в маленькой пластиковой коробочке, подозрительно засахаренный, но выбирать особо не из чего. Андрей возвращается с двумя стаканами: один Михе, второй себе, потому что после концерта тоже дерёт горло, но не до такой степени, как у бедного Горшка. Просто Князь, как человек разумный — хотя бы в чём-то, — не пытается перекричать гитарные комбики одной глоткой.
Человек разумный входит в гримёрку — и сразу видит человека неразумного, то бишь Горшка с сигаретой.
Но даже не зажжённой пока, слава матушке Анархии. Миха сидит на подоконнике, зажимает её между губами и шарит по карманам в поисках зажигалки. Балу рядом делает вид, что вообще ни при чём. Очень убедительно делает — сидит спиной, плечи трясутся от смеха…
Андрей, решив, что убийство басиста можно отложить на попозже, с тяжёлым вздохом ставит стаканы на стол, подходит и бесцеремонно вынимает сигарету у Михи изо рта.
Миха удивлённо вскидывает брови.
— Нет.
Миха хмурится и требовательно протягивает ладонь.
— Миха, нет.
Ладонь придвигается ближе.
— Мих, ты оглох заодно?
Миха тычет себе в горло, потом показывает один палец. Одну, мол. Всего одну. Последнюю, жизненно необходимую!
— Он говорит, — Андрей с важным видом поворачивается к пацанам, — что бросает курить, — и переламывает сигарету пальцами.
Миха с беспомощным сипением хватает со стола рядом карандаш и пишет на обороте какого-то клочка бумажки:
«Я ТЕБЕ СЕЙЧАС УЕБУ!!!!»
— А, и спортом займётся, — добавляет Андрей.
Балу уже даже не ржёт нормально, только тихо стонет, вытирая глаза. Миха переводит на него тяжелющий взгляд, и Балу снова примирительно поднимает руки.
Так-то. Андрей прячет сломанную сигарету в задний карман джинсов и наконец подаёт Михе чай. Тот берёт стакан обеими руками, осторожно пробует — и тут же кривится.
— Горячо? — сочувственно спрашивает Князь.
Миха отрицательно мотает головой.
— Мёд — говнище, да?
Миха кивает.
— Но пить будешь?
Миха обречённо вздыхает и снова кивает.
— Видите, — Андрей бросает взгляд на ребят, — вот, конструктивный разговор! Всё человек прекрасно объясняет, когда не выёбывается…
Миха недовольно булькает в свой чай и пинает его в голень. Князю, конечно, больно — но почему-то очень, очень весело; он усаживается рядом на подоконник — места там, вообще-то, достаточно, но Миха не сдвигается ни на сантиметр. Андрей уже собирается толкнуть его плечом, чтоб подвинулся, но Горшок перехватывает стакан одной рукой и второй цепляется за локоть Андрея: то ли равновесие держит, то ли просто мешает устроиться удобнее.
— Ты чего? — удивлённо спрашивает Князь.
Миха в ответ смотрит так, словно это Андрей приперся на его личный подоконник, в его личную гримёрку и, возможно, вообще в его личную группу — и снова отпивает чай.
Андрей, пожав плечами, всё-таки остаётся сидеть. Иногда он Миху всё-таки не до конца понимает. Или понимает, но не так, как нужно. В любом случае, сейчас это непонимание не угрожает ни ему самому, ни Михе в частности, поэтому уходить он не собирается — пусть безголосый утопающий цепляется за него сколько его душеньке угодно. Надо что-то будет — скажет, ну или сам соскользнёт с подоконника недовольным котом.
Холодно всё-таки от окна, зато от Михи — жарко, и это, разумеется, главная причина, по которой Князь не пересаживается на свободный диван.
*
Самое удивительное — минут через двадцать группа действительно начинает обращаться не к Михе, а к Андрею, и сначала это даже… Удобно.
— Князь, спроси у него, он завтра на саундчек раньше поедет?
Андрей смотрит на Миху. Тот поднимает два пальца, показывает на часы, потом на себя и Андрея.
— В… Два. И мы с ним вдвоём сначала вокал проверим.
Кивок.
— Князь, он ту новую песню завтра хочет петь?
Миха морщит нос, качает головой, проводит ребром ладони по горлу.
— Не-а. Высокие ноты пока точно нахуй.
Кивок.
— Князь, спроси, он мой шнур забрал?
Миха показывает на Пашу пальцем, потом на сумку в углу.
— Говорит, ты сам его туда положил, склеротик, блин.
Паша лезет в сумку — шнур и вправду оказывается там.
— Офигеть, — бормочет он.
Вот именно.
И это удобно. Это чертовски удобно, потому что Князь, когда находится с головой в процессе рабочем, а не в подъёбочном, переводит с Горшковского до удивления точно. В пресс-атташе заделываться пора, не меньше.
Миха после каждого перевода слишком уж внимательно на него смотрит. Правда, ничего странного в этом нет: контролирует качество оказываемых услуг, так сказать, а то этот конкретный переводчик известен художественной самодеятельностью, подлогом и работой исключительно в собственных интересах. Но всё же, каждый раз, когда Андрей говорит за него правильно, Горшок всё сильнее расслабляется: плечи опускает, перестаёт настолько нервно сжимать кружку, моргает ленивее. Будто всё, теперь можно не следить — Князь понял.
Как будто Князь хоть в чём-то может его не понять, в самом деле.
Князь-то его понимает. А вот заглянувший в гримёрку организатор — не совсем.
— Так, мужики, по завтрашнему выступлению… — начинает он. — Я так понимаю, вокалист у вас — всё?
Миха резко поднимает голову.
— Ну, в смысле, не вообще «всё», конечно, — поправляется мужик. — Но петь не сможет. Тогда мы сейчас решим: либо отменяем, либо кто-то другой…
Миха ставит стакан так резко, что чай выплёскивается ему на пальцы. Он дёргает рукой, шипит, вскакивает, пытается заговорить — но из горла выходит лишь сип, и его тут же складывает пополам от кашля.
Андрей подхватывает его раньше, чем вообще успевает подумать, что собирается делать: одну ладонь кладёт между лопаток, второй — перехватывает под локоть.
— Да чего вы его мучаете, — организатор, едва глянув на Миху, сразу обращается к Андрею. — Ты скажи ему, пусть сидит! Мы сами всё решим…
Андрей смотрит на Миху. Тот, откашлявшись, выпрямляется медленно, вытирает рот тыльной стороной ладони и негодующе стреляет глазами сначала в мужика, а потом в Андрея. Правда вот, Андрей и без этого всё понимает.
— Миха всё слышит, вообще-то.
Организатор моргает.
— Да я понимаю, просто…
— Тогда на него смотрите, когда про него говорите. И с ним и разговаривайте. Он не беспомощный.
Где-то в углу присвистывает Поручик. Организатор переводит взгляд на Горшка, мнётся пару секунд, но всё же спрашивает:
— Ты… Петь завтра сможешь?
Миха по привычке открывает было рот, замирает и тянется за блокнотом Андрея. Пишет дольше обычного, хмурится, зачёркивает что-то, а потом разворачивает лист:
«ЕСЛИ ГОЛОС БУДЕТ — СПОЮ. НЕ БУДЕТ — НЕ СПОЮ. Я НЕ ДИБИЛ»
Балу заглядывает через его плечо:
— Ну, последнее спорно, конечно…
Миха, даже не обернувшись, с размаху шлёпает его блокнотом по голове. Балу с шипением отползает.
— Вот, — Андрей невозмутимо забирает у Михи ручку. — Значит, утром посмотрим. Сейчас он молчит, пьёт чай и… спит. И никто ничего без него не решает.
Организатор кивает — уже Михе.
— Договорились.
Миха тоже хмуро кивает в ответ.
Только когда мужик выходит, Андрей понимает, что всё ещё сгребает Миху в охапку, как самое ценное сокровище.
*
В гостинице их селят по двое. Кто с кем собирался ночевать изначально, никто уже не помнит — распределение меняется обычно по принципу «чьи вещи первыми в какой номер занесли, тот там и живёт». Но сегодня Балу торжественно вручает Андрею ключ и сообщает:
— С Михой сам разбирайся. Ты переводчик.
Миха возмущённо сипит.
— Он согласен, — говорит Андрей.
Миха показывает ему средний палец.
— …И очень рад.
В номере Миха первым делом падает на ближайшую кровать лицом вниз, и Андрей терпеливо вздыхает:
— Не спи в одежде.
Ноль реакции.
— Мих.
Горшок поднимает руку и вяло отмахивается. Андрей фыркает:
— Миха говорит, что…
В Андрея прилетает подушка — он, заржав, едва успевает поймать ту у лица.
— О, а силы-то есть!
Миха с сипением переворачивается на спину. Волосы растрёпаны, под глазами размазана подводка, губы сухие и потрескавшиеся; выглядит он так, словно его не после концерта привезли, а из проклятого старого дома вместо деда выпустили. Поэтому Андрей, великодушно поставив свои издевательства на паузу, первым делом наливает ему воды.
Миха пьёт, морщится, ставит стакан на пол и тянется за блокнотом.
«ЗАВТРА БЕЗ СПРОСА ЗА МЕНЯ НЕ ПИЗДИ!!!»
— Фига себе! — искренне удивляется Князь. — Я без спроса почти и не пизжу.
Миха подчёркивает слово «БЕЗ» так яростно, что прорывает ручкой бумагу.
— Ладно, ладно. Буду сначала уточнять.
Горшок недоверчиво щурится.
— Чё ты смотришь, Мих? Я человек слова!
Миха пишет:
«ТЫ ПИЗДОБОЛ!»
— А это уже оскорбление!
«ПРАВДА ЭТО НЕ ОСКОРБЛЕНИЕ!!!»
Андрей вырывает лист, переворачивает и пишет на обратной стороне:
«НЕ ВЫЁБЫВАЙСЯ И СПИ!!!!»
Миха читает, усмехается, комкает бумажку и швыряет в Андрея, а потом всё-таки соизволяет разуться и раздеться — и через десять минут уже спит мёртвым сном, свернувшись поверх одеяла и засунув ладонь под щёку. Андрей гасит свет, ложится на свою кровать и некоторое время слушает чужое дыхание — тяжёлое, чуть сиплое, но ровное.
Молчаливый Горшок — явление противоестественное. Вроде и спокойно, никто не орёт, не смеётся неожиданно в самое ухо, не несёт какую-нибудь ерунду из темноты, не заканчивает каждую вторую телегу своим «понимаешь, да?» — на которое Андрей обычно, уже засыпая, бурчит: «да понимаю я, понимаю, Мих…»
Только Андрею почему-то не спится — слишком уж тихо.
Спустя двадцать минут бессонных мучений он переворачивается на другой бок и, не моргая, смотрит на Миху.
Миха спит, уткнувшись в подушку: рот приоткрыт, дыхание время от времени цепляется за больное горло и выходит коротким хрипом. Андрей прислушивается, считает несколько вдохов; да ровно всё. Да нормально он дышит. Можно отвернуться — но Андрей не отворачивается.
У Михи прядь прилипает к влажному лбу. Князь поднимает руку — непонятно зачем, с собственной кровати он до неё всё равно не дотянется, — и тут же опускает обратно.
Он хочет проверить, нет ли у Михи температуры — вот, блин, зачем. Он и не дотянулся бы, конечно, ну и ладно. Утром проверит, если не забудет.
Андрей поворачивается к стене, но через минуту снова подрывается и оборачивается на Миху.
Не меняется, конечно же, ровно ничего. Но Андрею почему-то так становится — самую чуточку, но — спокойнее.
*
Утром голос не возвращается: Миха обнаруживает это сразу после пробуждения, когда пытается, ещё даже толком не проснувшись, потребовать сигарету, но выдаёт вместо этого сухой беззвучный выдох.
Андрей, уже натягивающий джинсы, оборачивается.
— О, принцесса, доброе утро!
Миха показывает ему средний палец.
— Вижу, настроение хорошее…
Горшок, что-то прохрипев, подрывается в ванную, долго полощет горло водой из-под крана, возвращается мокрый до самого живота и пробует снова:
— А…
Выходит едва слышный скрип.
— Мих, ты лучше помолчи, — искренне советует Андрей.
Миха грозно хмурится и вытягивает средний палец.
— И не нервничай.
К среднему пальцу на правой руке добавляется тот же на левой.
В столовую они спускаются вместе: Андрей — потому что голодный, Миха — потому что из его кармана ещё вчера конфискованы сигареты, теперь лежащие у Андрея. Исключительно поэтому Горшок идёт рядом, периодически врезаясь плечом в плечо и пытаясь незаметно просунуть руку в чужую куртку.
Получается… Скажем так, не то чтобы незаметно.
— Миха, — предупреждающе низким голосом говорит Князь, — я всё чувствую.
Миха выразительно смотрит ниже. Андрей фыркает.
— Я руку твою чувствую, придурок. Какие тебе сигареты? Ты когда их… Вот так, — он бьёт себя пальцами по губам, — сможешь попросить — тогда получишь…
Горшок прыскает и тут же переводит взгляд с Андреевых глаз ниже — на губы. Всего на секунду, может, и того меньше: просто смотрит, чем именно предлагается просить, логично же, но до Андрея махом доходит потайной смысл сказанного. И то, куда Миха сейчас посмотрел, тоже доходит — совершенно зря.
Господи, он мог же просто показать на горло, зачем он… На губы-то, идиот?
— Да не… Не в этом смысле, Мих! Да даже если в этом… Никаких тебе сигарет!
Миха давится смехом и щурится, смотрит уже прямо в глаза — а потом широко, совершенно бесстыже ухмыляется и с чмоком тянется к нему.
— Да нет, Миха! — шутливо шарахается от него Князь.
Миха что-то сипло мычит и снова умоляюще дёргает его за рукав.
— Нет.
Горшок бьёт его кулаком в плечо. Князь фыркает.
— Миха, нет. Терпи. Горло.
Миха так обиженно и тяжело вздыхает, что Князю на секунду становится его жалко. Но — всего лишь на секунду.
Голос Михи, по которому он до сумасшествия успел соскучиться за сутки, ему всё-таки жальче. Себя — и зачем-то отпечатавшееся в голове воспоминание, как Горшок смотрит на его губы — всё-таки тоже.
*
К клубу они подтягиваются ближе к обеду. Голос у Михи не появляется ни по дороге, ни после второй кружки дрянного чая, ни даже после того, как он минут пять торчит над раковиной в гримёрке, остервенело полощет горло и с какой-то маниакальной надеждой пробует издать звук.
Звук выходит — лишь один и очень, очень страшный. Андрей решает уточнить:
— Это ты? Или трубы?
Миха в ответ что-то сипит и молча захлопывает дверь у него перед носом.
Выступление, разумеется, переносят. Тут даже обсуждать нечего: Горшок может сколько угодно тыкать пальцем в сцену, себя, часы и небеса, призывая в свидетели всех известных ему богов, но петь ему объективно… Нечем. Он сдаётся только после того, как Андрей молча подносит к его лицу микрофон и вопросительно вскидывает брови.
Миха открывает рот, и микрофон добросовестно транслирует на весь пустой зал кашель и короткий жалкий скрип.
— Ну вот! — говорит Андрей.
Горшок, нервно дёрнув плечами, показывает ему средний палец и уходит со сцены. На ступеньках, правда, он опять едва ли не выкашливает лёгкие; Андрей идёт следом, руку не предлагает — не маленький уж, сам спустится, но подхватить, если Миху совсем уж зашатает, он готов.
Горшка не шатает. Андрей, впрочем, всё равно всегда готов.
Итого — концерта нет, зато есть три свободных часа, местная журналистка и организатор, который почему-то считает, что одно вполне способно компенсировать другое.
— Там девушка из газеты пришла, — сообщает он, заглядывая в гримёрку. — Вы же договаривались интервью дать…
Миха, уютно устроившийся в кресле с кружкой в руках, недоверчиво тычет пальцем себе в горло.
— Ну… — организатор мнётся. — Князь же… Может за тебя?
Миха тут же переводит взгляд на Андрея.
Андрей, конечно, обещал без спроса за него не пиздеть. Обещал буквально вчера. Обещал даже письменно — практически официальный документ, разве что подпись кровью поставить не успели.
— Только с его разрешения, — говорит Андрей.
Миха щурится, а потом с крайне важным видом протягивает руку ладонью вверх.
— Чего?
Горшок шевелит пальцами: давай, мол.
— Деньги за интервью? — округляет глаза Князь.
Миха утвердительно кивает.
— Охуел? — со смешком уточняет Андрей.
Ещё один кивок — жизнерадостный донельзя.
— Миха говорит, что согласен бесплатно, — сообщает Андрей организатору.
Горшок пытается плеснуть в него чаем, но Андрей вовремя отскакивает.
*
Журналистка оказывается совсем молоденькой девчонкой с огромным кассетным диктофоном, заранее заготовленной кипой листов и таким выражением лица, будто её сейчас запрут в клетке с дикими зверями — что, в принципе-то, не совсем ошибочное впечатление: Балу разваливается на диване, Яша садится рядом на полу, Поручик остаётся у стены — якобы барабанный ключ ищет, хотя установка вообще в зале.
Словом, всем внезапно до усрачки интересно посмотреть, как Князь будет официально переводить с горшковского на человеческий.
Миха устраивается рядом с Андреем, забирает его блокнот и кладёт себе на колени.
Стульев в гримёрке достаточно. Миха всё равно прижимается к Князю вплотную, так, что утыкается коленом в колено; Андрей чуть сдвигается — и Миха сползает за ним.
Андрей кидает на него непонимающий взгляд, но Миха невинно смотрит на журналистку. Да и хрен с ним.
— Начнём? — робко спрашивает девчонка.
Миха кивает.
— Миха говорит: «Начинайте, пожалуйста, мы очень рады вас видеть», — переводит Андрей.
Горшок с выражением полнейшего возмущения на лице поворачивается к нему.
— Мих, да чего? Вежливо же.
Миха оскорблённо кашляет и пишет:
«Я НИЧЕГО НЕ ГОВОРИЛ»
— Ну не молчать же мне было!
«ТЕБЕ ПОЛЕЗНО!!!»
Андрей, фыркнув, вырывает у него ручку.
— Следующий вопрос.
И поначалу всё идёт вполне прилично. Про песни, сказки, концерты и то, кто за какую часть отвечает, Миха объясняет удивительно понятно: на Князя показывает, когда речь заходит о текстах, изображает руками гитару, когда о музыке, тычет себе в висок, а затем разводит ладони на уровне паха — мол, идеи берутся хуй знает откуда.
— Миха говорит, что в голове у него всякая дрянь заводится, — переводит Андрей. — И у меня. А потом приходится совместно делать из неё песни.
Миха, поморщившись, качает ладонью: ну, приблизительно так.
— А вам вообще легко работать вместе? — спрашивает журналистка.
Миха и Андрей одновременно поворачиваются друг к другу.
— Да, — говорит Андрей.
Миха, фыркнув — мол, ага, щас! — пишет:
«НЕТ»
— В целом — да, — исправляется Князь.
Горшок яростно подчёркивает написанное.
— Миха хочет уточнить, что иногда возникают творческие разногласия.
Ниже мигом появляется:
«КНЯЗЬ ДУШНИЛА»
— Ну… В основном из-за его вспыльчивого характера.
Миха возмущённо распахивает рот. Оттуда, к сожалению, по-прежнему ничего не выходит — зато всё необходимое великолепно читается по лицу.
Журналистка заглядывает в блокнот и хихикает.
— Здесь написано… Немного другое…
— Не обращайте внимания, — невозмутимо отвечает Андрей. — Это… Авторская орфография, она затрудняет перевод.
Миха с размаху ставит после «ДУШНИЛА» ещё три восклицательных знака.
— А из-за чего вы чаще всего спорите?
Горшок немедленно показывает на Андрея. Андрей — показывает на Горшка.
— Из-за него, — говорят они практически одновременно, только вот Миха — беззвучно.
Поручик у стены не выдерживает и фыркает.
— А кто обычно прав? — спрашивает девчонка.
Оба указывают каждый на себя.
— А кто первым мирится?
А вот тут они задумываются. Миха медленно поворачивает голову к Балу, Андрей — тоже.
— Э-э, а я-то тут при чём? — удивляется Шура.
Горшок изображает руками две сцепившиеся пасти, потом показывает, как кто-то разнимает их за шкирки.
— Миха говорит, что ты суёшься не в своё дело, — смеётся Князь.
— Да я вас, дебилов, регулярно друг от друга оттаскиваю!
— Вот это он и показывает.
— А перевёл почему иначе?
Андрей пожимает плечами:
— Ну, авторский перевод получился, художественный!
Миха согласно кивает и поднимает большой палец. Журналистка смеётся и переворачивает лист:
— А это правда, что вы понимаете друг друга без слов?
— Не-е, — тут же тянет Поручик из угла. — Только со вчерашнего дня. До этого они и со словами не понимали… Горшок каждые пять минут это своё — «понимаешь, да?», Князь каждые пять минут — «да отъебись ты»…
Миха тут же прицельно швыряет в него ручку. Поручик ловит её в воздухе.
— Ну вот, например, — не сдаётся девушка, — чего Миха сейчас хочет?
Андрей смотрит на Горшка.
Тот сидит спокойно. Никакой жестикуляции, только смотрит прямо в глаза — внимательно, с едва заметной хитринкой на самом их дне. Ишь ты. Решает, значит, устроить проверку профессиональных навыков.
Только теперь, когда журналистка вслух называет это пониманием без слов, их обычная возня вдруг начинает ощущаться как-то иначе. Слишком… Личной, что ли?
Не потому, что они делают что-то из ряда вон. Как раз-таки наоборот: Миха просто смотрит — как и всегда, — ожидая, что Андрей его без слов поймёт. Но впервые кто-то совсем чужой, Андрей даже имени не запомнил, сидит напротив и с поистине исследовательским интересом наблюдает именно за этим — за тем, как Горшок выбирает из всей гримёрки Князя и молча чего-то от него… Требует. Иначе это не назвать.
Андрею, ощущающему, как по коже прокатывается волна совершенно неуместного раздражения, вдруг хочется сказать девчонке, чтоб не пялилась.
Полная чушь. Она интервью берёт — куда ей ещё смотреть?
— Миха хочет сигарету, — уверенно говорит Андрей.
Миха отрицательно мотает головой.
— Бухнуть?
Снова нет.
— Да ну, — изумляется Князь. — Чтобы интервью поскорее закончилось?
Опять мимо.
— Пожрать?
Горшок закатывает глаза.
— Ну а чего тогда?
Миха тянется за ручкой, вспоминает, что она у Поручика, щёлкает пальцами и требовательно протягивает ладонь. Получив её обратно, что-то пишет и показывает только журналистке.
Девчонка читает и расплывается в улыбке.
— Ну? — Андрей пытается заглянуть, и Миха захлопывает блокнот прямо перед его носом. — Эй! Что там?
Журналистка смотрит на Горшка, словно спрашивает разрешения. Тот отрицательно мотает головой и прижимает блокнот к груди.
— Не велено говорить, — разводит руками она.
— А-а-а, — доходит до Князя. — Значит, ничего он не хочет! Просто решил доебаться.
Миха сияет и показывает большой палец.
Андрей ржёт вместе со всеми, но внутри остаётся странное, почти обидное чувство: не угадал. Впервые за эти два дня — не угадал, а Миха ещё и явно доволен, сияет, вон. Будто специально придумал что-то, чего Андрей знать не может.
Ну и отлично, впрочем: не обязан он знать вообще всё, что в этой лохматой голове происходит. Ещё чего не хватало.
И только когда интервью заканчивается, девчонка убирает диктофон, а Андрей отвлекается на организатора, Миха вырывает исписанную страницу, складывает вчетверо и прячет в задний карман джинсов.
Андрей замечает. Разумеется, замечает.
Просто ничего не спрашивает — пока.
*
До гостиницы они добираются поздно. Несостоявшийся концерт почему-то выматывает не меньше состоявшегося: весь день кто-нибудь что-нибудь от них хочет, спрашивает, решает, переносит, уточняет. Миха вынужден общаться записками и жестами, Андрей — вовсе за них двоих. К вечеру у Князя самого начинает першить горло, а от непрерывной болтовни гудит голова, поэтому в номер они вваливаются молча.
Миха сбрасывает куртку на стул, стягивает через голову футболку и падает на кровать. На этот раз хотя бы разувается — уже достижение, воспитательная работа не проходит даром.
Андрей закрывает дверь и выдыхает.
— Ну?
Горшок приподнимает голову.
— Чего ты там журналистке написал?
Миха отмахивается и снова падает лицом в подушку.
— Мих.
Ноль реакции.
— Мих, — фыркает Андрей, — я ж всё равно узнаю.
Горшок переворачивается на спину и вопросительно вскидывает брови: это как же?
— Я ж тебя знаю.
Миха беззвучно хмыкает, но достаёт из заднего кармана сложенный лист.
— Так. А ну дай сюда.
Миша протягивает бумажку — но, когда Андрей берётся за край, не отпускает. Несколько секунд они перетягивают её каждый на себя, как два идиота, но потом Миха всё-таки сдаётся и разжимает пальцы.
Андрей разворачивает этот клочок — и видит:
«ЧТОБ ОН ХОТЬ РАЗ НЕ УГАДАЛ»
Андрей перечитывает. Потом — ещё раз, зачем-то, хотя почерк у Михи крупный, нажим такой, что буквы наверняка отпечатались на следующей странице, и ошибиться тут решительно негде.
«ЧТОБ ОН ХОТЬ РАЗ НЕ УГАДАЛ»
Князь уже открывает рот, чтобы выдать что-нибудь про человека-загадку, непостижимую горшковскую душу и первую серьёзную профессиональную неудачу переводчика, — но ни одна шутка почему-то не выходит. Застревает где-то на полпути, неприятно щекоча горло.
Миха всё ещё лежит поперёк кровати, опираясь на локти, и внимательно следит за его лицом. Улыбка у него довольная, почти победная: вот, мол, объебал-таки, хоть разочек!
Только написанное вот совсем не имеет в виду под собой, что Андрей неправильно назвал сигарету, выпивку, еду и желание поскорее закончить интервью. Не угадал — вот этот один раз, когда додуматься впрямь было почти нереально; а всё остальное, значит, угадывал, и Миха это знает.
Миха всё это время знает, что Андрей не просто несёт за него всякую хрень, пользуясь временной безнаказанностью. Миха знает, что из всех людей в гримёрке только Князю можно доверить собственный голос — даже с поправкой на пиздабольство. Потому что Андрей прекрасно понимает, когда можно наврать про благодарность, сигареты и внезапное желание заняться спортом, чтобы спровоцировать Миху на шутливую потасовку; и точно так же понимает, когда нельзя.
Когда нужно перестать ржать, встать рядом и сказать какому-то мудаку: ты на него смотри, а не на меня. Он сам всё решит.
Не талант это никакой и не мистическая связь. Просто Миха всегда находится где-то рядом — мельтешит перед глазами, орёт в ухо, лезет в драку, цепляется за рукав, а Андрей всегда, оказывается, смотрит. Так долго смотрит, что уже знает, чем отличается настоящее Михино бешенство от показного; когда тот молчит из упрямства, а когда потому, что сказать действительно нечего; когда его надо оставить в покое, а когда — ни в коем случае одного не оставлять.
Знает, как Миха дышит во сне, и что ему, мать его, может в этот момент сниться. Куда смотрит, когда пытается превратить неловкость в шутку; как после правильного перевода расслабляет плечи; как почти беспомощно ищет его взгляд, даже когда вопрос задаёт совсем другой человек.
Вот это уже знание какое-то совершенно избыточное. Совсем не необходимое для совместной работы, не выученное ради музыки и даже не нужное для того, чтобы не дать Горшку сдохнуть от собственной дурости.
Андрей это знание всё равно зачем-то набирает — годами, по крохотным вихрастым кусочкам, и только сейчас, с Михиной запиской в руках, впервые замечает, сколько всего набралось.
Миха половину своих разговоров заканчивает этим бесконечным «понимаешь, да?», будто не доверяет человеческому слуху. Будто мало ему три раза повторить одну и ту же мысль с разных сторон — надо ещё обязательно убедиться, что именно Андрей не потерялся где-нибудь на середине, слушает, всё ещё рядом. Андрей обычно отмахивается: да понял я, чего пристал; и ни разу до сегодняшнего дня не думает, что, может, Михе не ответ нужен. Ему нужно знать, что Андрей его услышал.
Охуенное время, конечно, чтобы до этого додуматься: посреди гостиничного номера, с чужой запиской в кармане и самим автором в двух шагах.
И самое паршивое — самое хорошее, блядь, — что Миха тоже всё это знает.
— Вот же ты сука, — наконец выдыхает Андрей.
Миха довольно щурится и кивает.
— Я тут, значит, два дня надрываюсь, профессиональную деятельность разворачиваю, а тебе лишь бы меня подловить?
Ещё один кивок.
— Ясно.
Андрей аккуратно складывает бумажку обратно вчетверо и убирает в карман своих джинсов. Миха мгновенно вскидывается и протягивает руку.
— Не-а.
Горшок требовательно щёлкает пальцами. Андрей фыркает:
— Моё.
Миха возмущённо тычет пальцем сначала в себя, потом в записку.
— Ты мне сам отдал.
Горшок не отдал, конечно. Горшок проиграл в честном перетягивании, но Андрей не собирается вдаваться в юридические тонкости.
Миха подползает ближе и пытается самостоятельно залезть ему в карман. Андрей ловит его за руку, дёргает на себя — несильно, чисто чтоб не шарился, — и Горшок по инерции едва не слетает с кровати, успевая только упереться свободной рукой Андрею в грудь.
Замирают они как-то совсем глупо: Миха сидит на самом краю матраса, Андрей стоит между его коленями и всё ещё держит за запястье. Волосы лезут Горшку в глаза, по шее стекает одна запоздалая капля пота — Андрей машинально следит за ней взглядом, пока та не исчезает за ключицей, а потом замечает, что Миха следит уже за ним.
И вот теперь всё, что происходило за эти два дня — и за эту сотню лет, что они знакомы, — с каким-то мерзким запозданием собирается в одну точку — и махом рассыпается на тысячи фрагментов.
Подоконник. Локоть в руке. Ладонь между лопаток. Мишин взгляд на его губы утром. Колено, прижатое к колену во время интервью. Ночная мысль о пряди на лбу.
Ничего из этого по отдельности не значит вообще нихуя. Вместе-то — тоже, скорее всего. Ну, дружат люди, трогают друг друга, пялятся, спят в одном номере. Миха вообще лезет ко всем подряд, когда ему что-то надо, и не липнет только, пожалуй, к тем, кого совсем не любит.
Только вот Андрей сейчас стоит вплотную к нему и почему-то совсем не может заставить себя отойти.
— Чего тебе? — внезапно подсевшим голосом спрашивает он.
Горшок фыркает, высвобождает руку, тянется к его блокноту и выводит:
«ЧЕГО ЗАВИС?»
— Ничего я не завис!
Миха поднимает брови.
— Я думаю, Мих.
«ОПАСНО»
— Для тебя — особенно, — фыркает Андрей и усаживается рядом — но не вплотную, а так, чтобы всё-таки оставить между ними какое-то подобие пространства.
Миха тут же замечает это. Конечно, блин, замечает — он вообще сегодня, оказывается, замечает слишком многое. Он смотрит вниз, на расстояние между ними, потом снова вскидывает взгляд на Андрея, но ближе не придвигается.
И это почему-то хуже, чем если бы придвинулся.
Бумажка в кармане упирается в бедро уголком — маленькая, невесомая, а чувствуется так, словно там не клочок из блокнота, а ещё один Горшок целиком уместился, со всеми своими закидонами.
— Мих, ты правда думаешь, что я всё про тебя угадываю?
Миха перестаёт ухмыляться. Несколько секунд вертит ручку между пальцами, потом пишет:
«ПОЧТИ»
И, подумав, дописывает ниже:
«БЕСИШЬ»
— Ну уж извини, — фыркает Князь, — что у тебя на роже всё написано.
Миха вскидывается, принимается писать что-то длинное, злое, наверняка насчёт князевской морды, которое тоже не представляет особой загадки для человечества, но Андрей накрывает страницу ладонью.
— Не, Мих. Я серьёзно.
Горшок поднимает глаза.
— Ты же мне два дня за это по башке даёшь, Мих. Что я за тебя говорю, перевираю всё…
Миха смотрит на лежащую поверх блокнота ладонь, хмыкает и осторожно выводит ручкой прямо рядом с мизинцем:
«ТЫ ЗНАЕШЬ ГДЕ МОЖНО»
Андрей не сразу убирает руку.
Не потому, что не прочитал. Прочитал он как раз-таки прекрасно; просто эта короткая фраза оказывается ещё хуже первой.
«Где можно».
Миха понимает не только то, что Андрей его знает. Он ещё и доверяет ему этим знанием пользоваться. Доверяет, что Князь не заденет действительно больное, не выставит на посмешище там, где Михе совсем не смешно, не скажет за него того, чего тот никогда бы не сказал сам.
Андрей всё же отнимает ладонь.
— И где нельзя, тоже знаю, да?
Миха кивает — легко, будто ничего особенного сейчас не написал. Будто не разъебал Андрею башку одной кривоватой строчкой.
— Охуеть, — только и говорит Князь.
Горшок усмехается. Тычет его локтем в бок: чего, мол, охуеть-то? Сам два дня всем доказывал, какой он великий знаток горшковского языка, а теперь внезапно смутился от официального подтверждения квалификации?
Да не квалификации Андрей смущается, и не того, что слишком уж хорошо знает Миху — всё ещё: удивительно ли? Смущение возгорается от другой залётной искорки; смущение возгорается от того, что Князь хочет знать… Ещё.
«Чтоб он хоть раз не угадал».
Чтоб тебя, Миха.
Князь хочет знать не просто где Горшок разрешит за него пошутить — и где нужно вовремя заткнуться. Князь хочет знать, есть ли вообще хоть что-нибудь, куда Миха никого не пускает — но его, может быть, пустит, ради углубления познаний в оригинале.
Мысль идиотская, самонадеянная — и совершенно не дружеская, как Андрей ни пытается повернуть её другой стороной.
Он забирает ручку и пишет ниже:
«А СЕЙЧАС?»
Миха читает и хмыкает. Князь тычет его в бок:
— А сейчас я что-нибудь угадываю?
Горшок пожимает плечами.
— Не-е, Мих. Так не пойдёт.
Андрей переворачивается к нему всем телом. Миха всё так же сидит совсем рядом, ноги свесил с кровати, одну босую ступню засунул под вторую. Смотрит внимательно, но в этот раз уже без привычной насмешки.
— Вот сейчас… Сейчас, давай. Сейчас ты чего хочешь?
Миха не двигается. Ни рукой не показывает, ни за блокнот не хватается — просто смотрит. Снова устраивает проверку, значит, только теперь никакой журналистки рядом нет.
Никто не заржёт, если Андрей облажается, никто вообще не узнает. Поэтому Андрей вздыхает, и…
— Курить? — спрашивает он по привычке.
Миха отрицательно качает головой.
— Ого. Выпить?
Нет.
— Пожрать?
Горшок закатывает глаза. Андрею становится сложнее.
— Чтоб я отъебался?
Миха медлит, а потом снова мотает головой. У Андрея внутри что-то коротко и больно дёргается.
— Чтобы я опять не угадал?
На это Миха вообще никак не отвечает, но взгляд не отводит.
Ну конечно же. Это было бы слишком просто — взять и кивнуть, не зря ж он весь день старался, подталкивал человека на профессиональный провал…
— А если угадаю?
Горшок вздёргивает одну бровь: мол, попробуй.
Вот ведь идиот. Андрей тоже, впрочем, ничем не лучше.
Андрей снова вздыхает, смотрит внимательно на Миху — и пытается… Понять.
Понять по-настоящему, без шуток и удобных трактовок. Андрей смотрит на глаза, на чуть приоткрытый рот, на пальцы, сжимающие ручку. Миха не отодвигается, но и ближе не садится — ничего не изображает, не двигается, моргает только глазищами своими невозможными — они, впрочем, Андрею тоже ничего не говорят.
Будь он сейчас чуть более внимательным — заметил бы на дне этих чёрных омутов крохотных бесенят. Хотя нет, не бесенят, а чертят даже, тех самых, со сколотыми носами, одного из которых Князь так старался изобразить ровно в тот момент, когда Миха вдруг потерял голос.
Этого Андрей всё-таки не замечает — зато за собой замечает, что смотрит на губы Михи.
Пытается прочитать беззвучное слово? Ага, конечно же — нет. Просто смотрит, просто фокусируется на одной точке, чтобы думалось лучше, да… — только вот додумывается до совершенно другой вещи, махом выжигающей из головы все другие, мало-мальски адекватные.
Он знает, чего хочет сейчас. Не того, что хочет Миха, нет — он знает, чего хочет сам.
Сам Андрей.
Вот отчего все эти случайные прикосновения за последние два дня — да чего за два дня, за всё время знакомства, пора признать — внезапно застревают в голове. Вот отчего он ночью пялится на спящего Горшка и утром краснеет от дурацкой фразы. Вот почему ему хочется ревниво — а как же ещё, Андрей, давай называть вещи своими именами — послать журналистку куда подальше от их молчаливого разговора и узнать, что именно Миха спрятал от него на сложенном листке.
Совсем не потому, что он такой великий переводчик. Совсем не поэтому.
Просто потому что он хочет Миху… Поцеловать.
Осознание, остро сщёлкиваясь в голове, выходит настолько простым и окончательным, что Андрей несколько секунд только тупо смотрит перед собой — и тут же сам себе не верит.
Нет, очень удобно, конечно. Удобно два дня говорить за человека, настолько привыкнуть приписывать ему собственную отсебятину, что в итоге приписать ещё и это.
Миха всё ещё молча ждёт, а Андрей… не знает. Впервые действительно не знает. Не может знать, хочет ли Горшок того же — или просто в очередной раз доёбывается, прикалывается, проверяет, или ждёт же совершенно другого ответа. Мороженого, может, хочет. Манула погладить. Лизнуть качели на морозе. Кошку бродячую за хвост оттаскать. Кинуть лом в туалет поезда…
Да любой взгляд можно сейчас истолковать как угодно, особенно когда сам Князь уже по уши залез в собственное желание — туда, где, может быть, уже всё-таки «нельзя».
Так хорошо переводил два дня подряд, так хорошо знал Миху все годы до этого, чтобы сейчас…
Спросили сороконожку, как ей удается ходить всеми сорока ногами одновременно и не запутаться. Сороконожка задумалась — и разучилась ходить.
Андрей медленно выдыхает.
— Я сейчас, кажется… Вообще не тебя перевожу.
Миха чуть склоняет голову.
— Себя, — уточняет Андрей.
Горшок перестаёт крутить ручку.
Андрей чувствует, как собственное сердце с какой-то позорной поспешностью начинает биться где-то в горле. Можно ещё всё свернуть, заржать, толкнуть в плечо, сказать, что переводчик вусмерть задолбался, сам с собой разговаривает, скоро тоже голос потеряет, и вообще — пора спать.
Но Миха же хочет, чтобы Князь хоть раз не угадал, так? Хочет настолько сильно, что аж в обход Андрюхи это сообщил незнакомой журналистке. И что же, Андрею не быть готовым к таким экспериментам? Тем более… Это всё-таки будет удобно.
Любой дури сейчас найдётся объяснение: ты же сам хотел, чтобы я ошибся? Так будь добр, принимай последствия собственных желаний.
Он поднимает руку и медленно убирает прядь с Михиного лба. Просто чтобы видеть лицо целиком, просто чтобы Миха успел отодвинуться, если захочет. Чтобы не пропустить момент, когда всё-таки «можно», а когда уже точно «нельзя», когда ему в рожу смачно прилетит кулаком — как будто, блядь, ему это было раньше так сильно нужно. Как будто он даже не глядя на Миху не знал, как…
Миха же просто почему-то задерживает дыхание, и Андрей теперь слишком хорошо понимает, насколько легко увидеть нужный ответ там, где его нет.
— Я хочу тебя поцеловать, Мих, — говорит он наконец. И тут же добавляет: — Чтобы… Ну. — Смешок, просто ради того, чтобы себя обезопасить — и пошутить: — Чтобы хоть раз не угадать.
Миха моргает.
Один раз, второй — медленно, как будто Андрей не признался ему сейчас в желании поцеловать, а задал какой-нибудь слишком уж сложный вопрос, на который даже у Горшка, человека с мнением буквально обо всём на свете, не находится немедленного ответа. Прядь, которую Андрей только что убирал с его лба, почти сразу падает обратно, но руку Князь отдёргивает прежде, чем успевает поправить её снова.
Ну вот и всё, собственно. Сказал. И теперь можно сколько угодно прикрываться экспериментами, переводческими ошибками и Михиным дурацким желанием наконец его подловить, но слова уже никуда не денутся. Так и висят между ними — совершенно неприкрытые, лишённые спасительных «Миха говорит» и «я так понял», едва-едва поддержанные жалким «чтобы хоть раз не угадать» и оттого выглядящие особенно подозрительно. Андрей чувствует себя так, будто зачем-то вынес из дома на всеобщее обозрение собственные внутренности, а теперь с интересом ждёт, ткнут в них пальцем или всё-таки побрезгуют.
Горшок же не тычет. Он вообще не двигается, только смотрит так внимательно, что Князю очень быстро становится некуда девать глаза.
— Ну чё молчишь? — спрашивает он — и тут же осекается.
Отличный вопрос, Андрюха. Самое время предъявить безголосому человеку претензии за недостаточную разговорчивость.
Миха, судя по едва слышному фырчанию и вскинутой брови, думает примерно о том же.
— Я не в смысле… — Андрей нервно фыркает. — Короче, можешь просто по башке дать. Я пойму. Ты же именно этого хотел, чтоб я не угадал, вот и…
Горшок наконец отмирает, опускает взгляд на лежащий у него на коленях блокнот и берётся за ручку. Пишет недолго, но Андрей успевает за эти несколько секунд мысленно въебать сам себе и выехать из номера, гостиницы, города и, желательно, страны, в которой ему ещё когда-нибудь придётся смотреть Михе в глаза.
Лист разворачивается к нему.
«НЕ УГАДАЛ»
Андрей смотрит на надпись, и внутри становится одновременно пусто и до смешного спокойно: вот, пожалуйста. Получил, чего хотел — правдивый ответ, никаких сложностей перевода. Не угадал — ну, значит, не угадал; такое бывает, профессиональная деятельность вообще сопряжена с рисками, особенно если профессией человек назначает себе право лезть в чужую голову.
— Ну и отлично, — говорит он, стараясь, чтобы получалось максимально легко и естественно. — Поздравляю. Мечта сбылась. Может, ещё раз интервью дадим? — здесь ему самому становится смешно: — Прикинь, Князь наконец обосрался с переводом, исторический момент…
Он уже собирается подняться, хотя совершенно не представляет, куда именно сейчас пойдёт. Разве что в сортире закроется — и просидит там до обратного поезда, но Миха вдруг хватает его за футболку. Крепко, у самого ворота — так же буднично, как весь день цепляется за рукав, локоть или карман, только у Андрея почему-то сразу дёргается сердце — и тут же начинает заполошно биться в самом горле.
— Чего?
Миха закатывает глаза, сердито тычет пальцем сначала в надпись, потом в Андрея и, не добившись никакого просветления на его лице, раздражённо перечёркивает написанное.
Ниже появляется новое:
«НЕ ТАК УГАДАЛ»
— В смысле, — Андрей жмурится, — не так?
Горшок сжимает губы, смотрит на него несколько мучительных секунд, а потом со злостью отбрасывает блокнот на кровать — видимо, приходит к весьма справедливому выводу, что человек, способный с полувзмаха перевести движение руками, но пасующий перед двумя написанными словами, никакого дальнейшего письменного объяснения не заслуживает.
И следом дёргает Андрея на себя.
Поцелуя почти не получается. Князь не ожидает — и даже не представляет, что на него вообще готовилось нападение, не успевает нормально повернуть голову, и они с размаху сталкиваются носами; Горшок задевает зубами его нижнюю губу, Андрей едва не валится на него всем весом и лишь в последний момент упирается ладонью в матрас. На несколько секунд они зависают так, почти вплотную, ошалело глядя друг на друга, а потом Миха отстраняется — и беззвучно начинает ржать.
Трясётся он всем телом, зажмуривается, всё ещё держит Андрея за ворот футболки и явно не собирается отпускать. Выглядит при этом до невозможности довольным, словно не сам только что чуть не расквасил им обоим носы.
— Вот тебе смешно, да? — Андрей тоже начинает фыркать, но даже не столько потому, что не смеяться над этим невозможно, а потому, что накопившийся внутри ужас требует хоть какого-нибудь выхода. — Сам на меня напал, сам чуть зубы ему не выбил и радуется. Нихрена ты целоваться не умеешь.
Миха распахивает глаза и оскорблённо вскидывает брови.
— А чего? — зеркалит его взгляд Андрей. — Неправда, что ли?
Горшок высвобождает одну руку и тычет ему в нос средним пальцем.
— Аргументированный ответ, ничего не скажешь.
Миха снова тычет пальцем в зачёркнутое «НЕ УГАДАЛ», затем в себя и, наконец, легонько стучит Андрея костяшками по губам.
До Князя доходит не сразу. В последние минуты его хвалёное понимание вообще работает с чудовищными перебоями, словно вместе с Михиным голосом из строя выходит и половина их общей системы связи.
В это поверить не то чтобы страшно — нет, ничего страшного здесь нет. Хуже. Андрею поверить не страшно, ему поверить… Словно бы жутко даже. Жутко осознавать, какой пласт смысла оригинала он не улавливал всё это время, всё ожидая, что автор заботливо разжуёт каждый сюжетный поворот на последних страницах.
Даже если «всё это время» — всего лишь последние два дня.
— Погоди… — Андрей переводит взгляд с листка на Горшка. — Я не угадал не потому, что ты… Не хотел?
Миха кивает.
— А потому что я сказал, что сам тебя поцеловать хочу?
Ещё один кивок, уже нетерпеливый.
— А ты…
Миха указывает на себя.
Миха не хотел, чтобы Андрей его поцеловал, значит. Миха хотел поцеловать Андрея сам.
Вот же…
— Это, между прочим, формулировка с подвохом, — отчего-то подсевшим голосом сообщает ему Князь, когда способность говорить наконец возвращается. — За такое переводчикам… Доплачивать должны.
Миха фыркает и тянет его за ворот ближе, но Андрей на этот раз упирается ладонью ему в плечо.
— Мих, подожди. Я серьёзно сейчас.
Горшок замирает. Всё ещё улыбается, но взгляд становится как-то спокойнее; он отпускает всё-таки футболку и не отодвигается, просто оставляет Андрею ровно столько пространства, сколько тот сам невольно попросил.
— Я ж ведь не пошутил, Мих, — говорит Андрей тише. — Не только потому ляпнул, что ты там проверку свою устроил. Я действительно хочу, наверное, просто… Я не знаю, давно ли. И какого хера… Вообще раньше не замечал. Просто, ну, не в этом суть. Я сейчас не хочу опять за тебя что-то придумывать. — И усмехается: — Понимаешь, да?
На «понимаешь, да?» Миха улыбается шире, но не смеётся. Подтягивает к себе блокнот, переворачивает страницу и пишет, уже не торопясь:
«Я ТОЖЕ ХОЧУ»
А ниже, немного подумав:
«Я ДАВНО НАВЕРНО»
Буквы пляшут, «наверное» написано без последней буквы, но Андрей в жизни ничего настолько ясно не читал.
— Наверное? — переспрашивает он. — Уверенный ты человек.
Миха пожимает плечами и дописывает:
«Я НЕ ДУМАЛ»
Ну конечно же, не думал. Сначала — лезть, хватать, прижиматься, смотреть на губы и устраивать журналистке представление, а думать — это уже потом, когда Князь всё сформулирует, а желательно — ещё и выдаст в удобном для Горшка виде. Всё строго в рамках давно устоявшегося разделения труда.
Андрей забирает у него ручку и пишет рядом:
«А Я ПЕРЕДУМАЛ»
Миха читает, медленно поднимает голову и хмурится.
— Шучу, — успевает сказать Князь прежде, чем блокнот прилетает ему в лоб.
Он ловит Миху за руку и ржёт, а Горшок, поняв, что его опять обманули в целях личного обогащения переводчика, беззвучно матерится и пытается вырваться; только вот борьба длится недолго. Андрей притягивает его за запястье, Миха подаётся всем телом навстречу, и на этот раз между ними не происходит ни столкновения носов, ни зубов — ни необходимости выяснять, кто кого собирался целовать первым.
Второй поцелуй выходит лучше.
Андрей всё ещё осторожничает, всё ещё ожидает, что Миха в любую секунду заржёт, оттолкнёт его или превратит происходящее в очередную ленивую потасовку, но Горшок неожиданно… Не торопится. Только сначала крепко уж слишком цепляется за его плечо, словно проверяет, не исчезнет ли Князь от одного неловкого движения — и лишь потом запускает ладонь в волосы и притягивает ближе.
Целуется Миха именно так, как делает всё остальное: безо всякой меры, с упрямством и чрезмерным количеством приложенных сил, будто в поцелуе ему тоже необходимо выиграть. Приходится придержать его за затылок, осаживая пыл, слегка замедлить, провести большим пальцем по горячей коже под ухом; Горшок недовольно выдыхает Андрею в губы, но всё-таки подстраивается — ненадолго, разумеется, ровно до того момента, пока не решает снова перехватить инициативу.
Все прикосновения остаются до странного знакомыми. Михины пальцы по-прежнему цепляются за одежду, колено в бедро упирается, лоб то и дело сталкивается с Андреевым; только теперь Князь не может прикрыться тем, что Горшок просто не умеет держать руки при себе. Может, и не умеет — но сейчас хотя бы совершенно точно не пытается.
И Андрей тоже.
Он вообще теперь не представляет, как раньше не замечал — или не осознавал и не анализировал, скорее, — насколько приятно Миху вот так к себе прижимать: не потому, что тот кашляет, падает или снова лезет в карманы, а просто потому, что можно. Вернее, потому что Миха сам разрешает; потому что несколько минут назад написал кривыми буквами самое ёмкое из всех возможных объяснений: «ты знаешь, где можно».
Вот, значит, где.
Отстраняется он только тогда, когда Миха начинает дышать слишком тяжело — и тут же морщится, явно почувствовав боль в горле. Андрей проводит пальцами по его шее и нахмуривается:
— Всё, хватит пока. Тебе ещё голос возвращать.
Горшок недовольно качает головой и снова тянется к нему. Андрей кладёт палец на его губы:
— Миха, я серьёзно.
Взгляд у Михи становится отчаянно выразительным: он тоже, между прочим, серьёзно!
— Ты завтра петь собирался.
Миха показывает средний палец.
— Вот и поговорили.
Он тянется к блокноту, но Андрей перехватывает его руку.
— Не, не пиши. Я и так тебя понял.
Миха вопросительно вскидывает брови. Андрей фыркает:
— Ты говоришь, что Князь — великий человек, выдающийся переводчик. И, как тут внезапно выяснилось, охуенно целуется. Верно понимаю, да?
Горшок возмущённо раскрывает рот — чтобы возразить, думает Андрей, — но вместо этого вдруг со смешком выдаёт:
— Ты, т-ты… Пони… маешь…
Голос выходит хриплым, таким же сорванным, каким-то расщепляющимся — но это всё равно голос. Настоящий Михин голос — с той самой интонацией, в которой одновременно умещаются наглое требование, вопрос и полная уверенность, что Андрей должен — обязан! — понять его правильно.
Князь замирает. Миха тоже, кажется, не сразу осознаёт, что произошло. Сглатывает, морщится и осторожно пробует снова:
— Понима…
— Да понимаю я, понимаю, — Андрей ухмыляется и прикладывает палец к его губам. — Тихо уже, Мих. Завтра договоришь.
Убирает руку, подхватывает Горшка за подбородок и прижимается с поцелуем сам — коротко, почти целомудренно, хотя Михина ладонь тут же ложится ему на затылок.
— Нет, — говорит Князь, отстраняясь. — Мих, голос.
Миха хмурится и беззвучно, но очень старательно и выразительно шевелит губами. Андрей, прищуриваясь, приглядывается, пытаясь что-то по ним прочитать.
— Ах ты!.. Это я, значит, «пиздабол ебаный»?
Довольный кивок. Андрей лишь фыркает — это почему-то совершенно не обидно.
— Ну вот видишь. Снова угадал.
Миха закатывает глаза и толкает его в плечо, но далеко Андрей не отодвигается, да и толчок получается какой-то бессовестно слабый. Они так и остаются сидеть на краю кровати, пока Горшок не кладёт голову Князю на плечо — да, наверняка исключительно потому, что устал, а не потому, что внезапно начинает пользоваться открывшимися возможностями.
Андрей осторожно касается губами его виска. Миха сразу поднимает голову и вопросительно смотрит на него.
— Чего тебе?
Горшок щурится, но ничего не говорит. Андрей усмехается:
— Вот и ничего. Сиди.
Миха и сидит, хотя через несколько мгновений всё равно придвигается ещё ближе, словно между ними ещё остаётся какое-то совершенно недопустимое пространство. Андрей обнимает его и думает, что на сегодня переводческая работа, пожалуй, закончена: впервые за два дня Горшок может говорить сам, а если даже снова потеряет голос, кое-что теперь совершенно точно не придётся угадывать.
Впрочем, одну вещь Князь всё-таки перевёл неправильно: Миха вовсе не хотел, чтобы Андрей его поцеловал. Он хотел поцеловать Андрея сам.
И как же хорошо, что простора для изучения оригинала у переводчика теперь стало кратно больше.