Work Text:
Комната любви
Андрей уже не осознавал себя в пространстве совершенно. Мимо громкими цветными пятнами шатались люди, кто-то хлопал его по плечу, обнимал, давал по большей части глупые советы, как полтора года пережить, да только побоку все эти советы. Страшно было до жути всё равно, хоть и не на край света отправляют, но целых полтора года! Пятьсот сорок семь дней, сколько-то там дохуя часов и ещё больше минут. Для двадцатилетки это чуть ли не полжизни в унитаз спустить, вдали от друганов, мамы, от…
Андрей старательно запихивал глупое имя подальше, дабы не вылезло в какие-то сопли и слюни, но после дцатой рюмки имя упорно рвалось на свободу. А вот и обладатель имени — бежал, шатаясь, прямо на него, чуть не налетев на какую-то девчонку, громко крича пьяные извинения.
Улыбка сама собой растянула губы. Мишка, Мишка. Слоновья грация вкупе со взбалмошностью пса дворового. Хотя вряд ли Андрей бы вёл себя лучше, поэтому он старался не шевелиться и аккуратно прислонился к стене, еле держа в слабеющих пальцах бутылку пива, пока Миша не поравнялся с ним.
— Я, это… — он привалился к стене, запыхавшись, бесцеремонно вырвал из Андреевой руки пиво, сделал смачный глоток, что по подбородку полилось, сообразил как-то, что облился, утёрся свитером — и всучил бутылку обратно, будто не было ничего. Слишком много действий за полминуты для пьяного мозга, у Андрея едва голова не закружилась. — Потерял тебя. Чё шкеришься-то ото всех?
Ещё смотрел так пристально, как с девчонками любил делать, и они плыли сразу. В общем-то, Андрей их понимал, только вот девчонки сливались сразу после того, как Миша открывал рот, а Андрей вот здесь всё ещё. Пять лет почти. И теперь ещё полтора года порознь.
— Ну чё закис-то, ё-моё? — Миша щёлкнул его по носу и снова вырвал бутылку — даже возражать не хотелось. — Пошли ко всем, там гитару откуда-то нарыли, ща покажем всем, чё такое панк-рок.
А у Андрея уже голова не работала, он завис ещё на ощущении пальцев на носу, от Миши, так близко стоящего, улыбающегося во все свои не все зубы. Зарисовать его опять захотелось, такого фактурного, живого, счастливого. Правда, сейчас Андрей не то что карандаш — он себя сейчас не удержит и рухнет.
— Не хочу. Лечь хочу.
— О, накидался кто-то, да? — Миша коротко засмеялся, запрокинув голову, а потом вдруг возник сбоку и приобнял за плечо, тут же пошатываясь вперёд. — Пошли, там комната одна пустая. Ну, была. Если там не это, — он почесал нос смущённо как-то, — не трахается никто.
Андрей едва не засмеялся в голос. Ну прошли же вроде Мишины целомудренные времена, когда он на девчонок даже смотреть боялся, не то что трогать — а всё равно стесняется как школьник. Про свой первый раз когда рассказывал, чуть не трясся весь, а Андрей до сих пор помнил, как вроде бы должен радоваться за друга, а внутри почему-то кошки скребли. Старался не вспоминать об этом больше, не ворошить эту странную комнатку в сердце за дверцей с громким «Горшенёв М.Ю.». Комнатку, в которой уже не помещалось всё то сложное, странное и необъятное, что чувствовалось при каждом взгляде и касании. Но Андрей пацан ровный, закрыл комнату на крепкий замок и ключи спрятал. Правда, Миша их где-то откопал, судя по тому, как из дверцы полезли всякие неуместные мысли. Или замок сломался под очередным напором крепких объятий.
Витая в своих мыслях, Андрей не сразу понял, что они уже дошли до нужной комнаты, и Миша, несмотря на свои же слова, по-хозяйски открыл дверь, не оглядываясь особо, и завёл их внутрь. Ноги на автопилоте повели Андрея к дивану, и в следующий миг он уже уселся, закидывая голову и руки на спинку и пялясь в черноту потолка. Миша упал рядом, не оставляя никакого пространства между ними, и синхронно закинул голову. Тепло его коленки и бедра, так близко прижатых, непонятным образом заземляло и дарило хоть чуточку спокойствия, хотя где Миша и где спокойствие? Ураган настоящий, так стремительно в его размеренную жизнь ворвавшийся, ломая и меняя всё на своём пути. Андрей, впрочем, был только рад — и горько недоумевал, как эти полтора года без него рядом, ну как? Не положено же так по братану тосковать, не уехал даже ещё никуда, а уже грусть дебильная грудь сжимает.
— Мих, а ты… Скучать по мне будешь?
Блять, вот вырвалось же. Благо можно в глаза бездонные тёплые такие не смотреть, а заигрывать с потолком и губы жрать — в темноте не видно всё равно. А ещё — самому себе отвесить леща хорошего за такие вопросы.
Но Миша не заржал и не ушёл. Андрей бедром чувствовал, как тот шевелится, явно раздумывая над ответом, и вдруг плеча коснулась лохматая голова, шею защекотали волосы — и захотелось смеяться. Нет, они часто обнимались: в порывах чувств от написания песен, или по пьяни, или когда набедокурили удачно, спали вповалку сколько раз, но вот такого не было ещё.
И в дверцу словно заколотили изнутри. Андрей безуспешно прикусил губу, заталкивая всё обратно, но Миша тяжело выдохнул и заговорил:
— Приедешь, не успеешь опомниться, — усмехнулся грустно и громко икнул. — Ты только пиши там, ладно? Нам альбом надо закончить, и обложка нужна. Только не с моей рожей по центру, задолбал. У нас группа, ё-моё, а не я один всё тащу.
Группа-то группой, только не было у Андрея ни разу таких чувств при взгляде на Пора, Рябчика, даже на Балу, хотя этот был горазд на сальные шуточки. Их не хотелось рисовать и днём, и ночью, не хотелось запоминать лицо в мельчайших деталях, чтобы на бумагу перенести и запечатлеть навсегда.
Голова на плече приятно грела, и Андрей мужественно сдерживал порыв повернуться и ткнуться в сальные волосы носом. Завязывать надо пить, совсем в бабу превращается. Дальше что? Хотеть ходить за ручку под луной и целоваться? Всё бы ничего, если бы на короткое мгновение эта мысль не показалась ему такой… заманчивой. А как бы ощущались Мишины губы? А по сломанным зубам если языком…
Андрей так крупно вздрогнул, что Миша свалился с плеча и что-то недовольно пробурчал. Твою же мать, его не в армию с такими мыслями надо, а в дурку.
— Чё пихаешься-то, бля?
Ответа на вопрос у Андрея не было. Он повернул голову и привыкшими к полумраку глазами наткнулся на изучающие его Мишины. Он так и не отодвинулся; его нос был так близко, что Андрей чувствовал неожиданно учащённое дыхание и слышал, как Миша облизывает губы. Хорошо, что темно здесь, что не видно, как пьяная пелена медленно спадает, а в глазах, как и всегда при взгляде на это уже родное лицо, светится что-то необъяснимо нежное. Андрей и сам видел это на паре совместных случайных фото и пугался — нельзя же так.
Он вздрогнул, когда Миша словно под гипнозом потянулся к нему, забирая бутылку и ставя её на пол, и снова повернулся. Склонил голову, словно решая что-то, а потом подался вперёд и вжался в грудь всем собой.
— Буду скучать, Андрюх, пиздец буду. Как я без тебя, а? — зашептал он горячечно куда-то в шею, и замок с грохотом свалился с дверцы, когда Андрей обнял его в ответ. — Пиши только, ладно? Ну, не только песни, а письма тоже.
От таких откровений и без того пьяная голова закружилась сильнее. Андрей уже не отвечал за себя, когда забрался на диван с ногами и с неудовольствием оторвал Мишу от шеи, ткнувшись ему в лоб.
— Буду писать, Миш, буду. И ты тоже, пиши тоже, — он лихорадочно шептал, почти касаясь губами чужого рта, и не заметил, как Миша замер, сжимая руки сильнее, и подался ещё ближе.
Когда там поезд должен был просвистеть, что прибыли на конечную? Андрей этот момент благополучно проебал и продолжал шептать что-то невнятное, когда вдруг ощутил, что губы обжёг поцелуй.
Миша тут же отодвинулся, часто дыша и осознавая, что наделал, и Андрею стало так холодно, что он вцепился в него ещё сильнее и сам подался вперёд, возвращая поцелуй. Потом можно будет отбрехаться, что пьяные были, не соображали ничего, а сейчас — просто быть свободными, радоваться, что Миша всё же робко отвечает, а не сбегает, тихо стонать друг другу в рот, водить дорвавшимися руками по спине — и запоминать, запоминать, запоминать.
Андрей не помнил, как они тормознули себя, как уснули вместе на так и не разложенном диване, где с утра их обнаружил и громко об этом сообщил не менее помятый Балу. Дверца ощутимо захлопнулась под Мишиным сонным недовольным взглядом и тем, как суетливо он скатился на пол, на ходу матеря весь мир. И правильно, не надо её больше открывать. И так выпустил… Столько всего. Может, и не помнил Миша ничего, в отличие от Андрея, у которого весь вечер смазался, а вот тёплые губы и жадные руки отпечатались насовсем и фантомами скакали так же суетливо, как он сбегал из этой квартиры домой.
***
Как же, блять, так? Мозг отказывался считать увиденное реальностью: может, Андрей ещё в голове своей бедовой очередную песню придумывает? Да, конечно, песен про притоны в их истории ещё не было, а образ перед глазами и не думал рассеиваться. Миша, вечно взбалмошный, пышущий энергией в любом состоянии, валялся на ободранном матрасе и еле двигался, отрешённо глядя в стену. Это вот об этом он Балу не хотел рассказывать, вот это хотел скрывать? Сам он устроился чуть поодаль, закрыв глаза руками и присев на корточки.
Андрей последовал его примеру, подходя ближе к телу, что отдалённо напоминало его Мишу, и усаживаясь рядом. Руки тянулись дотронуться, похлопать по щекам, в себя привести, наорать, но их как в цепи сковали, а в горле застыл ледяной ужас.
— И как, — Андрей судорожно сглотнул, во все глаза следя за Мишиной грудью, что медленно поднималась и опускалась — так медленно, что в глаза словно песка насыпали, настолько он старался не моргать, не пропустить, — как это, блять, Шур, что за пиздец?
Собственный голос предательски задрожал, а в голове отказывалось укладываться в единую картину, как Балу позвонил глубокой ночью и умолял приехать прямо сейчас, как оббегали несколько квартир, задыхаясь от тошнотворных запахов, хотя не неженки ни разу оба, как, сбиваясь с ног, нашли наконец нужную и в ней же — полубессознательного Мишу.
— Я же говорю, он… — Балу уже грыз собственные пальцы, и у Андрея не сработал рефлекс, как это было с Мишей. — Просил тебе не говорить. Чтобы не знал ты. Я ему — бля, да он узнает всё равно, а Гавриле похуй. Сам знаешь же, упрётся если…
— Да тут не тот случай, блять, как ты не понимаешь!
— Конечно, блять, я не понимаю! Это же не я адреса уже все знаю, не я его у себя оставлял, не мне он хату заблёвывал в отходосах, нихуя я не понимаю, да!
— Тогда почему… — Андрей уронил голову на руки и горько прошептал: — Почему ты не остановил его?
— Попробуй останови, бля. Вышел, сука, за сигами. Я ещё купился, долбоёба кусок, надо с ним было идти!
Балу совсем поник, упал на колени перед матрасом, и Андрею тут же захотелось треснуть себе по лицу. Он подвинулся ближе и сжал деревенеющие пальцы на его плече; Балу не двигался, так и смотрел в одну точку, куда-то прямо над Мишей.
С матраса раздалось тихое мычание, и Андрей с Балу синхронно уставились на еле шевелящегося Мишу. Он проморгался и вдруг перевёл взгляд на них, расплываясь в улыбке. Жутковатой такой, кривой — Андрея аж передёрнуло. Сердце отказывалось принимать и сопоставлять, что вот, тот самый Миха — Мишка, Горшок — лежит в этом тошнотном мареве и смотрит в никуда.
— О, явились. Андрюшка, Сашка… — он приподнял голову и тут же упал обратно, водя руками в воздухе. — Такой май красивый, цветёт всё, да?
За окном стоял стылый октябрь.
В глазах Андрея застыли непрошенные слёзы, он сердито смахнул их и подвинулся ближе к матрасу, сдерживая отвращение. Кислые запахи и бродящие где-то на фоне полуживые тела вгоняли в ещё большее уныние.
— Миш, пойдём домой, Миш.
— Так я… дома, — он рассеянно обвёл комнату рукой и кое-как сфокусировал пустой взгляд на Андрее и Балу, — и мои бесценные вот… сидят. Там это, осталось ещё, на кухне, вам как раз хватит…
Балу подорвался и схватил Мишу за грудки — Андрей не успел его остановить.
— Что, блять, на кухне? Ты, сука, сдохнуть хочешь прямо тут, а? И нас за собой утащить?
— Нет, вас не надо. Вы хорошие, — Миша даже не пошевелился, усмехнулся только, лениво хватая Шуру за локоть, — мне вот ещё принесите тогда, как раз хватит, чтобы красиво…
— Я ему щас рожу разобью, Андрей, поднимай его, шевелись, блять!
А Андрей замер поражённо. Как он пропустил, как он, блять, не заметил? Друг ещё называется. Думал: Миха, как обычно, в себя ушёл, думает-копает, вдохновения ищет, а он… Верить не хотелось совершенно, но увиденное не развидеть, и Андрей почувствовал, как внутри что-то раскололось, больно так.
С трудом взяв себя в руки, Андрей потянулся к матрасу и потащил Мишу на себя, еле-еле поднимая. Балу гораздо резвее подхватил с другой стороны, и, чертыхаясь, они сдёрнули обмякшего Мишу на пол.
— Ну бля, так лежал хорошо… — вопреки своим же словам он повис на Андрее и ткнулся носом за ухом, разбередив воспоминания. — А погнали на Дворцовую, панк-рок покажем этим спящим мудакам, да?
— Я тебе сейчас такой панк-рок покажу, если ты не встанешь, — бубнил Балу, едва ворочаясь.
— Ну чё ты орёшь опять, надоел, Княж, скажи ему!
— Не прикрывайся им, завали!
— Сам завали!
Кое-как, с препираниями, они всё же вытащили Мишу в прихожую, где стояла задача пострашнее: обуть его, надеть потрёпанную косуху и вывести на свет божий. Но он неожиданно засуетился и натянул гады сам, решив, правда, что шнурки для слабаков, и снова обмяк на тумбочке. Андрей стоял в сторонке, наблюдая, как Балу, закатив глаза, наклонился и занялся несчастными шнурками, и снова пустился в меланхолию. Рассматривал Мишу, словно впервые видел, но подобное и правда было впервые. Только стали всплывать крохотные детали: как у него руки тряслись иногда, как впадал в прострацию так надолго, что приходилось окрикивать — и не раз, как сливался с их привычных до армии прогулок по неведомым «делам».
До Шуркиного дома он и сам впал в прострацию, и в чувство его приводил только тихий фоновый бубнёж Миши — слова толком не различались, мозг воспринимал только голос. Родной, знакомый и незнакомый одновременно. И так въелись эти слова про «как раз хватит». У них ведь столько планов, столько желаний, у Андрея стихов на три альбома наберётся, и музыка даже есть. Выходит, недостаточно этого всего, недостаточно самого Андрея?
В себя он пришёл только у старого Шуркиного кресла, куда они сгрузили полусонного Мишу. Тот тут же свернулся калачиком, тихо сопя, и силы покинули Андрея окончательно. Он привалился к креслу, разглядывая усталое, такое красивое лицо, и, не отдавая себе отчёта, невесомо погладил Мишу по колючей щеке. В дверцу заколотили с той стороны с утроенной силой, но Андрей не внимал этим доводам сознания, лишь держался, чтобы не разрыдаться позорно.
— Андрюша… — тихий голос, полный какой-то надежды, привёл в себя. — Иди сюда.
— Куда? — он позволил себе легко улыбнуться, ведь это всё тот же Миша, несмотря на… обстоятельства. Обстоятельства, от которых хотелось вцепиться зубами в руку, чтобы не орать на всю Ржевку.
— Ну ко мне, чё тупишь-то?
Даже подвинулся учтиво, не думая, что места всё равно не хватит, и придётся лежать друг на друге, как тогда. Андрей сглотнул, не позволяя шальным мыслям захватить себя. А вот позволить захватить себя Мише — всегда пожалуйста. Тот, видимо, устав ждать, дёрнул Андрея за локоть и поволок на кресло с неизвестно откуда взявшейся силой, в его-то состоянии. А что Андрей может против этого? Он так, безвольная кукла в руках опытного кукловода.
Еле устроившись, от души попихавшись локтями и коленями (Андрей никому не скажет, что пихался сильнее, сдерживаясь, чтобы пиздануть со всей дурацкой мочи), они уставились друг на друга. Андрея пронзило дежавю, как на том самом диване, перед проводами, они спали почти так же: Миша под ним, развалив свои бесконечные ноги, Андрей одной ногой на его бедре, другой между, и дышал в шею куда-то…
— Хорошо. — Миша поёрзал под ним и зашептал куда-то в волосы: — Ты прости, что не приезжал. Это ж, ну, как ещё раз тебя… отпускать.
Нежность внутри Андрея расцвела ещё сильнее, заслоняя собой холодные глыбы безнадёги и опустошения. Стало совершенно неважно всё вокруг, важен только один человек. Впрочем, и всегда был. Но открывать дверцу он не стремился. Страшно. Это сейчас Миша ластится и обнимает, неловко поглаживая по затылку, а что принесёт им утро — Андрей старался не думать.
— Простишь, а? И за вот это… Не надо было тебе видеть.
— Да как не надо? — Андрей приподнялся на локте и заглянул Мише в глаза. Там всё ещё чернела неизведанная пустота, но взгляд потихоньку начал проясняться.
— Не надо. Не думай, — Миша погладил прохладной рукой по волосам, спустился на щёку, задержавшись на ней, и будто снова отлетел. Как иначе объяснить то, что он потянулся к губам?
И Андрей сдался. Снова.
Целовал холодные губы, вжавшись всем собой, и почти не замечал, как горячие слёзы нашли освобождение. Миша словно не чувствовал ничего, медленно двигал ртом, продолжая гладить по щеке. Оторвался будто неохотно, чмокнул в нос и улёгся обратно, почти сразу снова засопев и оставляя Андрея один на один с его демонами.
***
Раздражение медленно, но верно закипало. Андрей держался, правда, старался, хотя понимал что ещё немного — и он взорвётся к хуям. Отсидел целое интервью с ни разу не дрогнувшим лицом, отыграл половину концерта, невольно отвлекаясь на это полуголое мракобесие, и даже ни разу не отвесил ему леща. Так, попинал для профилактики, но этим они и в хорошие времена не гнушались заниматься, в общем угаре-то.
Он уже потерял счёт беготне по сомнительным квартирам, бестолковым уговорам и просьбам, слежкам, заметным и не очень, научился брать себя в руки, когда в очередной раз видел пустые глаза и исколотые предплечья, набирал выученные цифры на телефоне, не глядя. А внутри словно что-то умирало каждый долбаный раз. В запертой на сто замков комнатке потихоньку накапливался настоящий бардак, всё трескалось, не до конца, но товарный вид теряло. Не разбивалось в пух и прах только потому, что после на него смотрели проясняющимся и немного виноватым взглядом, против которого всё ещё не было никаких приёмов. Приносили мелодии ещё чуть погодя, заражали вернувшейся на мгновения энергией а потом по кругу. Уже закончились адские круги, а у них всё продолжалось.
Миша замер у края сцены, непонятно с кем перемигиваясь, пока Андрей орал «куклу свою ненаглядную». Но вроде даже спел вместе, не свалил со сцены и не заговнился, как бывало иногда. И Андрей не знал, то ли радостно ему от этого, то ли кошки скребут в комнатке и продолжают её разносить. В целом, броня за столько лет наросла уже приличная, и для зрителей это всего лишь пьяные братания, когда не отличишь: то лт в шутку начинаете махаться, то лт что посерьёзнее намечается.
Но и броня не вечная. Едва они доиграли и кое-как попрощались с залом, Андрей вылетел на улицу, на ходу цепляя чьи-то сигареты — бросишь тут, блять, хотя с переменным успехом всё же удавалось. Иногда, если на фоне не мелькало одно беззубое чудище с плывущим взглядом. Самоуспокоение плодов приносило мало, приходилось тоже саморазрушаться, блять.
Первая затяжка и правда подарила немного облегчения. Горький дым заполнял лёгкие, доползая и до злополучной комнаты, снова отравляя всё самое светлое, что в ней было спрятано. А ведь светлое, как ни крути, всё равно перевешивало, но Андрей устал. Устал бояться, устал разговаривать, устал смотреть и ведь, сука, иногда и участвовать. Прошли те времена, когда Миша успешно шифровался и просил «не говорите Князю», когда Андрей верил округлившей кукольные глаза Анфисе, что «всё хорошо у нас, Андрюш». Зубы хотелось раскрошить себе от этой хорошести.
Андрей свою реакцию искренне не понимал. Ребята тоже бесились, Балу орал так, что окружающие старались ретироваться, Пор молча отводил в сторону и что-то втирал усердно кивающему Мише, Яша краем глаза следил за всеми его перемещениями, но вряд ли хоть одному из них было настолько больно. Держать лицо-то Андрей научился, только кто бы ему ещё объяснил, как не впадать в такое грызущее отчаяние?
— А, вот ты где.
Вдох-выдох. Андрей же только успокаиваться начал, сам не заметил, как вторую докурил, и не удержался, чтобы обернуться. На шатающихся ногах из ДК вывалился виновник его бед и мечтаний, в косухе на голое тело, с ураганом на голове, но с такой светящейся улыбкой. Будь она настоящей, не приправленной никакими говноспециями, Андрей, может, и улыбнулся бы в ответ. Он тяжело выдохнул, отворачиваясь.
— А, вот и сиги мои, родненькие. — Миша бесцеремонно выдернул из рук Андрея пачку, наскоро закуривая, и обнял свободной рукой. Мурашки галопом понеслись по коже, и Андрей взмолился, чтобы это было от холода, вылетел ведь как был — в футболке с жилеткой — в холодный март, а не от костлявого навалившегося тела. Он ощущал все его запахи: пот, какое-то пиво сладкое или что там пил, что-то ещё кисловатое, и под этим забористым коктейлем всё равно угадывался тот самый, ни с чем не сравнимый Мишин запах. Или это у Андрея уже крыша уехала, мерещится то, чего нет. И кто из них ещё объёбанный?
Он знал: если сейчас откроет рот, то уже его не закроет, и быть либо воплям на весь город, либо мордобою. Миша тоже абсолютно точно найдёт, что сказать и в чём обвинить. Сложно быть одним мозгом: думаете одинаково не только в радости, но и в горе. А молчать рядом почему-то по-прежнему было спокойно, удавалось ненадолго забыться, растворяясь в родных ощущениях и запахе. Держите крышу семеро, сейчас ещё и замок сломается. Какой же Андрей слабый.
— Чё морозишься-то, бля? — нахохлившийся, с сигаретой в зубах, поёжившийся от холода Миша, может, и должен вселять страх и ужас, ещё и с такой злой интонацией, но Андрею хотелось не то ржать, не то плакать. — Весь концерт как чучело себя вёл, и ща опять!
— Я как чучело? Ты не охуел ли?
— А хули ты? — Миша ловким щелчком пальца отправил бычок в темноту и вернулся взглядом к Андрею.
— Хули я? Хули я? — к горлу подкатил такой жёсткий комок раздражения, что все самозапреты потеряли силу ровно в эту секунду. — Не заводи меня, Мих, вот не надо!
Андрей выпутался из-под его руки и нетвёрдой походкой зашагал внутрь. Раздражение продолжало кипеть — вот же сучёныш, предъявы ещё кидает. Ему бы сейчас списочек свой выкатить, полдня потом будут обратно сворачивать, как со всеми ознакомятся.
— Не, ты погоди, погоди. Куда съёбываешься опять посреди разговора? Как баба, бля.
— Чё? — Андрей резко развернулся в дверях, и Миша, не удержавшись, врезался ему в грудь и схватился за полы жилетки. Воздух между ними куда-то исчез, они загнанно дышали — как после хорошей взбучки или… Так, свернуть лавочку, не надо об этом думать сейчас, как бы Миша выглядел, когда… Да ёбаный! Андрей уже думал о том, что слабак?
Держась на последней адекватной мысли — даже не мысли, так, её подобию, — он схватил Мишу за рукав и потащил по коридорам. Тот не сопротивлялся даже, только эхом отлетали от крашеных стен громкое сопение и тяжёлый топот ботинок.
— Я чучело? — Миша пошатнулся, когда Андрей в бешенстве толкнул его в стену, может, больно даже, но Андрею было всё равно. — Тебя, сука, на минуту нельзя оставить — уже закинулся чем-то, как шалава портовая весь концерт… Того гляди, пизданёшься в зал, петь забываешь, до баб доёбываешься. Ведёшь себя как блядина. Мне продолжить или чё?
— А чё, заревновал, что ли, а? Так я и к тебе и так, и сяк, а ты морду воротишь. — Его вся эта ситуация словно забавляла, улыбался так гаденько, глаза сощурил. Не смотреть в них, только не смотреть, запретная зона! Не смотря в них, можно было вдавить предплечье в шею, слушая сдавленные выдохи. Не Миша это всё говорит, не Миша. Миша бы такой хуйни в здравом уме никогда не ляпнул. Не ляпнул же?
— Поставиться когда успел, а? Смотрели же, сука, за тобой, ты, блять, всё равно успеваешь. Нахуй тебе не нужно ничего, да? Уебанские миры важнее всего, да? Важнее группы, Анфисы, ме…
— Ну договаривай, чё ты. На тебе свет клином сошёлся, думаешь? — прохрипел Миша, улыбаясь. Ублюдок, всё ему нипочём. Вдруг он с неожиданной силой оттолкнул Андрея и сам прижал к противоположной стене, нависая. — У меня жена другая, не ты. Сопли подбери и успокойся, дубина. Я сорвал концерт? Нет. Валялся в слюнях? Нет. Вот и завали ебало, чё разводишь тут?
— Так, значит? — пелена злости постепенно отступала, оставляя место затапливающей горечи. — В концерте же только дело, действительно. Долбоёб ты, Миш.
— А чё ты от меня хочешь тогда?
Многого, Миша. Если начать говорить, до утра не разойтись — и не факт, что целыми.
Андрей отвернулся, скрипя зубами, и проморгался. Не разводить сопли — единственное в Мишиной речи, к чему захотелось прислушаться. Тот тоже словно потерял последние силы, хватка на жилетке ослабла, но он не отодвигался, так и нависал глыбой, лишая последнего рассудка.
— Я же не нарк, Андрюх. Нормально всё, я брошу. Альбом ещё ж писать надо. — Это его меняющееся за секунду настроение бесило неимоверно. Но Андрей не мог ничего с собой поделать — краешком сознания всё равно надеялся и верил, хоть надежда была такой же слабой, каким было мизерное расстояние между ними. Миша медленно теребил края жилетки, мимолётно касаясь пальцами груди Андрея, и смотрел куда-то сквозь. А так хотелось ощутить этот горячий, живой взгляд на себе, руки на себе…
Словно в очередной раз читая мысли, Миша замер и уставился глаза в глаза. В самой их глубине Андрей видел искорки, прятавшиеся за поганым туманом, по ту сторону которого они снова разговаривают обо всём, и нет между ними огромной пропасти последних лет. Где на Андрее действительно свет клином сошёлся.
— Не злись, Андрюш, — губ коснулось горячее дыхание, а Мишины руки нашли себе место на боках, совсем невесомо касаясь. — Я ж пытаюсь, ё-моё.
— Херово пытаешься.
— Ну, как получается.
Против воли изо рта вырвался смешок, и Миша его тут же подхватил. Не было никаких сил, да и желания удержаться от того, чтобы погладить его по заросшей щеке, будто случайно касаясь губ. Андрея обожгло изнутри, когда Миша робко коснулся губами большого пальца, а потом и вовсе потянулся вперёд.
И как это прекратить по своей воле? Как оттолкнуть Мишу прямо сейчас, сбежать, куда глаза глядят, и не целовать его в ответ? Целовать не жёстко, не страстно, а еле двигая губами, но в этих почти что подростковых поцелуях было столько жизни, столько огня, что Андрей снова положил огромный хуй на все свои планы. Только прижался ближе и надеялся, что Миша не заметит мокрых щёк.
Не нарк он, конечно. А с утра снова всё забудет, может, вообще пропадёт на неделю в своих героиновых мирах, а Андрею живи с этим дальше, запирая ещё один момент короткого счастья за семью замками.
***
Ноги отказывались подниматься по бесконечным ступеням, а глупое сердце било чечётку и грозило вылететь из груди. Кому здесь плохо-то ещё, если каждый шаг неожиданно даётся с таким трудом?
Знакомая дверь неумолимо приближалась — именно приближалась, и вовсе не Андрей сам шёл к ней. Вот бы вышла классная идея для песни, в меру жуткая, да и шуточек можно придумать всяких. Мол, дверь откроется, а из-за неё пиво польётся сразу в рот или вылетят отчаянно дерущиеся ковбои, как в том советском фильме, а за ними — дорогущая бутылка, звонко разбивающаяся о стену и раскрашивающая чистенький пол в медно-коричневый.
И почему его так размотало? В первый раз, что ли, увидит и рядом будет? Пожалуй, и в первый. В первый раз за столько лет, когда его действительно захотели видеть, без всякого «не говори Андрюхе, ладно?», «да чё ты, ё-моё, нормально всё», «не нарк я, видишь, бля?!», «ты жена мне или чё?».
Андрей даже не поверил сразу, когда поднял усталые глаза на Юрия Михайловича, тяжело держащегося за перила. Его взгляд всё ещё вводил в состояние шестнадцатилетнего хмырёныша, когда они с Мишкой закрывались в комнате с гитарой, и дверь распахивалась, а комнату озарял суровый тяжёлый взгляд. И словам верилось с трудом:
— Он тебя зовёт.
«Меня?» — так и хотелось заорать, но Андрей сдержался. Только сильнее стал мять несчастную сигаретную пачку, почти распотрошённую, и надеялся, что никто не заметил, как он подскочил со стула, едва его не уронив, и почти врезался в край стола. Судя по ни разу не тихому хмыку Лося, попытка обернулась провалом.
Под свой же громкий выдох Андрей наконец открыл дверь. Тишину комнаты нарушало лишь сопение с кровати. Эх, Миха, Миха… Он лежал, свернувшись в позе эмбриона, подмяв под себя одеяло, и еле заметно дёргался. Значит, всё ещё не так плохо: либо отпустило, либо…
Андрей осторожно присел на кровать — никакой реакции. Самому уже нещадно хотелось спать, сквозь неплотные шторы уже пробивалось майское солнце, напоминавшее, что они в этом доме не первый час — и даже не второй. Так и приехали с Мишей всей гурьбой, и никто даже не порывался разойтись, хотя Яша уже откровенно клевал носом, а Балу почти уснул на плече Пора, смотрящего в одну точку. В относительном сознании были только сам Андрей и Лось ещё. Так и развлекали друг друга тупыми шутками, чтобы окончательно не ёбнуться.
— Андрюх, — раздалось еле слышное, хриплым шёпотом, и Миша тут же закашлялся. Андрей потянулся было за бутылкой воды, но его неожиданно сильно дёрнули за руку: — Ты чё тут?
— Так сам позвал же… Отец сказал.
— Я ж не думал, что он серьёзно, — Миша заёрзал, безуспешно кутаясь в одеяло. Такой он был смешной, с торчащими отросшими волосами, и если бы не высохшие губы и болезненно тёмные круги под глазами, можно было бы представить, что они опять проснулись на какой-то хате, очухаются и продолжат кутёж где-то ещё.
— Скоро опять?.. — не закончил свой вопрос Андрей, наблюдая за своей рукой, которая против его воли потянулась к Мишиной голове. Хоть бы сейчас опять отпрянул и забухтел «чё ты тут с соплями своими», а не лежал безвольной куклой.
Миша снова удивил. Чуть подвинулся поближе к руке и заполошно вздохнул, сам потеревшись о ладонь, а потом и вовсе подполз наверх, зачем-то скупо чмокая в губы, а потом ещё раз. Ага, стадия бессознательных тисканий наступила, сразу вспомнились все поцелуи, когда…
Андрей одёрнул себя и поглубже задвинул вообще неуместные сейчас мысли, улёгся рядом, вплотную почти. Всё ещё мягкие волосы рассыпались под пальцами, а рваное дыхание щекотало подбородок. Сколько же всего, так старательно запрятанного за все эти годы за дверцей со знаком «Не входи, убьёт», всколыхнула внутри эта картина. Андрей повесил знак года три назад, когда всё зашло слишком далеко — слишком. Миша с привычной грацией слона в посудной лавке старательно вскрывал эту дверцу каждый грёбаный раз. Поддавалась она с трудом, иногда приоткрывалась, являя Мише миру то, что видеть ну никак не следовало. Андрей заботился о замках. Все эти годы заботился.
За дверцей до сих пор хранились все чопорные письма в армию, воспоминания о посиделках лишь вдвоём, ночёвки на неудобном диване или матрасе, вмещающим от силы одного, восхищённые взгляды, свои непотребные мысли, все невменозные поцелуи, объятия и будоражащие выдохи в шею. Пятнадцать лет почти собирал сокровищницу, нельзя так просто всё раздать. А сердце ныло и болело, грозясь снести дверь с петель с концами, когда Миша придвинулся ещё ближе и всхлипнул, стиснув зубы.
— Бля… Пизда, опять, — и тут же выгнулся, распахивая глаза, вцепился в Андрея со всей дури — опять синяки останутся.
Да хоть тысяча синяков, да пусть руку сломает, лишь бы отпустило быстрее. Особо не отдавая себе отчёта, Андрей навалился на Мишу сбоку, придавливая рукой и ногой к кровати, и тихонько запел первое, что пришло в голову. Очухавшись, Миша по-любому бы засрал в очередной раз несчастные забытые ботинки, но пока можно. Пока можно держать трепыхающееся тело в руках, пытаться отвлечь своим голосом и покрывать беспорядочными поцелуями бедовую макушку, молясь, чтобы не мучился так долго. Показалось, что на пересохших губах мелькнула тень улыбки, но Миша снова болезненно изогнулся и замычал.
***
— И… как Анфиса?
— Да не знаю. Чё ты спрашиваешь, интересно, бля, будто.
— Ну вообще-то…
— Знаю я, чё тебе интересно. Отъебись, не буду я больше за ней бегать.
Андрей хотел поверить. Хотел поверить, как и тысячу раз до этого, и ведь на самом деле верил. Обжигался, отправлялся на хер, забивал и не разговаривал. Правда, хуже жены, как сказал однажды Миша. Непонятно только, почему Андрея это никоим образом не задевало. Опять зашуршало что-то за дверцей, но замки снова прочные, одной неловкой фразой их не вскрыть.
А вот одним прикосновением вполне можно начать разносить: замки-то перевешанные по сто раз, держатся уже не так крепко.
Они остались на точке вдвоём. Миша всё ещё с трудом выуживал из себя аккорды, но сегодня, кажется, что-то наклюнулось. Андрей старательно не показывал своих восторгов, молясь, чтобы на лице не проступило ни одной эмоции. Чуть дыша, чтобы не спугнуть, ха-ха-ха.
На маленьком, сто раз прожжённом диване тоже не оставалось намёка на дистанцию. Андрей забился в уголок с тетрадкой. Стихи особо не шли, зато карандаш так и порхал над бумагой, рисуя выученные наизусть черты. Кажется, этот портрет уйдёт в другую тетрадку, где собраны все выражения этого неугомонного лица — красивого лица, чего уж кривить душой. Перед собой быть честным понемногу получалось, только нужно ли это кому? А Андрею уже ничего не нужно, только сидеть вот так, рядом, смотреть на Мишу с гитарой, в этой огромной растянутой футболке, полинялых бриджах и с обгрызанными ногтями — и любить…
Корявое гадкое слово посещало мысли всё чаще, и Андрей даже как-то смирился. Ну, любит он Мишу. Давно любит, не разлей вода же были с первого дня знакомства. Любовь была совсем другая, но тоже любовь. Ещё светлая, ничем не испорченная. Андрей тогда не понимал, почему мама так странно смотрела, когда он с неприкрытым восхищением рассказывал про нового друга и с этим же самым другом проводил почти всё свободное время, пока его ровесники девчонок охмуряли.
Снежным грязным комом любовь росла и перерождалась, росла под взглядами и прикосновениями, восторгами и благодарностью, терпела все ссоры и ругань, борьбу и ненависть, слёзы и горечь, и ей уже не было места за закрытой дверцей. Она рвалась наружу, рвалась отдаться в тёплые руки, так и замершие с гитарой, и остаться в них на то самое сопливое навсегда. Дверь грозилась сломаться под таким напором, и впервые Андрей никак этому не мешал.
Он снова посмотрел на Мишу, который уже давно не играл, и небрежно обронил:
— Пошли ко мне, пожрём чего-нибудь. Не ел же с самого утра.
— Опять в жену играешь, — Миша почесал нос, заправил прядь отросших волос за ухо, и тень улыбки скользнула на его лицо впервые за вечер. Андрей аж подвис немного, разглядывая и запоминая.
— Ага. Могу ещё поцеловать и к сердцу прижать, — язык мозгу не хозяин, когда рядом сидит его самая большая боль и огромное счастье — давно пора было это понять и принять.
— Не можешь.
Андрей уже подготовил аргументы, включающие пару самых пошлых шуток из своего арсенала, как чуть не задохнулся от такого простого:
— Иначе давно бы уже тупить перестал.
Тело приросло к дивану, и все слова застряли в горле. Вот сейчас на лице точно написано абсолютно всё. Миша засмеялся коротко, отложил гитару и подвинулся ближе, почти касаясь мизинцем напряжённого бедра. Все чувства сместились в эту самую точку, и Андрей поднял глаза на Мишу.
Тот смотрел в ответ с совершенно неприкрытой нежностью и печалью. Смотрел уже так сколько раз, на самом деле, но впервые во взгляде горела отчаянная решимость. Та, которой все эти годы не доставало самому Андрею.
— А сам чё?
Вместо голоса изо рта вырвалось сиплое карканье, даже стыдно стало на секунду. Мысли устроили лютый слэм, толкаясь и визжа, способность складывать буквы в слова временно покинула голову, и он терпеливо ждал. Миша как-то горестно вздохнул, закинул руку на спинку дивана, видимо, тоже собирая мысли в кучу, и наконец пробормотал:
— Боялся я. Хотя давно уже надо было… послать всё на хуй и себе хотя бы не пиздеть, что я… Да блять, в пизду.
Андрей не успел среагировать, как Миша схватил его за шею, притянул к себе и с жаром поцеловал. Ого, он уже и забыть успел, каково это: как сердце несётся вскачь, всё тело дрожит, а руки тянутся в ответ, и Андрей сделал наконец то, что запрещал себе все эти годы — зарылся пальцами в тёмные волосы, наклоняя голову и углубляя поцелуй. Уже не стесняясь, лизнул губы, а когда Миша вздохнул — юркнул языком в рот, совсем склеиваясь, спаиваясь, и удержал в себе позорный стон от горячей руки, которая совсем по-свойски погладила бедро.
Не было в голове ни салютов, ни слэмов больше, лишь блаженная пустота, и Андрей очнулся, только когда Миша повалил его на спину и почти упал сверху, протолкнув колено между ног. Тело прошибло такой яркой волной, что Андрей невольно отстранился, глядя на самую охрененную картину в своей жизни: нависающий над ним Миша, с горящими глазами, раздутыми ноздрями и растрёпанными волосами, так тяжело дышащий и раскрасневшийся. И как теперь писать стёбные стишки с ним в главной роли, когда тут раскинулось настоящее произведение искусства?
— Не пиздеть, что я тебя не люблю, — закончил свою мысль Миша, понемногу приходя в себя, но не отстраняясь. Только рассматривал без стеснения, что он тут натворил. Андрей представлял, как он сейчас выглядел, и засмеяться бы, но он лишь улыбнулся широко и пригладил Мишину вздыбленную чёлку.
— Я тоже тебя люблю. Тупоголовый мой.
Миша склонился и укусил его за нос, глупо улыбаясь, и с дверцы наконец упали последние замки.