Work Text:
Многое из того, что впоследствии называют великим замыслом, начинается как мелкая оплошность.
Автор неизвестен
1. Очи
Когда Грасса поглотили бурные воды реки, Очи ощутил не горе потери, которое должен бы почувствовать любой праведный христианин, а растерянность. С Грассом работалось просто и приятно: он всегда был энергичным и словоохотливым, и Очи было легко спрятать свои странности за его веселой болтовней, согласиться с его решениями и действовать по уставу гильдии, который Грасс, в отличие от Очи, мог прочитать.
Едва не сорвавшись следом с обвалившегося моста, и ступив на твердый берег, Очи вдруг осознал, что остался совершенно один, и идти ему некуда. Чувство было знакомым, хоть и старательно забытым. В город путь ему теперь заказан, родных у него, подкидыша, никогда не имелось, а друзья… Очи даже не был уверен, имел ли право ли считать таковым Грасса.
Мелькнула мысль: может, бросить все? Назваться другим именем, уйти на юг или на восток, в город побольше, затеряться среди тех, кто пришел на заработки из деревень… Конечно, будет нелегко: придется начать все заново, жить впроголодь и работать за гроши, поселиться в трущобах, за крепостными стенами. К этому не хотелось возвращаться, но иного пути, похоже, не было. Не искать же и правда странного монаха из городского аббатства, сведущего в движениях небесных тел, о котором говорил Грасс.
— Гааа!
Очи подпрыгнул и обернулся, выхватил нож.
— Га! Гаа-а!
Перед ним, совершенно не опасаясь ни клинка, ни резкого движения, стоял крупный белоснежный гусь с морковного цвета клювом и лапами. Он вытянул длинную шею и прихватил запястье ярким клювом, будто пробуя на вкус. Это отчего-то успокоило натянутые нервы: ну, полно! Гуся испугался! Из леса доносилось издевательское воронье карканье, словно даже дикая птица смеялась над ним.
— Откуда ты здесь? — обратился Очи к гусю. Гусь продолжал упорно щипать его руку, и Очи зачем-то продолжил: — Может, ты знаешь, где найти странного монаха, что знает о движениях звезд?
Гусь чуть повернул голову и внимательно посмотрел на него голубым глазом в окаймлении нежно-розового века. Он выглядел ошарашенным и слегка безумным, как, должно быть, и сам Очи. До чего же дошел: разговаривает с гусем так, будто тот понимает человеческую речь и может ответить! Любой, кто увидел бы это, наверняка счел бы Очи дураком или блаженным.
— Хотя о чем я? Не стоит думать о подобном сумасбродстве. Я должен избавиться от этого, — Очи показал гусю книгу с наблюдениями Грасса за Марсом и кулон, который получил от погибшего еретика, — и просто жить дальше как ни в чем не бывало. Так? Верно же?
— Га-а! — возразил гусь.
Он подошел к Очи ближе, несколько раз ткнул его морковным клювом в живот, а потом ловко ухватил ремешок кулона, вырвал из нетвердой хватки и, переваливаясь и гогоча, побежал прочь.
— Эй! Вернись! Стой! Это не твое, отдай!
Должно быть, недавние потрясения, голод и бессонная ночь ослабили Очи, иначе он никак не мог объяснить, почему почему он не смог догнать гуся, покуда тот не забежал в приоткрытые двери деревенской церкви и не пропал между рядов потертых скамеек.
2. Бадени
Святое Писание учило с добротой и терпением относиться ко всякой твари неразумной, ибо всякое живое существо есть творение Господа, и создано оно было с высшей целью. Бадени по мере сил исполнял сии наставления. Но если остротой ума и талантом к наукам он был одарен щедро, то терпения Всевышний отмерил ему сущие крохи. Посему Бадени полагал великой заслугой то, что не запустил в приоткрывшуюся дверь пустой чернильницей, а вместо этого сказал вполне спокойно:
— Грабовски, я же просил не беспокоить меня, покуда я в счетовой.
— Ох, простите, Бадени. К вам посетитель.
— Вы, должно быть, ошиблись. Я никого не жду.
— Нет-нет, я уверен. Он просит именно вас.
Удивительно, что кто-то из прихожан предпочел благожелательному до глупости Грабовски Бадени, который никогда приветливым нравом не отличался. Впрочем, в обязанности священнослужителя входила помощь невежественным крестьянам, посему отказ считался бы прямым нарушением устава. Следовало подчиниться.
В зале церкви и впрямь нашелся гость. Нездешний: высокий, статный, молодой — тогда как в деревне остались только скрюченные старики, ребятня да несколько вдов. Почти все мужчины перебрались в стремительно разрастающийся город: там и работы больше, и заработок лучше.
— Кто ты и что тебе от меня нужно?
Посетитель — здоровенная детина, косая сажень в плечах — ссутулился, переложил из руки в руку потрепанную книгу, и, заикаясь, сказал:
— З-здравствуйте! Я хотел бы отвести вас кое-куда и показать кое-какие ученые труды…
Кое-куда отвести, кое-что показать. Ха! Девок на сеновал — и то затейливей зовут. Совсем недалекий, видно. К тому же косноязычный.
Выглядел он подозрительно, вел себя странно и решительно никакого доверия не вызывал. К тому же от него исходил легко узнаваемый железистый запах крови. Что такой человек делал в деревенской глуши? Едва ли он оказался здесь случайно, да еще и в поисках вполне конкретного священнослужителя. Конечно, был шанс, что его привело сюда провидение или воля Божья, но гораздо вероятней выглядели иные версии. Например, что аббату надоели выходки Бадени, и, дабы не терзаться сомнениями о том, не склонился ли проблемный подопечный к ереси, аббат решил устранить его чужими руками. В монастыре частенько ходили сплетни о головорезах, тайно выполняющих для церкви неприятную работу.
— Стой где стоишь, — Бадени отступил на шаг и выставил перед собой ладонь. Внимательно, как мог, он наблюдал единственным подслеповатым глазом за реакцией собеседника. — От тебя за версту смердит кровью. Ты наемник?
Тот перечить не стал и даже извинился, потупив глаза. Либо он был хитрым обманщиком, либо наивным простофилей. Второй вариант выглядел предпочтительней. Бадени чуть расслабился, но решил не сбрасывать со счетов злой умысел. Между рядами ему почудилось движение. Неужто наемник явился не один, а Грабовски не заметил?
— Прежде чем продолжим, скажи мне одну вещь. То, что ты собираешься показать, изменит мою жизнь?
В воцарившейся тишине Бадени почудился странный звук: то ли клацанье, то ли топот, но слишком уж частый и неряшливый, словно не взрослого, а ребенка.
Наемник набычился, будто размышление над этим вопросом требовало напряжения всех сил — и телесных, и душевных — сдвинул густые брови и твердо ответил:
— Я не знаю.
Бадени был готов к безыскусной лжи, к наглому вранью, даже к попытке увести его силой. Но не к тому, что собеседник окажется круглым дураком.
Случившееся в следующий миг не мог предвидеть никто. По пустой церкви разнеслось громогласное гоготание, а сразу после из-за колонны, звонко шлепая по полу рыжими лапами, появился крупный белый гусь. На его длинную шею был, не иначе как шутки ради, надет кожаный шнурок с круглым кулоном, который болтался при каждом движении.
Изумление и возмущение от вторжения глупой птицы в святую обитель, которое испытал Бадени оказалось настолько сильно, что он, кажется, впервые за всю свою жизнь потерял дар речи.
Гусь же прошлепал к наемнику, раскрыл клюв, такой же яркий, как и лапы, и выхватил из рук книгу. Развернулся и, приглушенно гогоча, побежал с ней к Бадени, словно пернатый гонец. Выглядело это так странно и абсурдно, что какой-нибудь скучающий послушник мог, пожалуй, намалевать на полях особо скучной рукописи маргиналию с подобным сюжетом.
Подбежав, гусь принялся бить крыльями и тыкать книгой Бадени в живот, непрерывно гогоча. Крылья у него были сильными и под их удары попадать не хотелось, так что Бадени рассудил, что лучшее решение в сложившейся ситуации — отступить. Гусь принял отступление за бегство и бросился следом.
— Эй, отдай сюда!
Спохватившись, наемник тоже пустился в погоню, но уже за гусем. Видно, книга, которую он принес, была ему и впрямь важна. Так они и бежали: гусь за Бадени, наемник за гусем, а Бадени — прочь от безумной птицы и мыслей о том, как же его жизнь, что должна была стать одой его исключительным способностям и великим свершениям, превратилась в балаган.
3. Очи
В итоге под крики и ругань священника гуся удалось изловить и вынести из церкви, но он вывернулся из рук и убежал вместе с книгой. Хоть и жаль было терять единственное наследие Грасса, Очи дал птице уйти, посчитав случившееся знамением свыше. Он исполнил обещание как мог: нашел священника, (который, как оказалось, уже несколько лет не состоял при аббатстве), предложил ему ознакомиться с еретическими трактатами в тайнике, но был изгнан из Дома Божия да крепко обруган. Конечно, всякий знал, что братия — люди ученые, и им открыты такие тайны мироздания, о коих простой человек вроде Очи и знать не знает… Но кто бы мог подумать, что священники умеют так забористо браниться?
Пребывая в невольном восхищении, Очи побрел по пустой натоптанной дороге, что, как ему сказал второй, не ругачий священник, вела в деревню. Обычно церкви полагались в центре поселений, но эта отчего-то стояла на отшибе, а небольшое кладбище с аккуратными могилками пряталось за ней, как цыплята за наседкой. Деревенька же тянулась вдоль берега реки, ближе к тракту, крохотная и малолюдная. Она показалась Очи уютной и тихой после суетливого тесного города, где улочки порой становились такими узкими, что двое едва-едва могли разминуться. Тут же дворы стояли так далеко друг от друга, что между ними можно было поставить еще по одному, а то и больше! Изредка попадались покосившиеся, оставленные хозяевами домишки, и Очи на мгновение даже представил, что он возьмет да поселится в таком. Укроет крышу свежей соломой, подопрет косые стены, замажет глиной щели, и — чем черт не шутит? — останется жить. Тихое сонное место, куда едва ли сунутся инквизиторы в поисках пособника убитого при побеге еретика. Да они, наверное, и о существовании такого медвежьего угла не знают!
На покосившийся забор одного из таких домов вальяжно опустилась большая черная птица с переливчатым пером — Очи аж залюбовался. Птица встрепенулась, нахохлилась, взглянула будто бы прямо на него и принялась громко каркать, да так противно, что в ушах зазвенело. Все мысли о тихой жизни в деревенском домике согнало как сон поутру.
Не выйдет. Очи помотал головой. О чужаке пойдут разговоры. Кто таков? Откуда пришел? Нет-нет, да и доложит кто-нибудь куда следует: появился-де подозрительный, без скарба, без денег, зато с ножом. Уж не разбойник ли? Да и священник наверняка не станет молчать о его странной просьбе взглянуть на некие книги. Нет уж. Лучше поскорее добраться до крупного города, затеряться в трущобах, исчезнуть в людской толчее.
Жаль книгу Грасса, безумно жаль. И кулон еретика тоже. Но оно и к лучшему: ни к чему хорошему причастность к еретическим учениями привести не может. Должно быть, тот гусь оберегал его, как Грасс делал при жизни. А, может, это последняя воля покойника приняла такой причудливый облик? Гусь ведь и вправду вывел его прямиком к церкви, к тому самому монаху…
Размышления Очи прервали хлопки крыльев и недовольный пронзительный звук, что мог вырваться лишь из луженой гусиной глотки.
— Эй, ты! Постой! Погоди!
Очи обернулся. По деревенской дороге, густо поросшей по обочинам пыреем, за ним бежали двое: тот самый гусь и давешний священник, что умел ругаться так яростно и затейливо, что даже у него, наемника, уши запекло. Священник покраснел и запыхался, будто совсем отвык бегать, что, верно, так и было: зачем уважаемому духовному лицу куда-то торопиться, словно пастушенку или разносчику лепешек? Гусь шлепал чуть позади, шустро перебирая крепкими лапами, а раскрытые крылья хлопали знаменами, словно поддавая ветру в спину священника, чтоб бежал скорее.
— Ты!... А ну стой на месте!
Добежав, священник вцепился в рукав Очи, почти повиснув на нем, а гусь защипнул штанину и принялся теребить, крутя башкой. Священник дышал громко и тяжело, обливался потом так, что аж тонзура блестела: видать, погоня далась ему нелегко. Он пытался что-то сказать, но лишь неразборчиво хрипел.
— Вам бы отдышаться сначала, — заметил Очи.
На это священник так зло блеснул на него серым глазом, что рот сам собой закрылся.
— Наблюдения в этой книге… Они… Твои?
— Нет, это моего напарника, Грасса, — объяснил Очи, и зачем-то добавил: — Он умер.
— Не важно. Почему здесь нет отметок о попятном движении Марса?
— Каком-каком движении?
Священник закатил не закрытый повязкой глаз так выразительно, что Очи захотелось извиниться за свое невежество. И за свое существование заодно. Но все же, несмотря на явное раздражение, священник принялся объяснять ему, дремучему простолюдину, про то, чем планеты отличаются от звезд, и про особенности их движения, и про то, почему они называются так, а не иначе… В какой-то момент Очи осознал, что рассказ о небесных телах захватил его, вытеснив из головы тревоги о собственном безрадостном будущем.
— Так уж и быть, я взгляну на документы, о которых ты говорил. Но при одном условии: ты продолжишь наблюдение за Марсом.
Очи пытался возразить, что неграмотен, но священник отмахнулся от этих слов:
— Чтобы поставить точку на бумаге, много ума не нужно. Просто отметь, где будет находиться Марс относительно созвездий, нарисованных вот тут.
— Но я… Я не могу смотреть на небо!
Этот довод и вовсе был принят за шутку. Оставив Очи книгу и видавшую виды астролябию, священник небрежно попрощался и отправился назад, в обитель Божию, со всем возможным достоинством, видно считая, что его поручение будет непременно исполнено. Черная птица поднялась с забора и на почтенном расстоянии полетела следом за клириком, словно торопливый служка.
Так Очи и оказался под ночным небом на холме за деревней. Здесь, под осуждающим взглядом звезд, сомнения в правильности избранного пути одолели его с новой силой. И Грасс, и тот еретик, что спас жизнь Очи, оба мертвы, и, если Очи сейчас бросит все и уйдет, никто из живых не сможет его осудить. Любой, у кого есть голова на плечах, сбежал бы. От ереси следует держаться подальше, особенно когда она касается материй, простому человеку непонятных.
Исполинская тяжесть грехов всей его жизни давила на плечи. Небесные светила будто смотрели в упор, и взгляды их грозили расплющить Очи, продавить сквозь твердь земную и низвергнуть его нечистую душу в самое пекло адово.
— Не могу. Я сдаюсь.
Очи разжал руки, книга и астролябия упали в нескошенную траву.
— Га-а-а!
От неожиданности Очи вздрогнул. Давешний гусь — а Очи был уверен, что это все тот же гусь! — стоял рядом и вопросительно, наскольколько можно было судить по его чуть безумному круглому глазу, косился на Очи.
— Что ты тут делаешь в такой час?
Гуси — птицы умные, они отлично знают, когда можно покинуть родной двор, куда пойти пастись и к какому времени следует вернуться. К ним даже пастушков не приставляют, если в округе не водится лис или диких собак. Так почему же этот увязался за чужаком, вместо того, чтобы ночевать в деревне со своим стадом?
— Га-а! Га! Га-а-га! — ответил гусь и, немного пожевав край астролябии, поднял ее и протянул Очи.
— Хочешь, чтобы я попробовал снова?
— Га! — сказал гусь.
Быть может, он действительно был знамением свыше, или воплощением последнего желания друга, но Очи ощутил небывалую решимость придерживаться выбранного пути. Он исполнит данное Грассу обещание, и не даст трудам, за которые еретик отдал жизнь, истлеть в тайнике. Он заставит монаха взглянуть на них, а уже после — пойдет своей дорогой.
— Ну, хорошо! Будь по-твоему.
5. Бадени
Бадени не рассчитывал, что наемник вернется. Слишком ошарашенным он выглядел, когда Бадени распорядился продолжать наблюдения. Должно быть, рассчитывал всучить ему эти свои подозрительные документы и исчезнуть подобру-поздорову, оставив Бадени разбираться самому. Нет уж, так не пойдет!
Наемник в последнюю их встречу казался дерганым и нервным. Наверное, решил, что риск того не стоит и уже отправился в город на поиски клиентов для своего кровавого ремесла. Ну и пусть катится ко всем чертям!
С такими мыслями Бадени открыл утром двери церкви, рассчитывая начать новый день без тревог и пустой надежды на перемены в его размеренном, тягостном служении. И увидел на крыльце странную картину: наемник, тот самый, что по его представлениям должен бы быть на полпути в город, сидел на крыльце и скармливал гусю зеленую лепешку из гороховой муки. Отщипывал понемногу и попеременно закидывал кусочки то себе в рот, то в бездонную пасть наглой птицы.
— Вы почти на одно лицо: у обоих носы горбатые.
Наемник обернулся, а гусь, улучшив момент, выхватил остатки лепешки у него из рук, и бодро пошлепал к старой бадье, в которой собиралась дождевая вода, чтобы вымочить в ней свою добычу.
— Д-доброго утра. Я принес наблюдения, вот. Этого достаточно?
Судя по бледности щек и теням под глазами, наемник не спал всю ночь. Впрочем, наблюдения и впрямь были хороши и точны до скрупулезности. Должно быть, зрение у этого человека было отменное, не то что у самого Бадени.
— Ладно. Можешь показать труды, о которых говорил.
— Они не здесь.
— А где?
— В цисте, в лесу. Я провожу вас.
— И долго до них добираться?
Наемник пожал плечами:
— Пару часов или около того.
Бадени вздохнул. И зачем он в это ввязывается? Этот верзила запросто уведет его в лес, да там и прикопает, никто не найдет. Едва ли кто-то вообще будет искать.
— Решено. Тогда выйдем на закате. Не хочу, чтобы мое отсутствие заметили. Но тебе придется вести меня, мое зрение таково, что в темноте я почти ничего не вижу. Будешь моими глазами.
Наемник аж подскочил, хотел поклониться, но запнулся о ступеньку и только чудом не упал, простофиля.
— М-можете на меня положиться, господин Бадени!
— Откуда ты узнал мое имя?
— Господин Грабовски сказал.
Простофиля, как есть. Что один, что другой.
— Как там тебя зовут?
— Га-а!
Поглотив свою добычу, гусь явился за добавкой и его это, очевидно, волновало куда больше, чем риски, на которые Бадени пришлось пойти ради сомнительного предприятия.
— Я не с тобой разговариваю.
— Га-а! — не унимался тот.
Наемник бесстрашно сцапал гуся и закрыл его клюв ладонью, что в целом не слишком-то помогло: птица будто бы гудела всем телом, так что звук стал глуше, но остался таким же громогласным.
— Я Очи, господин. А его имени я не знаю. Хотя… не уверен, что у гусей они вообще бывают. Может, Воцлав? Как по-вашему, он похож на Воцлава?
На это гусь вывернул клюв из хватки Очи и возмущенно прогудел:
— Га-а-а!
Верно, у Господа был нескончаемый запас шуток. И одна из них сейчас стояла на церковном крыльце перед Бадени и обнимала гуся.
6. Очи
Дорога к цисту заняла будто бы меньше времен, чем помнил Очи. Возможно, дело было в том, что когда идешь по знакомому пути второй раз, он всегда кажется короче, чем в первый, а может, сыграло роль ощутимое нетерпение господина Бадени, который шел позади, держась за плечо Очи, и понукал его как старого мерина.
— Ну, чего встал?
Они остановились на поляне, редко поросшей старыми соснами. На два человеческих роста от земли стволы были совсем голыми, зато выше — так часто усеяны ветками, что в их тени почти ничего не росло, кроме густого папоротника, а земля была устлана толстым слоем старой хвои. Где-то наверху, скрытые от глаз пышными кронам, перлетали с ветки на ветку лесные птахи, бегали белки, выстукивал дробь дятел, и даже мерзко гаркала какая-то птица.
— Честно говоря, я не помню точно, в какую сторону идти отсюда.
Не успел он закончить фразу, как из зарослей папоротника вынырнула белая голова на длинной шее, а по лесу пронеслось протяжное “Га-а-а!”.
— Воцлав? А ты здесь откуда?
Гусь посмотрел на Очи с укоризной и, еще раз коротко прогудев, пошел прочь, время от времени оглядываясь на людей, словно провожатый.
— Мы же не будем искать в лесу научные трактаты, следуя за гусем?
Очи лишь пожал плечами.
— Мне кажется, нам сюда.
И правда: стоило им выбраться из зарослей папоротника, как они оказались у каменного циста, на котором, как на постаменте, стоял, раскинув крылья, гусь, и в лунном свете его белоснежное оперение источало почти мистическое сияние.
От этой картины душу наполняло благоговение и восхищение, Очи даже захотелось помолиться. Но у господина Бадени таких возвышенных чувств, очевидно, не возникло: он замахал руками, прогоняя гуся, и тот, с явной неохотой, покинул свой пьедестал.
— Кыш, кыш отсюда! Вот же назойливый… Эй, ты! Открой.
Очи сдвинул тяжелую крышку, вытащил несколько свитков и зашитых в грубые переплеты тетрадей, на которые указал священник, и принялся ждать, пока тот осматривал записи под тусклым светом свечи, то приближая, то отводя от глаза линзу. Тянулись минуты, и Очи все больше одолевали сомнения: а стоило ли приводить к цисту этого человека? А если эти бумаги — лишь вздор и пустая трата времени? Или хуже: и впрямь опасная ересь?
Кто-то дернул за штанину, и Очи едва не подпрыгнул от испуга, но это оказался Воцлав. Гусь боднул башкой ногу, словно подбадривая, и перевел взгляд на поглощенного чтением священника.
С каждым отложенным пергаментом Очи становилось все волнительней в ожидании вердикта, словно это его, а не таинственные труды оценивал строгий ученый судья. Тот все скользил измазанными в чернилах пальцами по строкам и не спешил делиться мыслями.
— Хах!
— Что там такое? — не выдержал Очи, — Эти труды изменят вашу жизнь?
— Нет, — ответил священник, и у Очи ухнуло сердце, — Содержимое этого циста способно изменить наше представление о вселенной.
И после этих торжественных слов священника вырвало.
Конечно, он объяснил это тем, что тело таким образом извергло из себя годы заблуждений и лжи, которой кормила его церковь, но на обратном пути, слушая вдохновенные объяснения о взаимосвязи мира небесного и земного, Очи на всякий случай поддерживал господина Бадени под руку. Странный народ эти ученые, кто знает, как может сказаться на их здоровье чтение еретических учений! Тот шел вперед, кажется вовсе не глядя под ноги, напрочь забыв о своей слепоте, и Очи понял, что не сможет оставить его и уйти так скоро, как намеревался.
Воцлав маячил впереди на тропе белым призраком и время от времени останавливался, чтобы оглянуться на них, будто проверял, не сбились ли глупые люди с пути.
7. Бадени
Гуси — посланники Ада, творения самого Сатаны, врага рода человеческого! Бадени был уверен в этом. Потому что иначе объяснить происходящее не удавалось.
Воскресная служба проходила вполне благопристойно: в церкви собралась немногочисленная паства, все вовремя крестились, повторяли нужные слова за Грабовски и никто даже не кашлял, не кряхтел и не сопел что удивляло, учитывая преклонный возраст большей части прихожан. Святость мессы была соблюдена, и это радостное обстоятельство нагоняло на Бадени скуку, да такую тянучую и неприятную, что взгляд исподволь начал бродить по гобеленам и редким скульптурам, которыми была украшена церковь. Уста сами повторяли заученные строки, поддерживая голос Грабовски, а глаз рассматривал тонкую резьбу складок ткани в плаще статуи Богоматери.
Сие изваяние, некогда присланное епископу их епархии в знак величайшего почтения, было спешно удалено с глаз, когда отношения с дарителем испортились, и так оказалось в деревенской церкви. Ссыльная Богоматерь была прекрасна: резчик с тщанием изобразил ниспадающие одежды, сложенные в молитве нежные руки, одухотворенное лицо и пушистые белые крылья…
Крылья?
Бадени прервал пение.
Крыльев у статуи девы Марии прежде не было.
Они встрепенулись, взмахнули пару раз и сложились, обняв плечи скульптуры. Из-за статуи послышался скрежет, с которым когти скользят по дереву, а потом донеслось приглушенное гудение.
— Эта зловредная птица! — прошипел Бадени.
Прихожане заозирались, пытаясь понять, куда он смотрит, и, увидев белые крылья, вразнобой принялись креститься.
— Господи помилуй! Да это же ангел небесный!
— У статуи крыла выросли! Крыла!
— Знамение свыше!
Зашептались, заохали суеверные старики, принялись вразнобой читать те куцые молитвы, что сумели выучить, да неистово креститься. Некоторые падали ниц и принимались биться лбом о пол, иные их удерживали, но все равно смотрели на крылатую статую во все глаза. А крылья то раскрывались, то складывались, обнимая резную фигуру белоснежным плащом.
Будь Бадени глупее, слепее и восторженней, он бы и сам, может, принял бы увиденное за мистерию, явленную высшими силами, за ниспосланный небесами знак особого расположения. Но Бадени слишком хорошо знал, что чудес не бывает, да и небеса его не жаловали. Посему он громко объявил, что служба окончена и всем следует выметаться прочь из церкви, поскольку у них с Грабовски на сегодня еще невпроворот работы по спасению грешных душ местных дураков.
Крестьяне, разумеется, разворчались, но Грабовски удалось их успокоить и с миром выдворить наружу, пока Бадени ходил за лестницей и пристраивал ее к нише, чтобы забраться туда и вытащить богохульную птицу. От одной лишь мысли о необходимости приблизиться к шипящему чудовищу становилось не по себе. Пришлось вспомнить о долге, вознести молитву Святому Духу и осторожно, крепко держась за края ниши, взобраться на карниз перед ней. Мощеный камнем пол с такой высоты казался далеким, как воспоминания о мирской жизни. Упади с такой высоты — костей не соберешь.
— Перемени нашу тревогу в спокойствие и упование, перемени наш страх в непреклонную веру…
Бадени не сомневался, что выйдет из схватки с гусем победителем. Не без потерь, но к царапинам от когтей и синякам от щипков горбатого клюва он был готов. К удивлению, гусь радостно загудел, увидев его, и легко дался в руки, зацепившись за плечо длинной шеей, словно крюком.
Перехватив свою ношу под пернатый зад одной рукой, Бадени принялся осторожно спускаться, не прекращая читать священные строки. Гусь погакивал в такт и сучил в воздухе когтистыми лапами. Когда лицо Богородицы оказалось напротив лица Бадени, он заметил, что время не пощадило святой лик: в промасленном дереве прямо поперек носа, пролегла тонкая трещина, которая обещала рассохнуться со временем и превращаться в подобие шрама от пореза. Едва ли кто-то мог заметить этот изъян, стоя внизу, так что для деревенских Богородица по-прежнему была прекрасна.
Стоило спуститься со стремянки и ощутить неподвижную твердь под ногами, как гусь решил, что слишком долго пребывал в бездействии, забрыкался и спрыгнул, приземлившись удивительно ловко для такой крупной птицы. Гакнул так громко, что на миг аж уши заложило, да понесся к выходу.
— Это уже слишком, — процедил Бадени. — Пора разобраться с этой злобной птицей раз и навсегда!
— Ну что вы, Бадени, — вступился Грабовски. — Может, это происшествие было знамением? Благословением нашей скромной обители. Бывало и такое, что гусь вел добрых людей в поход на защиту Гроба Господня!
Порой Бадени сложно было поверить в то, насколько простодушен и доверчив был этот человек. Подобные байки о гусях, козах и прочих грязных тварях и впрямь гуляли в народе, вызывая волнения и передаваясь из уст в уста словно доказательство того, что воля Всевышнего может воплотиться в любом Его создании, даже в самом низком и скудоумном. Возможно, так крестьянам, чьей судьбой был тяжелый труд и лишения, проще было смириться со своей участью.
— И что же, хотите уподобится Петру Амьенскому и возглавить грабежи и погромы в домах иноверцев, прикрываясь великой миссией? — прошипел Бадени не хуже гуся. — Тогда бегите, догоняйте ваше дряхлое войско, берите с собой этого нахальную птицу, и пусть ваши последователи ощипают ее наголо, как того мула, на котором ездил Петр!
При упоминании имени отшельника, некогда посеявшего смуту среди глупой черни, Грабовски ощутимо побледнел, видно, вспомнив таки, откуда ему ведомы истории о крестовом походе, который возглавлял гусь.
— Ох, я не это хотел сказать, — Грабовски потеребил четки на поясе, зашептал беззвучно псалом и, будто вспомнив что-то, вдруг воскликнул: — Предвестник!
— Что, простите?
— Вы правы, бадени, в том, что Святой дух не станет вселяться в столь низкое создание, как зверь или птица и уподобляться им. Даже мысль об этом оскорбительна, — Грабовски удрученно покачал головой. — Однако, но он может послать предвестника под видом создания, что укажет путь истинный, а после исчезнет. Как голубка, что указала Ною путь к Араратским горам!
У Бадени не было сил спорить о толковании Писания. К тому же Грабовский представлялся ему совершенно негодным в собеседники для этой цели. И все же тот упорно продолжал свою мысль.
— Вдруг этого гуся послали дабы возродить вашу веру и указать вам на ваше предназначение?
— Почему же на мое? Птица часто бывает в церкви, посему могла прийти и за вами, — мстительно вывел Бадени.
На это Грабовски ответил весьма резонное:
— Он прибыл вместе с тем наемником, что искал вас.
— Так, может, гусь ведет не меня, а наемника?
— Тогда бы он не явился сюда сегодня. Гусь бегает между вами с тем юношей словно посыльный между возлюбленными. Я уверен, всевышний переплел ваши с ним земные пути, и, раз уж так сталось, что вы сами недостаточно проницательны, чтобы понять это, послал вам на помощь эту птицу!
Бадени открыл было рот, чтобы возразить, но от возмущения не нашел слов. И такой человек величает себя слугой Господа!
— Неужто вам нечего возразить? — будто бы ехидно переспросил Грабовски. Хотя бред, конечно, этому простаку ехидство неведомо.
— Один персидский ученый муж советовал не спорить с дураками, чтобы не тратить время понапрасну.
По блеску в глазах Грабовски было ясно: он вовсе не считает себя дураком. Впрочем, переубеждать его в этом Бадени не собирался, как и обдумывать всерьез те глупости, о которых он говорил. Вздор! Следовало поставить точку в этом разговоре.
— Я собираюсь найти этого гуся, — провозгласил Бадени, — и сделать из него начинку для мясного пирога.
Осуществить это оказалось куда сложнее, чем сказать. Гусь будто специально ждал его у церковного крыльца, ощипывая нежную траву, что проросла у тропинки, ведущей в деревню, срывая пушистые головки одуванчиков и перемалывая их зубастым клювом. Казалось, гусю не было до Бадени никакого дела: трава занимала его куда больше. Но стоило сделать шаг в его сторону, как он делал два шага прочь.
Гусь издевался над ним, приманивая и убегая, стоило Бадени дотянуться до него.
— Бигос на гусе будет сытным, — зло шипел Бадени, преодолевая очередной холм. Он и не заметил, как вышел за пределы деревни, увлеченный охотой, и дошел до старого сарая, куда поручил Очи перенести материалы для исследований.
Солнце клонилось к закату, воздух успел остыть, так что пальцы щипало холодом. Над головой, едва не задев крылом тонзуру, промчалась черная птица, издевательски крича сиплым скрипучим голосом, словно явилась прямиком из преисподней, чтобы посмеяться над его неуклюжими потугами.
— Ах ты, демон!
Балени погрозил птице кулаком, но той, очевидно, было все равно: она невозмутимо опустилась на конек крыши и принялась чистить перья. Гусь же и вовсе испарился, словно научился летать, хоть это и было бы смешно, учитывая его грузное жирное тело.
Раз завела кривая, стоило хотя бы проверить, как добросовестно Очи выполняет порученное дело.
— Господин Бадени?
Легок на помине! Очи появился из-за угла сарая, растрепанный, в распахнутой рубахе, а у него на руках, удобно обвив могучую шею, устроился гусь.
— Ты… Откуда он у тебя?
— Воцлав? Сам прибежал только что. Наверное, за вами увязался.
Широкая рука наемника любовно гладила гусиную шею, и Бадени поспешил отвести взгляд. Отчего-то ему стало не по себе от этого зрелища.
— Скорее уж я за ним, — буркнул он. — Эта зловредная птица едва не своротила статую Богородицы на воскресной службе. Его бы за это на рагу пустить — и поделом.
— Ох, это скверно. Но я уверен, Воцлав не хотел ничего дурного!
Смешно было видеть, как рьяно наемник защищает гуся, хотя обычно перед Бадени заикался и опускал глаза.
— Хотел или не хотел — не важно. От него слишком много хлопот. Завтра же следует найти его хозяев и наказать не выпускать со двора, чтобы впредь не чинил бесчинства. Зарубить бы его на мясо!
Очи словно погрустнел, но перечить не стал. Только запустил руку в белый пух, куда-то под крыло, и кивнул.
— Как скажете. Только рубить не надо, он славный.
— Очень сомневаюсь. Гуси — злобные твари, — с убеждением сказал Бадени. Ему бы на этом остановиться, но черт его за язык дернул добавить: — В детстве каждый раз, когда я проходил по двору к конюшням, свора этих богомерзких созданий вылетала на меня из-за угла, словно поджидали.
— Вот как.
Смущенный своим неуместным откровением, он хотел уже уйти, но Очи вдруг перехватил гуся одной рукой, а другой потянул Бадени за запястье.
— Гуси только кажутся грозными. На самом деле они очень хорошие, и пух у них нежный. Вот…
Его пальцы обвили ладонь и мягко потянули к боку гуся и дальше — под крыло, в густоту гусиного подпёрка. Там и впрямь было мягко и тепло, словно под толстой периной. Гусь не возражал, и будто бы притих, чувствуя интимность момента.
— У вас руки холодные, — заметил Очи, и у Бадени мелькнула мысль о том, что их лица находятся непозволительно близко друг к другу. И тут же исчезла. Потому что под гусиным крылом и правда было тепло и мягко, а руки у него всегда мерзли.
8. Очи
Поиски хозяев гуся ничего не дали. Они с господином Бадени обошли каждый двор, и везде спрашивали, не терял ли кто птицу, но, как оказалось, мало кто в деревне держал гусей, а кто и держал, у тех они были серые и плешивые, не чета белокрылому красавцу Воцлаву.
Тот шлепал следом, время от времени дергая Очи за штанину и выпрашивая то кусочек лепешки, то яблоко с дерева. Яблок тут было много, в брошенных хозяйствах разрослась дичка, которую местные брезговали собирать — мороки больше, чем пользы — зато гусь трескал мелкие красноватые яблочки за милую душу. Господин Бадени попробовал одно такое и скривился: кисло и вязко, никакой сладости, а вот гусю понравилось.
На яблоню слетела откуда-то черная птица с длинным узким клювом, и принялась обкусывать дичку и скидывать на землю, словно бы специально целясь в стоящих внизу людей.
— Ах ты, лысая ворона! — не выдержал господин Бадени, и, совершенно неподобающе своему положению духовного лица, бросил в птицу яблоко. Не попал.
— Это не ворона, это грач, — заметил Очи. — По осени убирают пашню, вот они и прилетают. А клювы у взрослых грачей все такие. Чтобы в земле рыться удобней было.
— Я думал, он просто плешивый.
Грач скинул еще одно яблоко, и Очи лишь чудом удалось отбить его до того, как оно попало прямо по тонзуре.
— Что будете делать дальше?
— Из этого чучело сделаю. А гуся на рагу пущу, — пробормотал Бадени, — пухом подушку наблю, а перья на письмо выдергаю.
— Вы уж извините, но такого позволить я не могу, — Очи даже встал поближе к Бадени, чтобы тот не дотянулся до гуся, словно священник мог осуществить свой план прямо сейчас.
— Тогда и не спрашивай.
— Я спрашивал про книги. Снова спрячем в цист, когда прочтете?
Они стояли под яблоней на заднем дворе опустевшего хозяйства, и вокруг не было ни души, но Очи все равно понизил голос до шепота, и Бадени вслед на зим.
— Я продолжу исследования. Для этого мне нужны хроники, наблюдения за многие годы. Такие есть у графа Пяста. Нужно только найти способ их раздобыть.
Способ нашелся очень быстро: во время первого же их похода в город гусь схватил за подол девчушку по имени Иоланта, и не отпускал ее, покуда та не призналась, что работает в библиотеке при университете. По тому, как у господина Бадени загорелись глаза, Очи понял: он никогда не отправит Воцлава на рагу и перья, ведь он нашел то, что Бадени искал.
Но еще удивительней стало то, что Иоланта согласилась научить Очи чтению и письму. Прежде о таком он и помыслить не мог.
Время шло, исследования господина Бадени продвигались, а Очи пришла в голову дерзкая мысль написать о том, как изменилась его жизнь, увековечив свою историю на бумаге.
Казалось, их путь освещает сам Господь, а проводником служит белоснежный гусь по имени Воцлав. Только крупный иссиня-черный грач, что тоже повадился сидеть на крыше сарая, будто бы смеялся над их потугами сиплым скрипучим голосом.
9. Бадени
Сарай горел удивительно ярко для такой старой и хлипкой постройки. Бадени вообще казалось, что в его стенах дыр больше, чем досок, но вот поди ж ты: полыхал белым пламенем, так что смотреть больно.
А больно и правда было. Жало за ребрами тоской по месяцам изысканий, что сейчас поглощал жадный огонь. Кто бы мог подумать! Они с Очи прятались, скрывали то, что Бадени разрабатывает гелиоцентрическую модель, подготавливали пути побега и опасались быть пойманными инквизицией, а в итоге труд, который должен был сделать Бадени великим, уничтожила молния. Простая случайность или воля божья?
Не важно. Бадени уже доказал модель однажды, и сможет сделать это еще раз. Разумеется, понадобится время и новые данные… Но он и так думал о том, чтобы уехать. В Вену или, может, в Болонью? Чем черт не шутит! Если у него будет достаточно времени и верный напарник рядом, все возможно.
— Моя книга, — прошептал Очи, не отрываясь глядя в огонь, — Я так хотел показать ее вам…
По его лицу струилась вода: хляби небесные разверзлись, словно желая помочь потушить пожар.
— Ну полно, — Бадени нашел широкую горячую ладонь Очи, и ощутил, что того бьет дрожь от нервного потрясения. Кто бы мог подумать, что в этом грубом человеке живет нежная душа писателя. Должно быть, для него потерять первый труд своего пера было сродни потери ребенка. — Ты напишешь новую. Клянусь, с твоим дурным упорством ты способен написать еще не одну книгу, и они точно будут больше шестидесяти страниц.
Очи оторвал взгляд от затухающего огня и обернулся к нему в немым вопросом.
— Я читал, — нехотя признался Бадени, и, вздохнув, добавил: — Твой слог груб, языка ты совсем не чувствуешь и учености тебе недостает ужасно, но… В твоих строках есть вдохновение.
Сполохи догорающего огня и далеких молний играли на лице Очи, и Бадени страшно захотелось утешить его поцелуем. И себя заодно. Он ведь тоже пострадал.
— А где Воцлав? — вдруг встрепенулся Очи.
— Полетел в сторону реки, когда началась буря, — махнул рукой Бадени. Вот же глупая птица, мешается даже когда ее нет рядом! — Должно быть, грома испугался.
Очи с надеждой посмотрел за сплошную пелену дождя.
— Надеюсь, он вернется.
— Обязательно.
Пришлось брать дело в свои руки: дернуть за распущенные волосы, чуть привстать на цыпочки и нарушить монашеские обеты и закон божий, прижав свои уста к устам другого мужчины.
Никакой помощи от этого дурака, только гусей обнимать горазд. Хотя, справедливости ради, Бадени в объятьях Очи заключил с куда большей страстью, чем гуся.
10. Кроули и Азирафаэль
Если бы кто-нибудь увидел, как разговаривают гусь и грач, то он, вероятно, решил бы, что слишком много выпил. Если бы это был монах, то он наверняка бы помолился, а позже — запечатлел эту картину на полях какой-нибудь рукописи. Будь это трубадур, он бы написал бы злой и остроумный шванк, если родом из германских земель, или фаблио, если из французских…
Но у этого разговора не имелось свидетелей, потому что единственные люди поблизости были увлечены тем, что рылись в еще теплой золе в поисках остатков своей прежней жизни.
— Не слишком ли это было жестоко? — спросил гусь, и его речь совершенно не походила на то, что ожидаешь услышать от домашней птицы.
— Он назвал меня лысой вороной, — прошипел в ответ грач. — А тебя назвали Воцлав. Тебе ужасно не подходит!
— Думаешь? Мне кажется, я похож на Воцлава.
— В глазах того доминиканца ты был похож на рагу!
— О, Кроули, не будь таким мелочным!
Гусь вздохнул и пошевелил крылом так, будто собирался поправить очки, хотя, разумеется, никаких очков на нем не было.
— И всё же, вот так, молнией…
— Ох, ну что ты нудишь, ангел? Разве не ради этого все затевалось? Их труды все равно должны были сгореть! Вместе с ними, между прочим. Месяцем раньше, месяцем позже — какая разница?
— Признаться, меня это слегка беспокоит. Ты уверен, что мы не нарушили Замысел?
Грач усмехнулся, хоть с птичьей мимикой это было непросто. Но этот грач и не был птицей в традиционном смысле слова, так что подобные ограничения его не касались.
— Похищением парочки книг, которые все равно должны были стать пеплом? Сомневаюсь. В конце концов, наша небольшая проказа никак не скажется на будущем, я тебя уверяю. Разница лишь в том, что ты сможешь прочитать ту самую книгу, с которой носился в двадцатых, но теперь у тебя будет не шесть страниц, а все шестьдесят. Считай, что это мой тебе подарок.
Гусь вздохнул и протянул крыло грачу, словно пытаясь положить руку на плечо.
— Спасибо! Ох, я был очарован этой грубой непосредственностью. Читать строки, написанные человеком, так стремящимся к познанию, но не отягощенного рамками традиционного для своего времени образования по-настоящему волнительно, друг мой!
Грач пожал плечами.
— В данном случае я предпочитаю труд авторства доминиканца, он весьма умен. К тому же, ты знаешь, гордыня всегда была моим любимым пороком.
Двое на пепелище, похоже, ничего толком не смогли найти, и теперь просто сидели на большом булыжнике, прижавшись друг к другу, чтобы согреться, и устало смотрели на разгорающийся рассвет.
— Кстати, — грач щелкнул клювом и легко высек искру, из дымка от которой появилась небольшая книга в тисненой серебром обложке. — Думаю, это можно считать бонусом для твоей коллекции. Дневник того графа, что предоставим им доступ к наблюдениям.
— Разве он не должен был сыграть роль в этой истории? — с сомнением спросил гусь.
Грач отмахнулся:
— Да брось! Я подобрал ее в траве у садовой дорожки. Держу пари, если бы не я, она бы пролежала там вечно. Пойдешь прощаться с ними?
Гусь покачал головой:
— Нам пора.
Они растаяли с утренним туманом, но упустили из виду то, что именно этот дневник должен был послужить причиной всех злоключений, что случились с Бадени, Очи и Иолантой. Его должен был найти отец Грабовски и передать инквизиторам, которые бы заинтересовались идеями, противоречащими церковным канонам, и вышли на след пары еретиков, что, разумеется, не могло закончиться благополучно ни для них, ни для их трудов… Но дневник был принят в качестве подарка, и занял свое место на полке в одном маленьком снаружи и большом внутри книжном магазинчике.
В результате Болонья приобрела нового блестящего преподавателя, таинственный писатель из народа выпустил далеко не одну книгу, наполненную бесконечным любопытством к миру и вдохновением, теория согласно которой Земля движется вокруг Солнца, захватил умы людей на несколько десятилетий раньше, а один ангел и один демон изо всех сил делали вид, что все идет именно так, как было изначально задумано, и они, конечно же, не имею к этому совершенно никакого отношения.
Но это уже совершенно другая история.